Джулия Куин.

Где властвует любовь

(страница 8 из 27)

скачать книгу бесплатно

   Пенелопа откинулась назад, пораженная резкостью его тона.
   – Я знаю, что люди думают обо мне, – начал он, и хотя Пенелопа решила, что будет молчать, чтобы дать ему высказаться, она не могла не вмешаться.
   – Ты душа общества, – сказала она. – Все просто обожают тебя.
   – Знаю, – простонал Колин, смущенный и раздраженный одновременно. – Но… – Он запустил пальцы в волосы. – Господи, как сказать это и не выглядеть полным ослом?
   Глаза Пенелопы расширились.
   – Мне осточертело, что все считают меня пустоголовым симпатягой, – высказал он наконец.
   – Что за чепуха, – возразила Пенелопа, пожалуй, чересчур поспешно.
   – Пенелопа…
   – Никто так не думает, – настаивала она.
   – Как ты можешь утверждать…
   – Я проторчала в Лондоне на несколько лет дольше, чем принято, – сердито сказала она. – Может, я не самая популярная женщина в городе, но за десять лет я слышала более чем достаточно слухов, сплетен и дурацких суждений. Но я никогда – ни разу – не слышала, чтобы кто-нибудь называл тебя недалеким.
   С минуту Колин молча смотрел на нее, пораженный пылом, с каким она бросилась его защищать.
   – Наверное, я не совсем точно выразился, – сказал он, как он надеялся, смиренным тоном. – Не «пустоголовым», а «пустым», так будет вернее. А что касается «симпатяги», то даже леди Уистлдаун называет меня обаятельным.
   – И что в этом плохого?
   – Ничего, – натянуто отозвался он, – если бы она не делала этого через день.
   – Но газета выходит через день.
   – Вот именно, – парировал он. – Если бы она видела во мне что-нибудь, помимо моего знаменитого обаяния, неужели ты думаешь, что она упустила бы возможность сообщить об этом всему свету?
   Пенелопа выдержала долгую паузу.
   – Неужели так важно, что думает леди Уистлдаун?
   Колин подался вперед, хлопнув ладонями по коленям, и охнул, с опозданием вспомнив о раненой руке.
   – Ты не понимаешь, – сказал он, морщась от боли. – Мне нет дела до леди Уистлдаун. Но нравится нам это или нет, она являет собой частицу нашего общества, отражая его в своих заметках.
   – Думаю, найдется немало людей, которые не согласятся с этим утверждением.
   Он выгнул бровь.
   – Включая тебя?
   – Вообще-то я считаю леди Уистлдаун довольно проницательной, – сообщила Пенелопа, чопорно сложив руки на коленях.
   – Кого? Женщину, сравнившую тебя с перезрелой дыней?
   На щеках Пенелопы вспыхнули два красных пятна.
   – С перезрелым цитрусом, – процедила она. – Уверяю тебя, это разные вещи.
   Колин окончательно убедился, что женский ум – это нечто загадочное и непредсказуемое, чего мужчине никогда не понять.
На свете нет женщины, способной добраться из пункта А в пункт Б, не остановившись по пути в пунктах С, Д и X.
   – Пенелопа, – сказал он, недоверчиво уставившись на нее, – эта женщина оскорбила тебя. Как ты можешь оправдываешь ее?
   – Все, что она пишет, не более чем правда, – ответила она, скрестив руки на груди. – И признаться, она была довольно добра ко мне, с тех пор как мне позволили самой выбирать себе одежду.
   Колин застонал.
   – Мне казалось, мы обсуждали нечто более важное, чем тонкости дамского гардероба.
   Глаза Пенелопы сузились.
   – Еще бы. Мы обсуждали неудовлетворенность жизнью самого популярного мужчины в Лондоне.
   Последние четыре слова она произнесла с нажимом, и Колин понял, что его пытаются поставить на место. Что ему чрезвычайно не понравилось.
   – Не знаю, с чего я взял, что ты поймешь, – буркнул он, злясь на себя за ребяческие нотки, прозвучавшие в его голосе.
   – Извини, – сказала она, – но мне нелегко сидеть и слушать, как ты жалуешься, что твоя жизнь не удалась.
   – Я этого не говорил.
   – Говорил!
   – Я сказал, что моя жизнь пуста, – поправил он, сознавая, кик глупо это звучит.
   – У тебя более интересная жизнь, чем у кого-либо из моих знакомых, – заявила Пенелопа. – И если ты этого не понимаешь, тогда, возможно, ты прав – твоя жизнь пуста.
   –. Все это слишком сложно, чтобы объяснить в двух слоних, – пробормотал он, все еще сердясь на себя.
   – Если тебе нужна цель в жизни, – сказала она, – так, ради Бога, выбери ее и постарайся достигнуть. Перед тобой лежит весь мир, Колин. Ты молод, богат, и ты мужчина, – с горечью закончила она. – Ты можешь добиться всего, чего пожелаешь.
   Колин скорчил недовольную гримасу, что было неудивительно. Когда человек убежден, что у него есть проблемы, не слишком приятно слышать, что они не стоят выеденного яйца.
   – Все не так просто, – проворчал он.
   Пенелопа устремила на него долгий взгляд, впервые в жизни усомнившись, что она знает Колина.
   Она думала, что знает о нем все, но не подозревала, что он ведет дневник. Что у него вспыльчивый характер. Что он не удовлетворен своей жизнью.
   И что он настолько избалован, чтобы хандрить, не имея на то особых оснований. Какое он имеет право сетовать на свою жизнь? Как смеет жаловаться, особенно ей?
   Она встала с кресла и расправила юбки неловким, вызывающим жестом.
   – В следующий раз, когда тебе захочется пожаловаться на мучения, причиняемые тебе всеобщим обожанием, попытайся хотя бы на один день влезть в шкуру старой девы, списанной со счетов. А потом приходи и жалуйся сколько угодно.
   Пенелопа круто повернулась и, оставив Колина сидеть в кресле с приоткрытым ртом, взирающим на нее как на фантастическое создание с тремя головами и хвостом, быстро вышла из комнаты.
   Что ж, отметила она, спускаясь по ступенькам, выходившим на Брутон-стрит, это был самый эффектный уход в ее жизни.
   Жаль только, что мужчина, которого она покинула, был единственным человеком, с которым она хотела бы остаться навеки.

   Колин промучился весь день.
   Рука немилосердно ныла, несмотря на бренди, которым он щедро заливал рану и собственные внутренности. Агент по недвижимости, которому он поручил снять для него уютный особнячок в Блумсбери, уведомил его, что у прежнего жильца возникли проблемы и Колин не сможет переехать сегодня, как собирался.
   В довершение ко всему он подозревал, что нанес непоправимый урон своим отношениям с Пенелопой.
   И это было самое скверное, поскольку он дорожил их дружбой, хотя до сегодняшнего дня не сознавал этого. Почему-то это открытие вызывало у Колина легкую панику.
   Пенелопа была чем-то постоянным в его жизни: подруга его сестры, неизменная, но незаметная участница светских вечеринок, смиренно ожидавшая кавалеров, не слишком баловавших ее своим вниманием.
   Но похоже, в этом мире нет ничего постоянного. Пенелопа, во всяком случае, изменилась. Или это он сам изменился? А может, изменился его взгляд на Пенелопу?
   Иначе с чего бы его так огорчила их размолвка?
   Все-таки странно было после тех десяти лет, в течение которых он воспринимал Пенелопу как некое приложение к его жизни, вдруг осознать, как много она для него значит.
   Жаль, что они расстались, разговаривая на повышенных тонах. Колин не помнил случая, чтобы он чувствовал себя неловко с Пенелопой. Разве что однажды… Господи, когда ж это было? Шесть или семь лет назад? Его мать настаивала, чтобы он женился. В этом не было ничего нового, не считая того, что она предложила Пенелопу в качестве невесты. Это настолько поразило Колина, что у него едва хватило терпения остудить матримониальный пыл матери в своей обычной шутливой манере.
   Однако она не успокоилась. Леди Бриджертон твердила о Пенелопе днем и ночью, так что Колин в конце концов просто сбежал. Не очень далеко – всего лишь в Уэльс. Но право, как что мать могла додуматься до такого?
   Когда он вернулся, она, конечно же, пожелала поговорить с ним – правда, на сей раз о его сестре Дафне, которая снова ждала ребенка, и леди Бриджертон хотела объявить об этом на семейном собрании. Но откуда же он мог знать, о чем пойдет речь? Уверенный, что его ждут новые уговоры и прозрачные намеки на его холостяцкий статус, Колин крайне неохотно отправился с визитом к матери и на пороге дома столкнулся с братьями. Те принялись подначивать его по тому же поводу, как это умеют делать только братья, и неожиданно для себя Колин заявил, да еще во весь голос, что не собирается жениться на Пенелопе Федерингтон!
   И тут он увидел Пенелопу. Она стояла в дверях, зажав рот ладонью; в ее расширившихся зрачках отражались обида, стыд и дюжина других эмоций, слишком неприятных, чтобы размышлять о них.
   Это был один из самых ужасных моментов в его жизни. Собственно, Колин постарался забыть о нем. Вряд ли Пенелопа питала к нему теплые чувства – во всяком случае, не более чем многие другие женщины, – но он унизил ее. Выделить ее из всех остальных таким вот заявлением…
   Это было непростительно.
   Он, разумеется, извинился, и Пенелопа приняла его извинения, но Колин так и не простил себя.
   И вот теперь он снова оскорбил ее. Не напрямую, разумеется, но ему следовало бы хорошенько подумать, прежде чем жаловаться ей на свою жизнь.
   Проклятие, это звучит глупо даже с его личной точки зрения! На что ему жаловаться?
   Не на что.
   И все же Колин не мог отделаться от ощущения пустоты. Его грызла тоска по чему-то, чего он не понимал. Боже, он докатился до того, что завидует собственным братьям лишь потому, что они нашли свое призвание!
   Похоже, единственный след, который он оставит в мире, это бесчисленные упоминания его персоны на страницах «Светских новостей».
   Какая ирония!
   Но ведь все относительно, не так ли? И в сравнении с Пенелопой ему не на что жаловаться.
   А значит, ему следовало держать свои мысли при себе. Колину не хотелось думать, что у Пенелопы нет шансов устроить свое будущее, но, видимо, она права, называя себя старой девой. Кстати, довольно унизительное положение в британском обществе.
   Собственно, если у кого и есть основания жаловаться, так это у Пенелопы.
   Но она всегда стоически смирялась, со своей участью, хоть и была недовольна ею.
   Хотя кто знает? Может, Пенелопа мечтает о другой жизни, которая не вписывается в рамки скромного существования вместе с матерью и сестрой в их доме на Маунт-стрит. Может, у нее есть тайные надежды и планы, которые она скрывает под маской достоинства и добродушия.
   Может, в ней есть нечто большее, чем кажется.
   Колин вздохнул. Пожалуй, он должен извиниться перед ней. Хотя в чем именно, он не представлял, да и не был уверен, что Пенелопа нуждается в его извинениях.
   Но нужно же как-то исправлять ситуацию.
   О черт! Придется, видимо, посетить музыкальный вечер у Смайт-Смитов, Это ежегодное событие служило дьявольским испытанием для каждого, кто обладал хоть каким-то слухом. Но как только возникала уверенность, что все девицы Смайт-Смит выросли и выпорхнули из родительского гнезда, на их месте появлялась очередная кузина, еще более бесталанная, чем предыдущие.
   Но раз Пенелопа намерена появиться там этим вечером, значит… значит, и ему, Колину, придется направить туда свои стопы.



   В среду на музыкальном вечере у Смайт-Смитов Колин Бриджертон собрал вокруг себя целый букет юных особ, причитавших над его раненой рукой.
   Что касается происхождения раны, то мистер Бриджертон проявил удручающую скрытность в этом вопросе. Зато автор этих строк с уверенностью может сказать, что мистера Бриджертона утомили обрушившиеся на него знаки внимания. Как он признался своему брату Энтони, он сожалеет, что не оставил эту (непечатное слово) повязку дома.
 «Светские новости от леди Уистлдаун», 16 апреля 1824 года

   Ну зачем, зачем она мучает себя?
   Каждый год курьер приносил приглашение, и каждый год Пенелопа давала себе клятву, что больше никогда, Бог свидетель, она не появится на музыкальном вечере у Смайт-Смитов.
   И тем не менее каждый год она сидела в музыкальной гостиной Смайт-Смитов, отчаянно стараясь не корчиться (хотя бы видимо), когда очередное поколение девиц Смайт-Смит калечило бедного Моцарта в его музыкальном воплощении.
   Это было мучительно. Ужасно, невыносимо, чудовищно. Она не могла подобрать подходящего слова, чтобы выразить свои ощущения.
   Положение усугублялось еще и тем, что Пенелопа всегда оказывалась в первых рядах, что было настоящей пыткой. И не только для ее ушей. Каждые несколько лет среди девиц Смайт-Смит появлялась одна, казалось, понимавшая, что участвует в действе, которое нельзя назвать иначе, чем преступлением по отношению к слушателям. И пока остальные девушки самозабвенно терзали свои скрипки и фортепьяно, эта бедняжка исполняла свой номер со страдальческим видом – столь знакомым Пенелопе.
   Так выглядел бы человек, желающий оказаться где угодно, но только не там, где он находится в данный момент. И как бы он ни старался скрыть свои чувства, они проступали в уголках плотно сжатых губ и, конечно же, во взгляде, скользившем поверх чужих голов.
   Видит Бог, лицо Пенелопы часто приобретало подобное выражение.
   Возможно, по этой причине ей никогда не удавалось остаться дома, когда Смайт-Смиты устраивали свои вечера. Должен же кто-то ободряюще улыбаться и делать вид, что наслаждается музыкой.
   К тому же это случалось не чаще чем раз в год.
   И все же, сидя в гостиной Смайт-Смитов, трудно было избавиться от мысли, что здесь можно сделать целое состояние на незаметных ушных затычках.
   Квартет девиц разминался, производя какофонию звуков из несогласованных аккордов и гамм, которая обещала стать только хуже, когда они начнут играть по-настоящему. Пенелопа расположилась в середине второго ряда, к величайшему неудовольствию ее сестры Фелисити.
   – В заднем ряду два свободных места, – прошептала та ей в ухо.
   – Слишком поздно, – отозвалась Пенелопа, откинувшись на мягкую спинку стула.
   – Помоги мне, Боже, – простонала Фелисити.
   Пенелопа взяла программку и начала листать.
   – Если мы не займем эти места, их займет кто-нибудь другой, – сказала она.
   – Именно этого я и хотела!
   Пенелопа склонилась ближе, чтобы никто, кроме сестры, не мог слышать ее шепота:
   – Мы хотя бы способны вежливо улыбаться. Вообрази, что будет, если здесь усядется кто-нибудь вроде Крессиды Тумбли и будет презрительно фыркать весь вечер.
   Фелисити огляделась по сторонам.
   – Крессиду Тумбли сюда калачом не заманишь.
   Пенелопа предпочла пропустить эту реплику мимо ушей.
   – Не дай Бог, если в первом ряду окажется публика, склонная к язвительным замечаниям. Эти бедняжки умрут от унижения.
   – Им этого в любом случае не избежать, – проворчала Фелисити.
   – Вот уж нет, – возразила Пенелопа. – Во всяком случае, не эта и не та. Или вон та, – добавила она, указав на двух девушек со скрипками и одну, расположившуюся за фортепьяно. Но вот эта, – она сделала едва заметный жест в сторону девушки с виолончелью, – уже чувствует себя несчастной. Самое меньшее, что мы можем сделать, – это не дать занять эти места любителям позлословить.
   – Все равно леди Уистлдаун разделает их под орех в ближайшем выпуске своей газеты, – заметила Фелисити.
   Пенелопа открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент на свободное место по другую сторону от нее опустилась Элоиза.
   – Элоиза! – воскликнула Пенелопа с нескрываемым восторгом. – Мне казалось, что ты собиралась остаться дома.
   Элоиза скорчила гримаску.
   – Не знаю, как это объяснить, но я просто не могла пропустить сие событие. Это как дорожное происшествие. Не хочешь смотреть, но смотришь.
   – Или слушаешь, – вставила Фелисити, – как в данном случае.
   Пенелопа не смогла сдержать улыбку.
   – Я не ослышалась, вы, кажется, говорили о леди Уистлдаун, когда я подошла? – поинтересовалась Элоиза.
   – Я сказала Пенелопе, – Фелисити довольно неэлегантно перегнулась через сестру, чтобы видеть Элоизу, – что леди Уистлдаун не оставит от них и мокрого места в своей газете.
   – Как сказать, – задумчиво отозвалась та. – Она не каждый год набрасывается на девиц Смайт-Смит. Не знаю почему.
   – Я знаю, – фыркнул кто-то справа.
   Элоиза, Пенелопа и Фелисити дружно повернулись на своих сиденьях и тут же отпрянули назад, оказавшись в опасной близости от трости леди Данбери.
   – Леди Данбери, – ахнула Пенелопа, не устояв перед желанием потрогать собственный нос, чтобы убедиться, что он еще на месте.
   – Кажется, я поняла, что за штучка эта леди Уистлдаун, – заявила леди Данбери.
   – Неужели? – поразилась Фелисити.
   – У нее мягкое сердце, – продолжила старая дама. – Видите вон ту девчушку? – Она ткнула тростью в виолончелистку, задев при этом ухо Элоизы.
   – Вижу, – сказала Элоиза, потирая ухо, – только, боюсь, уже ничего не услышу.
   – Считайте, что вам повезло, – обронила леди Данбери, прежде чем вернуться к теме разговора. – Вы еще поблагодарите меня за это.
   – Вы имеете в виду виолончелистку? – поспешно вмешалась Пенелопа, опасаясь, как бы Элоиза не ляпнула что-нибудь совершенно неприемлемое.
   – Да, конечно. Взгляните на нее, – сказала леди Данбери. – Она выглядит несчастной, что в общем-то вполне понятно. Она единственная из них, кто понимает, насколько чудовищно их исполнение. Остальные три не имеют ни малейшего слуха.
   Пенелопа бросила на младшую сестру самолюбивый взгляд, гордясь собственной проницательностью.
   – Попомните мои слова, – сказала леди Данбери. – Леди Уистлдаун не напишет ни слова о сегодняшнем музыкальном вечере. Не в ее правилах ранить чьи-либо чувства. Что же касается остальных…
   Фелисити, Пенелопа и Элоиза пригнули голову, когда трость описала дугу над их головами.
   – До остальных ей просто нет дела.
   – Интересная теория, – заметила Пенелопа.
   Леди Данбери с видимым удовлетворением откинулась на спинку стула.
   – Вы так считаете?
   Пенелопа кивнула:
   – Думаю, вы правы.
   – Хм. Как обычно.
   Все еще повернувшись к леди Данбери, Пенелопа взглянула вначале на Фелисити, затем на Элоизу.
   – Вот почему я прихожу на эти дьявольские музыкальные вечера каждый год, – заявила она.
   – Из-за леди Данбери? – изумилась Элоиза.
   – Нет. Из-за таких вот девушек. – Пенелопа указала на виолончелистку. – Я очень хорошо представляю, что она чувствует.
   – Не говори глупостей, Пенелопа, – сказала Фелисити. – Ты никогда не играла на фортепьяно на публике, а если бы даже играла, то у тебя это неплохо получается.
   Пенелопа повернулась к сестре:
   – Дело не в музыке, Фелисити.
   И тут с леди Данбери случилась престранная вещь. Ее лицо изменилось самым невероятным образом. Глаза приобрели мечтательное выражение, рот, обычно искривленный иронической усмешкой, смягчился.
   – Я сама была такой девушкой, мисс Федерингтон, – сказала она так тихо, что Элоиза и Фелисити подались в ее сторону. Элоиза с учтивым «Прошу прощения?», Фелисити с куда менее вежливым «Что?».
   Но леди Данбери смотрела только на Пенелопу.
   – Вот почему я прихожу сюда каждый год, – закончила она. – Как и вы.
   На мгновение Пенелопа ощутила странную связь со старой дамой. Что было чистым безумием, поскольку их не объединяло ничего, кроме пола, – ни возраст, ни общественное положение. И все же леди Данбери как будто выбрала ее – почему и чачем, Пенелопа не. представляла. Но похоже, графиня твердо вознамерилась разжечь огонь под ее упорядоченной и довольно скучной жизнью.
   И Пенелопа не могла отделаться от ощущения, что ей это удастся.
   «Разве не приятно обнаружить, что мы не совсем то, чем кажемся?» Слова, сказанные леди Данбери накануне вечером, все еще звучали в ее ушах. Почти как заклинание.
   Или вызов.
   – Знаете, что я думаю, мисс Федерингтон? – осведомилась леди Данбери с обманчивым добродушием.
   – Не имею ни малейшего представления, – честно призналась Пенелопа.
   – Я думаю, что вы вполне можете быть леди Уистлдаун.
   Фелисити и Элоиза ахнули.
   Губы Пенелопы удивленно приоткрылись. Никогда прежде ее не подозревали ни в чем подобном. Это было невероятно… немыслимо…
   И, признаться, довольно лестно.
   Губы Пенелопы сложились в плутоватую улыбку, словно она собиралась сообщить что-то чрезвычайно важное.
   Фелисити. и Элоиза придвинулись ближе.
   – А знаете, что думаю я, леди Данбери? – осведомилась Пенелопа приятным тоном.
   – Хм, – отозвалась та с коварным блеском в глазах. – Я могла бы сказать, что мне не терпится это услышать, но вы уже однажды сказали мне, что, с вашей точки зрения, леди Уистлдаун – это я.
   – А это так?
   Леди Данбери надменно улыбнулась:
   – Возможно.
   Фелисити и Элоиза снова ахнули, на этот раз громче.
   Желудок Пенелопы совершил пируэт.
   – Так вы признаете это? – прошептала Элоиза.
   – Разумеется, я ничего не признаю. – Леди Данбери выпрямила спину и стукнула тростью по полу с такой силой, что все четыре музыкантши прекратили свои упражнения. – Даже будь это правдой – а я не говорю, что это правда, – по-вашему, я настолько глупа, чтобы признаться?
   – Тогда почему вы сказали…
   – Да потому, глупышка, что я пытаюсь довести до вашего сведения одну вещь.
   Графиня надолго замолчала, так что Пенелопе пришлось спросить:
   – Какую?
   Леди Данбери окинула их всех разочарованным взглядом.
   – Леди Уистлдаун может быть кем угодно, – воскликнула она, стукнув тростью по полу с удвоенной силой. – Любой из нас.
   – Кроме меня, – возразила Фелисити. – Я совершенно уверена, что это не я.
   Леди Данбери даже не удостоила ее взглядом.
   – Если позволите, я вам кое-что расскажу, – сказала она.
   – Как будто вас можно остановить, – произнесла Пенелопа таким любезным тоном, что это могло сойти за комплимент. Собственно, так оно и было. Она восхищалась леди Данбери, как восхищалась бы каждым, кто имел смелость говорить то, что думает, на публике.
   Леди Данбери хмыкнула.
   – Вы совсем не такая тихоня, какой кажетесь на первый взгляд, Пенелопа Федерингтон.
   – Еще бы, – ухмыльнулась Фелисити. – Вы не поверите, на какие жестокие шутки она способна. Когда мы были маленькими…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное