Фридрих Незнанский.

Семейное дело

(страница 3 из 28)

скачать книгу бесплатно

И тогда потребовались транквилизаторы…

Нинель Петровна думала, что худшего кошмара, чем опознание, ей в жизни уже не грозит и что череда самых тягостных вдовьих обязанностей подходит к концу. Ничего подобного: после отпевания и похорон предстояло еще возвращение в их квартиру – большую, четырехкомнатную, в районе Трубной площади. Эту квартиру, купленную в одном из отреставрированных и перепланированных дореволюционных домов на волне самых высоких заработков, Нинель Петровна считала все-таки не самой удобной для своей большой семьи: ей не нравилось, что Родион и Таня, уже вовсю осознающие свою разнополость и вступающие в подростковый возраст, спят и переодеваются в одной комнате. Но близнецы в один голос возражали против подселения к ним младшего брата, а они с мужем, поскольку считали себя слишком молодыми, не хотели брать дочь к себе. Четвертую же комнату Николай, едва въехал в квартиру, превратил в свою мастерскую, и это было святое, на нее никто не посягал. «Теперь отправлю Таньку ночевать в студию», – мельком подумала Нинель Петровна, и эта мысль родила новый шок: что это за ужас, что за гадость – решать жилищные проблемы одних членов семьи за счет смерти других! «Мертвым не нужна никакая жилплощадь, кроме ограниченной площади гроба», – сказала себе Нинель Петровна, и ей захотелось разрыдаться.

Спокойно! Предстояли еще поминки.

Ее подруги и жены многочисленных Колиных друзей сделали все, чтобы освободить вдову от хозяйственных хлопот, но Нинель Петровна, пытаясь хоть чем-то занять себя, носилась из кухни в комнату, то поглядывая на плиту, то помогая накрывать на стол. Она отдавала себе отчет в том, что пристойнее было бы не суетиться, а молча посидеть, побыть рядом с детьми, постараться утешить их в колоссальной потере… Но как раз этого-то она и боялась. У младших, двенадцатилетнего Родиона и десятилетней Тани, с той страшной минуты, когда она им сказала, что папы больше нет, глаза были на мокром месте, и Нинель Петровна опасалась, что, если их приласкать, они разрыдаются и тем нарушат хрупкое равновесие, установившееся после похорон. А старшие, студенты Кирилл и Ростислав, давно уже душевно отдалились от родителей… Да и были ли они к ним когда-нибудь близки? Братья-близнецы всегда предпочитали обществу родителей – общество друг друга, что вызывало немало трудностей. Стоило огромных усилий научить их разговаривать по-человечески, потому что они с пеленок изобрели собственный тайный язык, состоявший из жестов, гримас, каких-то причудливых младенческих слов…

Стоит ли сейчас навязываться к ним с сочувствием? Эти долговязые здоровилы не умеют выражать свои чувства, но они подавлены. Видно невооруженным глазом: хмурое выражение одинаковых голубых глаз, преждевременная морщинка меж густых прямых («соболиных» – в бабушку) бровей… Какое это все-таки чудо: два человека, а лицо одно! Нет, близнецы у нее замечательные: учатся в университете, унаследовали талант отца.

Родик, младший сын, граффити пока не увлекся, но в школе его хвалят: светлый, солнечный мальчик, лицо класса.

Танечка – бедняжка… такая некрасивая, вдобавок с врожденным дефектом… Ей тем более нужна мама; если папы не стало, без мамы Танечка просто погибнет.

Нет, расхожее утешение несет в себе истину: Нинель Петровна должна жить ради детей. Ради таких детей стоит жить.

Опасения не оправдались: дети, даже младшие, вели себя выдержанно, и Нинель Петровна слегка успокоилась. Поминки катились по раз и навсегда установленному распорядку. Пили, не чокаясь, вслух вспоминали достоинства человека, навсегда покинувшего здешний мир. Одни упирали на то, что покойный был замечательным райтером, создававшим монументальные произведения на полотне серых стен; другие (в основном прибившиеся к Коле за последние пять лет) восторгались тем, каким он был смелым дизайнером, способным преобразить в волшебную сказку любой интерьер; третьи говорили о том, что Николай Викторович был прекрасным отцом, воспитавшим прекрасных детей… Нинель Петровна воскресала в атмосфере этих добрых прочувствованных слов. Она успела тяпнуть не одну стопку водки, и от этого валерьяночная одурь прошла, горе не то чтобы изгладилось, но отдалилось. Она уже ожидала, что все мероприятие так же хорошо и гладко закончится.

Не тут-то было! Чинную размеренность гражданской панихиды нарушил не кто иной, как Илья, который ни с того ни с сего, когда выпито было немало, встал, завис над столом со своей бородищей, как черная туча, и провозгласил:

– Выпьем же за Николку нашего! За большого русского художника Николку, убитого вражескими агентами! За то, чтоб заговор их поганый разоблачили и смерть его не сошла бы им с рук!

Среди общества, собравшегося за столом, пронесся стон: если Илья завел свою лабуду о заговорах – пиши пропало. Ни для кого не было секретом, что он, объединясь с другими такими же, повернутыми на заговорах, тайных обществах и масонах, существует в своем, недоступном для посторонних, мире – до такой степени, что иногда производил впечатление невменяемого. Только дружба юных лет и колоссальный колористический дар Ильи заставляли Николая Скворцова давать ему время от времени дизайнерскую работу. На что он жил в остальное время, непонятно. На паперти побирался, наверное.

– Ох, до чего ж тут некоторым правда глаза колет, – торжествовал Илья. – Не хотят никак признавать, что кругом полно врагов, которые козни строят против России-матушки…

– Потише, Вайнштейн, – нянча меж ладоней полную рюмку, призвала Илью к порядку Лариска из дизайнерского агентства.

Стрела Ларискиной иронии не попала в цель. Среда, где обычно обитал Илья, увлекалась русским народным спортом под названием «поиски жидов», иными словами, выискиванием в Ельцине – Эльцина, а в Лужкове – Рабиновича. С очевидным, незамаскированным Вайнштейном, каковым по паспорту являлся Илья Михайлович, делать в этом смысле было нечего, поэтому его приняли, как своего, особенно когда он поведал им про русскую маму, ставшую жертвой папаши – еврея-изверга. Папаша у Ильи был и впрямь тот еще: бухал похлеще угро-финна. Илье тоже, ввиду такой наследственности, стоит быть поаккуратнее с алкоголем…

– Так и что же, что Вайнштейн! Если русаки природные, Ивановы, спят, приходится иным Вайнштейнам их будить и трясти. А то эдак всю землю Русскую проспать можно.

Роланд Белоусов, сидевший слева от Нинель Петровны, поморщился. В молодости они – Николай, Роланд и Илья – были неразлучны; с годами отдалились – разные характеры, разные пути… Но если покойный Николай поддерживал общение как с Роландом, так и с Ильей, то эти двое с трудом выносили один другого. Вот и сейчас назревала очередная стычка, грозящая перерасти в скандал.

– Двадцать лет назад, – откашлявшись, напомнил Роланд, – ты говорил о Советском Союзе как об империи зла, которую нужно разрушить…

– Говорил. Отказываюсь. Глуп был. А некоторые и по сию пору не поумнели.

– Поумнеть, по-твоему, значит, подавлять всякое свободомыслие? Так же, как нас советская власть давила?

– Советская власть – власть безбожная. Нас она тогда давила, потому что красоты не хотела. Не хотела она, чтобы русский человек в красивом доме жил, на красоту смотрел, а хотела, чтобы все серыми были и одинаковыми. Это, я считаю, нехорошо. А вот тех, которые не на словах, а взаправду страну, предками нашими объединенную, рушили да на клочки растаскивали, – правильно давила! Таких и сейчас поприжать не мешало бы!

Нинель Петровна сначала теребила вилку, потом, оставив в покое столовый прибор, принялась тереть лоб. Ничего не помогало: наплывало, возвращалось прежнее состояние тошнотворной одури. Невыносимыми казались эта комната, этот стол, эти гости – все до единого. Она пыталась взять себя в руки… Напрасный труд! Выдержка дала трещину. «Человеческие силы небеспредельны», – облегченно сказала себе Нинель Петровна и завопила во весь голос:

– Эй, вы! Вы что тут устроили? А ну прекратите! Прекратите сейчас же! Друзья, называется! Это поминки или балаган?

Пререкания мгновенно унялись, и гости переполошились. Ей совали, расплескивая, минеральную воду в хрустальном бокале, ее поддерживали под плечи, ее окружили, склоняясь над ней, и, видя их лица совсем близко, Нинель Петровна со всей отчетливостью осознала, сколько здесь людей незнакомых, и полузнакомых, и таких, с которыми они с Колей не виделись годами и не хотели видеться… Одно лицо, мужчины средних лет, отчего-то ее резануло. Знакомое, но не связанное ни с каким известным ей именем… Кто же это?

Лишь бессонной ночью, перебирая в раскаленном и не желающем остывать уме события этого тяжелого, слишком длинного дня, Нинель Петровна вспомнила: да ведь это милиционер, который пытался с ней побеседовать, когда она ни с кем не хотела разговаривать! Из прокуратуры… какой-то высокий чин… А фамилия? Забыла, забыла…

Глава 5
Слава Грязнов узнаёт, что пишут на заборах

– Нет, ты погоди. Ты, Слава, вникни…

Старые друзья, Грязнов с Турецким, превосходно общаются в быту, производя впечатление мирных, учтивых людей. Но когда доходит до уголовного дела, над которым они работают вдвоем, – другое дело! Вежливость летит ко всем чертям, а почтенные немолодые люди превращаются в заядлых спорщиков, которые, кажется, готовы подраться, как мальчишки. Особенно их обоих вводит в раж несогласие по каким-то мелким, но кажущимся обоим принципиальными вопросам. Вот и теперь Вячеслав Иванович Грязнов, выказывая полное отсутствие эрудиции в вопросах современного искусства, никак не мог взять в толк, почему тех, кто рисует на заборах всякую ерунду, нужно признавать художниками.

– А чего мне, Саня, вникать? Было бы во что вникать. Подумаешь, глубины какие! А по мне, так: если человек портит стены – никакой он не художник, а заурядный хулиган. Если какой-нибудь малец нацарапал на стене гвоздем слово из трех букв, его тащат в отделение милиции, так? А если он то же самое слово написал на стене краской из баллончика, его посылают на международную выставку, так, по-ихнему, по-графферскому? Ну и к чему мы придем? Нет, ты как хочешь, ты у нас образованный, но, по-моему, молодежь с этими граффити придумала какую-то ерунду.

– Ну если и молодежь, – Турецкий понизил голос, что служило у него признаком уверенности в себе, – то очень древняя. Потому что термин «граффити», да будет тебе известно, генерал, восходит еще ко временам древнего Рима…

– Что, неужели и тогда на стенах писали? – не поверил Грязнов. Беломраморный Рим, знакомый ему по историческим фильмам, где расхаживали сенаторы в длинных простынях и солдаты с перьями в виде панковских «ирокезов» на шлемах, уж никак не представлялся ему разрисованным анилиновыми красками.

– Ну так, как сейчас, – нет, конечно. Материальная база была слабовата, красителей таких еще не изобрели. Но вот царапали – это точно. Кто чем: гвоздями, щепками, холодным оружием. Термин «graffito» ведь и значит «нацарапанный». И если ты думаешь, что выцарапывали только латинскую матерную брань, то ошибаешься. Писали объявления, предвыборные лозунги (демократия уже тогда существовала и цвела махровым цветом), рисовали карикатуры на политических противников. Случалось рисовать и кое-что аполитичное, для души. Можно сказать, это и были первые граффити. Но кое-кто из энтузиастов движения утверждает, что история его еще древнее и что граффити существовали еще в первобытные времена. Что такое, скажем, наскальная пещерная роспись, как не граффити? Обоев первобытная промышленность не выпускала, а украсить скучную серую среду обитания чем-то ярким уже хотелось. Стимул к творчеству – точь-в-точь как у современных райтеров…

Слава слушал и удивлялся.

– Погоди, Сань. Я, конечно, в курсе, что ты у нас не лыком шит, но все-таки – откуда ты это все знаешь?

– Позавчера еще не знал, Слава. А вчера попросил – не в службу, а в дружбу – Рюрика Елагина, чтобы он поискал мне в Интернете подходящую информацию. Он и сделал…

– Так он еще и с компьютером на «ты»? Золотой парень!

– А как же! Попрошу, пожалуй, включить его в нашу группу… Так вот о граффити. Это ведь, Слава, не праздное любопытство. Помнишь, у нас и раньше бывали дела, связанные с искусством? Главное, что я уяснил: не вредно знать, с чем имеешь дело, потому что в каждой избушке – свои игрушки, то есть, по-нашему, по-простому, свой криминал. Это во-первых. А во-вторых, знания предмета всегда пригодятся для доверительных бесед со специалистами. Так рассказывать дальше про граффити?

– Ну давай, – разрешил Слава. – На чем мы остановились – на древнем Риме или на пещерах?

– Ну, Слава, пещеры, римляне – сегодня не актуально, это для справки. По-настоящему история современного граффити начинается с семидесятых годов, вместе с рождением хип-хоп культуры. Некоторые райтеры, особенно те, которые терпеть не могут хип-хоп, это отрицают, но факт остается фактом: если хип-хоп и граффити – не одно и то же, зародились они одновременно.

Был в Нью-Йорке парень, работавший курьером: целый день туда-сюда бегал по Нью-Йорку. И чтобы совсем не спятить от такой работы, полюбил рисовать на стенах свою художественно выполненную подпись. Вслед за ним это стали делать и другие американские парни. Подписи эти у райтеров до сих пор называются «тэги», и каждый тэг настолько же индивидуален, насколько… ну как любая подпись человека. Когда их стало много, они начали соревноваться, чей тэг лучше выполнен. Рисовали чем угодно: маркерами, штемпельной краской, краской для обуви, которую научились загонять в пустые баллончики из-под дезодорантов. Те, кому совсем нечем было заплатить за эти премудрости, воровали нужный инвентарь из-под носа зазевавшихся продавцов. Так что кое в чем ты, Слава, прав: наши нью-йоркские коллеги-полицейские заинтересовались райтерами с самого начала, хотя бы по этой причине.

– А по причине того, что они портили заборы, их не ловили?

– Если бы только заборы, Слава! Граффити скоро и в метро пробралось. До райтеров быстро дошло, что самый смак – это разрисовывать движущиеся объекты, например поезда. Юные художники проникали в депо, а наутро поезда выходили оттуда, так сказать, преображенными. Веселенькой, не заводской, в общем, расцветки… В 1976 году разрисовали целый состав! Начальство нью-йоркской подземки долго боролось с райтерами и наконец выжило их из своих владений. Но и сейчас есть такие личности, которые даже из Европы приезжают в Нью-Йорк – колыбель граффити, – чтобы там оставить свой тэг. Засветиться, так скажем…

Слава Грязнов наморщил лоб:

– И тут метро, и там метро. Зам главы метрополитеновской милиции встречается с бывшим главой московских райтеров, и их убили. Не наводит ни на какие мысли?

– Наводит. На много мыслей сразу, но ни одной подходящей среди них не наблюдается. Фактов у нас маловато…

– А по граффити еще какие факты? Я имею в виду наши, криминальные?

– Криминальных, Слава, хоть отбавляй. Некоторые уголовные группировки в Америке поставили граффити себе на службу и метят таким образом места своего действия, чтобы не допускать на подвластную им территорию конкурентов. Может, и у нас что-то похожее есть, правда, лично я до сих пор не сталкивался.

– Надо бы покопать, – нахмурился Слава.

– Ну вот! А говоришь, «все ясно», «какие тут глубины»…

– Так чего ж ради мы с тобой спорим? – уперся Слава. – Я сказал всего-навсего, что те, кто пишут на заборах и на стенах, – хулиганы, а ты говоришь, что они – уголовники. Я тебе сказал, что граффити – это дурь, а не искусство…

– Так ведь в том-то и дело, что именно искусство! – Турецкий метался в поисках слов, нужных для того, чтобы переубедить несговорчивого друга. – Со своими творцами, своими потребителями, своими законами. Не говоря уже о том, что нацарапать на заборе слово из трех букв доступно каждому, а чтобы создать произведение граффити, новичку приходится потратить не один месяц, а то и не один год…

Слава Грязнов смотрел на друга такими кроткими увещевающими глазами, что объяснения мало-помалу увядали, пока вовсе не канули в пустоту.

– В конце концов, Слава, это красиво. Просто красиво – для людей, которые ценят такую красоту. Поверь.

Турецкий и сам не понимал, зачем ему нужно, чтобы Грязнов поверил в красоту граффити, к которой Александр Борисович и сам был не слишком восприимчив. Может быть, потому, что при игнорировании этого факта рассмотрение дела становилось слишком прямолинейным, из него исчезали какие-то неожиданные точки и углы зрения, которые могли оказаться решающим для разгадки.

Могли, впрочем, и не оказаться…

– Так и быть, Слава, оставлю тебя в покое. Можешь считать граффити искусством, можешь не считать. А мне пора уделить внимание человеку, для которого граффити – искусство, а не что-нибудь другое. Большую часть жизни она, образно говоря, под его сенью провела…

Глава 6
Сумароков тренируется в каллиграфии

Что общего было между такими разными людьми, как заместитель шефа милиции на метрополитене Борис Бирюков и один из основателей русского «граффити», а в последние годы дизайнер, Николай Скворцов? Что связывало их, помимо воспоминаний о школьных годах, любимых и нелюбимых учителях и пропущенных уроках? Их профессиональные интересы, казалось бы, совсем не пересекались. У каждого были свои приоритеты, свои ценности… свои враги… Кого именно они хотели убрать? Был ли убит Скворцов за то, что находился рядом с Бирюковым, или, наоборот, Бирюков пал случайной жертвой знакомства со Скворцовым? А может, то и другое неверно, и оба просто-напросто оказались в неудачное время в неудачном месте, случайно подсмотрели нечто, не предназначенное для постороннего взгляда?

Каждый из этих вопросов заслуживал внимания, и Турецкий решил заняться продвинутым художником Николаем Скворцовым. Художники обычно приобретают врагов не меньше, чем простые смертные, хотя причины, по которым один художник способен невзлюбить другого, лежат обычно вне круга интересов простых смертных. Значит, потребуется помощь, и Турецкий даже знает, какого молодого сотрудника (точнее, сотрудницу) необходимо привлечь… А следователю Сумарокову, уверенному, что убийство связано с криминалом, которого полно в Московском метрополитене, поручил разработку этого направления. В помощниках у него решил оставить Ивана Козлова, который производил впечатление парня неглупого и энергичного. Возможно, в процессе проверки всплывут какие-либо факты, связанные с местью к генералу со стороны каких-либо преступных группировок, которым он сильно в последнее время противодействовал, что называется, наступил на хвост?

Для этого в первую очередь надлежало допросить штаб УВД, то есть офицеров, близких по службе к генералу Бирюкову. Этим и занялись, не откладывая в долгий ящик. Допрашивали врозь и всех вместе. Через час допроса в комнате стало синё от сигаретного дыма, а к середине дня воздух приобрел такую плотность, что глаза невольно искали тот самый инструмент, который в поговорке употребляется для проверки плотности атмосферы – топор. Иван Козлов принципиально не курил: увиденная на вскрытии картина легких курильщика, затянутых черной сеткой, навсегда отвратила его от этого пагубного занятия. Сумароков не имел привычки курить и благодарил только насморк, который не успел кончиться и хоть как-то хранил его нос от покушений никотина. Зато другая привычка оставалась при Сумарокове в любых обстоятельствах, и, выслушивая офицеров-транспортников, он успел исстрочить своим мелким почерком скрупулезного бюрократа не один лист формата А4 – и с одной, и с другой стороны.

«Тоже мне Лев Толстой», – с оттенком неприязни подумал Иван. Почерка Толстого он никогда не видел, но пребывал в полной уверенности, что граф, до которого мужика-то в русской литературе и не было, писал мелко: проживая в Ясной Поляне, вдали от петербургских магазинов канцпринадлежностей, следовало экономить бумагу, чтобы ее хватило на всю эпопею «Война и мир»! Вопреки неприязни в Иване нарастало желание посмотреть, чего там Сумароков все пишет и пишет. Что до Ивана, недостатки его памяти подстраховывал диктофон.

Сумароков чувствовал себя в своей стихии: кропотливая, нудная работа его, в отличие от некоторых горячих и не в меру романтических личностей, не раздражала. Уж кому, как не ему, было ведомо, что схватки, погони, перестрелки – все это лишь внешняя сторона вот такой повседневной работы… Точнее, даже не так: все это – следствие недоработки, издержки производства. Где-то кто-то недодумал, недотянул – другим служакам пришлось палить из «макарова» или ТТ. А чтобы все тщательно продумать, надо все тщательно отразить на бумаге. Виталий Ильич свято верил в то, что сложные движения правой руки проясняют мозг. Можно печатать, не думая (профессиональная болезнь машинисток, не утруждающих себя умственными процессами), но писать, не думая, нельзя. И в этом великая дисциплинирующая сила каллиграфии.

Во всяком случае, мозг Сумарокова прояснился более, чем можно было ожидать от мозга страдающего насморком человека в прокуренной атмосфере. Дела, которые незадолго до убийства причиняли генерал-майору Бирюкову головную боль, можно было разбить на две группы.

Первая – все факты, относящиеся к разбирательству с мафией нищих. До Бирюкова милицейскому начальству метрополитена оставалось лишь, разводя руками, вздыхать, глядя на безногих в защитной форме и на женщин, пытающихся разжалобить пассажиров младенцами, которые всегда подозрительно безгласны и подозрительно много спят. Борис Валентинович решил положить этому безобразию предел. Папочка, в которой содержалось его досье на асов вымогательства, росла и росла. И когда она достигла весьма солидных размеров, произошел эпизод, который долго не забудут в штабе УВД.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное