Джулия Куин.

Где властвует любовь

(страница 3 из 27)

скачать книгу бесплатно


   А все-таки приятно, решил Колин Бриджертон, сделав глоток отличного виски, вернуться в Англию. Он сидел развалившись на диване возле окна.
   Странно, но возвращение домой всегда доставляло ему ничуть не меньшее удовольствие, чем отъезд. Через несколько месяцев – максимум шесть – его опять потянет в дорогу, но пока апрель в Англии обещал быть великолепным.
   – Неплохо, да?
   Колин поднял глаза. Его брат Энтони, расположившийся напротив в массивном кресле красного дерева, качнул своим бокалом с виски.
   Колин кивнул.
   – Я даже не понимал, как мне его не хватает, пока не вернулся. Узо [1 - Греческая водка.] имеет свои достоинства, но это, – он приподнял свой бокал, – божественный напиток.
   Энтони иронически улыбнулся:
   – И долго ты намерен пробыть дома на этот раз?
   Колин встал и подошел к окну, сделав вид, что смотрит наружу. Его старший брат не скрывал своего недовольства страстью Колина к странствиям. По правде говоря, Колин его отлично понимал. Порой он не имел возможности отправить письма домой, и его родным приходилось месяцами ждать от него весточки. Но хотя он не желал бы оказаться на их месте – они месяцами не знали, жив он или мертв, постоянно ожидая стука почтальона в дверь, – этого было недостаточно, чтобы удержать его в Англии.
   Время от времени ему было просто необходимо уехать. Никакого другого объяснения своей склонности к бродяжничеству Колин не мог придумать.
   Уехать от высшего света, для которого он был не более чем очаровательным повесой, из Англии, где младшим сыновьям полагалось идти в армию или принимать сан, что не соответствовало его темпераменту, даже от родных, которые искренне любили его, но не имели понятия, что в глубине души ему хочется заняться чем-нибудь полезным.
   Его брат Энтони был виконтом, что накладывало на него множество обязанностей. Он управлял поместьем, вел семейные, финансовые дела, заботился о благополучии многочисленных арендаторов и слуг. Бенедикт, который был старше Колина на четыре года, приобрел известность как художник. Начав как рисовальщик, он, поощряемый своей женой, перешел на масляную живопись. Один из его, пейзажей висел теперь в Национальной галерее.
   Энтони навсегда останется на семейном генеалогическом древе, как седьмой виконт Бриджертон. Бенедикт обеспечит себе если не бессмертие, то долгую память своими картинами.
   А он, Колин? Что он может предъявить, ломимо управления небольшим поместьем, выделенным ему семьей и посещения, светских балов? Ему не слишком нравилась такая жизнь, хотелось чего-то большего.
   Хотелось иметь какую-то серьезную цель в жизни. Что-то вроде миссии…
   Хотелось, покинув этот мир, оставить какой-нибудь иной след, кроме как быть упомянутым в «Светских новостях от леди Уистлдаун».
   Колин вздохнул.
Неудивительно, что он проводит большую часть времени в путешествиях.
   – Колин? – окликнул его брат.
   Колин обернулся. Занятый своими мыслями, он совершенно забыл о вопросе, заданном ему Энтони.
   – Ах да. Сколько я здесь пробуду? – Колин немного поразмышлял. – До конца сезона как минимум.
   Энтони ничего не сказал, но нельзя было не заметать удовлетворения, отразившегося на его лице.
   – Должен же кто-то, – добавил Колин со своей известной усмешкой, – баловать твоих детей. Мне кажется, у Шарлотты маловато кукол.
   – Всего полсотни, – невозмутимо согласился. Энтони. – Бедным ребенком чудовищно пренебрегают.
   – Ее день рождения, в конце месяца, не так ли? Думаю, я успею восполнить этот пробел.
   – Кстати, о днях рождения, – сказал Энтони. – Надеюсь, ты не забыл, что до маминого осталось чуть больше недели.
   – А почему, по-твоему, я так поспешил вернуться?
   Энтони вопросительно взглянул на него, и у Колина возникло ощущение, что тот пытается решить, действительно ли это было причиной его возвращения, или же случилось удачное совпадение.
   – Мы устраиваем прием в ее честь, – сказал Энтони.
   – И она не возражает? – Колин по опыту знал, что после определенного возраста женщины не любят отмечать свои дни рождения. И хотя его мать была по-прежнему весьма привлекательна, она, вне всякого сомнения, достигла этого возраста.
   – Пришлось прибегнуть к шантажу, – признался Энтони. – Либо она соглашается на прием, либо мы сообщаем всем ее истинный возраст.
   Колин поперхнулся виски.
   – Хотел бы я посмотреть на это.
   Энтони улыбнулся с нескрываемым удовлетворением.
   – Это был блестящий ход с моей стороны.
   Колин допил виски.
   – Как ты думаешь, есть надежда, что она не попытается воспользоваться этим приемом, чтобы найти мне жену?
   – Очень слабая.
   – Так я и думал.
   Энтони откинулся назад в кресле.
   – Тебе уже тридцать три, Колин…
   Колин недоверчиво уставился на него.
   – Ради Бога, Энтони, хоть ты не начинай.
   – У меня и в мыслях нет давить на тебя. Я всего лишь предлагаю тебе смотреть жизни в глаза. Никто не требует, чтобы ты непременно женился, но ничего страшного не случится, если ты хотя бы рассмотришь подобную возможность.
   Колин бросил взгляд на дверь, подумывая об уходе.
   – Уверяю тебя, я не испытываю отвращения к браку.
   – Я этого и не думаю, – сказал Энтони.
   – Но не вижу особых причин спешить.
   – Ну, спешить никогда не следует, – заметил Энтони, – за редким исключением. Просто порадуй маму, хорошо?
   Колин не отдавал себе отчета, что все еще держит пустой бокал, пока тот не выскользнул у него из пальцев, глухо стукнувшись о ковер.
   – Милостивый Боже, – прошептал он, – она больна?
   – Нет! – воскликнул Энтони, невольно повысив голос. – Уверен, она еще переживет нас всех.
   – Тогда к чему весь этот разговор?
   Энтони вздохнул.
   – Я всего лишь хочу видеть тебя счастливым.
   – Я счастлив, – заявил Колин.
   – Правда?
   – Проклятие, я счастливейший человек в Лондоне. Если не веришь, почитай леди Уистлдаун. Уж она-то знает.
   Колин взглянул на газету, лежавшую на письменном столе.
   – Ну, может, не в этом номере, но в прошлом году меня чаще называли «обаятельным», чем леди Данбери «бесцеремонной», а это что-то значит.
   – «Обаятельный» не значит «счастливый», – мягко возразил Энтони.
   – Неужели нам больше нечего обсудить? – проворчал Колин, подходя к двери.
   – Будь ты и вправду счастлив, – настаивал Энтони, – не уезжал бы так часто.
   Колин медлил, взявшись за дверную ручку.
   – Энтони, мне нравится путешествовать.
   – Постоянно?
   – Иначе я бы этого не делал.
   – Это самый уклончивый ответ из всех, что мне приходилось слышать.
   – А это, – Колин одарил брата коварной улыбкой, – самый уклончивый поступок.
   – Колин!
   Но тот уже вышел из комнаты.



   В свете всегда было модно жаловаться на скуку, но в этом году завсегдатаи вечеринок довели это искусство до совершенства. В наши дни невозможно сделать и шага на очередном светском приеме, чтобы не услышать фразы типа «ужасная тоска» или «безумная скука». Как стало известно автору этих строк, Крессида Тумбли недавно заявила, что она может скончаться от скуки, если ей придется посетить еще один музыкальный вечер.
   (В этом автор готов согласиться с леди Тумбли: хотя нынешние дебютантки довольно милы, ни одна из них не блещет талантами.)
   Если от этой эпидемии и есть лекарство, то это, несомненно, торжество, которое состоится в воскресенье в Бриджертон-Хаусе. Помимо членов семьи, приглашены сотни их близких друзей и знакомых, чтобы отметить день рождения виконтессы.
   Поскольку упоминать возраст леди – дурной тон, автор не станет сообщать, сколько лет исполнится имениннице.
   Но будьте уверены, автору это известно!
 «Светские новости от леди Уистлдаун», 9 апреля 1824 года

   Хотя ярлык «старая дева» носит пренебрежительный оттенок, Пенелопа довольно быстро поняла, что статуе незамужней имеет свои преимущества.
   Во-первых, никто всерьез не ожидает, что старая дева станет танцевать на балах, а это значило, что Пенелопе больше не придется топтаться на краю бального зала, оглядываясь по сторонам с таким видом, словно ей вовсе не хочется танцевать. Теперь она могла сидеть в сторонке с другими старыми девами и компаньонками. Конечно, ей по-прежнему хотелось танцевать – вообще-то она любила танцевать и делала это совсем неплохо, хотя никто не удосужился этого заметить, – но было намного легче изображать равнодушие, находясь вдали от танцующих пар.
   Во-вторых, резко сократилось время, которое приходилось тратить на скучные разговоры. Миссис Федерингтон, окончательно отказавшись от надежды выдать Пенелопу замуж, перестала подсовывать ее в качестве собеседницы каждому третьесортному холостяку. Порция никогда по-настоящему не рассчитывала, что Пенелопа способна привлечь холостяка первого или второго сорта – что, возможно, соответствовало истине, – но большинство третьесортных холостяков считались таковыми не без причины, и причина эта, увы, заключалась в их личных качествах или в отсутствии таковых. Что в сочетании с робостью Пенелопы не способствовало увлекательным беседам.
   И наконец, она снова могла есть то, что любила. Считалось, что девицы, занятые охотой на мужей, должны играть, роль утонченных созданий и есть мало, как птички. Учитывая качество еды, подаваемой на светских приемах, это было для Пенелопы настоящим мучением. «Вот оно, – злорадно думала она, вонзая зубы в восхитительный эклер, – главное преимущество старой девы».
   – Святые небеса! – простонала Пенелопа, радуясь, что она за столиком одна и ее никто не видит. Если бы грех мог принять конкретную форму, это наверняка было бы пирожное.
   – Вкусно?
   Пенелопа подавилась эклером и закашлялась.
   – Колин, – выдохнула она.
   – Пенелопа, – тепло улыбнулся он. – Приятно видеть тебя снова.
   – Взаимно.
   Колин пару раз качнулся на каблуках, глядя на нее.
   – Хорошо выглядишь.
   – Ты тоже, – отозвалась Пенелопа, пытаясь сообразить, куда бы сунуть недоеденный эклер, но не нашла подходящего места и опустила руку с эклером вниз.
   – Симпатичное платье, – сказал Колин, указав на ее платье из зеленого шелка.
   Пенелопа смущенно улыбнулась:
   – По крайней мере, не желтое.
   – Точно. – Он ухмыльнулся, и лед был сломан. Все-таки странно. Казалось бы, она должна чувствовать себя скованно в присутствии любимого мужчины, но в Колине было нечто такое, что настраивало всех на непринужденный лад.
   Впрочем, Пенелопе не раз приходило в голову, что она полюбила Колина еще и потому, что рядом с ним она чувствовала себя в ладу с собой.
   – Элоиза сказала, что ты прекрасно провел время на Кипре.
   Колин усмехнулся:
   – Я не мог устоять от соблазна посетить место рождения Афродиты.
   Пенелопа невольно улыбнулась, заразившись его хорошим настроением, хотя ей меньше всего хотелось говорить о богине любви.
   – Там действительно так солнечно, как говорят? – поинтересовалась она. – Впрочем, можешь не отвечать. Я вижу это по твоему лицу.
   – Похоже, я немного загорел, – кивнул он. – Матушка чуть не упала в обморок при виде меня.
   – Наверное, от восторга, – произнесла Пенелопа с нажимом. – Она ужасно скучала, когда ты уехал.
   Колин склонился ближе.
   – Послушай, Пенелопа, ты же не собираешься пилить меня? Мне вполне достаточно упреков мамы, Энтони, Элоизы и Дафны, чтобы безвременно скончаться под грузом вины.
   – А что же Бенедикт? – не удержалась Пенелопа.
   Он метнул в нее хитрый взгляд.
   – Его нет в городе.
   – Что ж, это объясняет его молчание.
   Колин скрестил руки на груди и уставился на нее сузившимися глазами.
   – Ты всегда была такой дерзкой?
   – Я это тщательно скрывала, – скромно отозвалась Пенелопа.
   – Теперь понятно, – сухо заметил он, – почему ты так сдружилась с моей сестрой.
   – Это следует понимать как комплимент?
   – Я бы не посмел сказать что-нибудь другое, не рискуя своим здоровьем.
   Пенелопа лихорадочно размышляла, пытаясь придумать остроумный ответ, когда услышала какой-то звук, похожий на шлепок. Опустив глаза, она увидела на чистейшем деревянном полу желтоватый сгусток крема, вывалившийся из ее недоеденного эклера. Вскинув взгляд, она встретилась с зелеными глазами Колина. В них плясали смешинки, хотя он пытался сохранить серьезное выражение.
   – Какой позор! – сказала Пенелопа, решив, что единственный способ не умереть от стыда – это признать очевидное.
   – Думаю, – сказал Колин, выгнув бровь с самым бесшабашным видом, – нам лучше сбежать отсюда, пока никто ничего не заметил.
   Пенелопа бросила растерянный взгляд на выпотрошенный эклер, который она все еще держала в руке. Колин разрешил ее сомнения, кивнув в сторону растения в горшке, стоявшего неподалеку.
   – О нет! – выдохнула она, округлив глаза.
   Колин склонился к ее уху:
   – Смелее.
   Взгляд Пенелопы метнулся от эклера к растению, прежде чем вернуться к лицу Колина.
   – Я не могу, – прошептала она.
   – Из всех шалостей это самая невинная, – заметил он.
   В его глазах светился вызов, и хотя Пенелопа не имела склонности к детским выходкам такого сорта, трудно было устоять перед полуулыбкой Колина.
   – Ладно, – сказала она, шагнув вперед, и опустила эклер в горшок с растением. Затем, воровато оглядевшись, чтобы убедиться, что никто за ней не наблюдает, повернула горшок так, чтобы листья прикрыли свидетельство ее преступления.
   – Не думал, что ты решишься, – усмехнулся Колин.
   – Ты же сам сказал, что это невинная шалость.
   – Да, но это любимая пальма моей матери.
   – Колин! – Пенелопа потянулась к горшку с явным намерением извлечь злосчастный эклер. – Как ты мог позволить мне… Хотя постой. – Она выпрямилась, прищурив глаза. – Это же не пальма.
   – Разве? – поинтересовался он с самым невинным видом.
   – Это апельсиновое дерево.
   Колин вскинул брови:
   – Неужели?
   Пенелопа сердито нахмурилась. По крайней мере, попыталась. На Колина Бриджертона было трудно сердиться. Даже его мать однажды посетовала, что сделать ему выговор практически невозможно.
   Он покаянно улыбался, говорил что-нибудь забавное, и вся злость пропадала.
   – Ты пытаешься внушить мне чувство вины, – сказала Пенелопа.
   – Каждый может спутать пальму с апельсиновым деревом.
   Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза.
   – Нуда, если не обращать внимания на апельсины.
   Он задумчиво пожевал нижнюю губу.
   – Хм, апельсины на пальме – это, пожалуй, чересчур.
   – Тебе не говорили, что ты ужасный лжец?
   Колин выпрямился, одернул жилет и вскинул подбородок.
   – Вообще-то я отличный лжец. Но в чем мне действительно нет равных, так это в умении принимать покаянный вид, будучи пойманным.
   Ну что можно сказать в ответ на подобное признание? Тем более что никто не мог выглядеть более милым, чем Колин Бриджертон, стоявший перед ней со сцепленными за спиной руками, уставившись в потолок и сложив губы в трубочку в невинном посвистывании.
   – Тебя в детстве когда-нибудь наказывали? – поинтересовалась Пенелопа, резко сменив тему.
   Колин выпрямился, изобразив подчеркнутое внимание.
   – Прошу прощения?
   – Тебя наказывали, когда ты был маленьким? – повторила она. – Тебя вообще когда-нибудь наказывали?
   С минуту Колин молча смотрел на нее, гадая, понимает ли она, о чем спрашивает. Наверное, нет.
   – Э-э… – сказал он, не зная, что еще сказать.
   Пенелопа испустила снисходительный вздох.
   – Видимо, нет.
   Будь он менее терпимым или будь рядом с ним кто-нибудь другой, а не Пенелопа Федерингтон – в которой, как он знал, не было ни крупицы злобы, – Колин мог бы обидеться. Но, будучи на редкость покладистым парнем и учитывая, что Пенелопа Федерингтон была верной подругой его сестры бог знает сколько лет, Колин, вместо того чтобы осадить ее ледяным взглядом (который, впрочем, ему никогда не удавался), улыбнулся и спросил:
   – И что с того?
   – Не подумай, что я критикую твоих родителей, – сказала она с выражением, одновременно простодушным и лукавым. – Или хочу сказать, что тебя избаловали в детстве.
   Он учтиво поклонился.
   – Просто, – она подалась к нему, словно собиралась открыть большой секрет, – я думаю, что при желании ты мог бы выйти сухим из воды, даже совершив убийство.
   Колин закашлялся – не потому что запершило в горле, скорее от изумления. Пенелопа не переставала поражать его. Она была такой забавной. Нет… удивительной. Так будет вернее. Немногие знали ее по-настоящему. Слишком застенчивая, чтобы поддерживать светскую беседу, она могла провести целый вечер на публике, отделываясь односложными репликами.
   Но, находясь в обществе людей, с которыми она чувствовала себя непринужденно – а Колин полагал, что принадлежит к их числу, – она демонстрировала тонкий юмор, доброжелательное лукавство и проницательный ум.
   Его не удивляло, что Пенелопа не привлекала серьезных искателей руки. Она не была красавицей, хотя при ближайшем рассмотрении оказалась более привлекательной, чем виделось ему прежде. В сиянии свечей ее темно-русые волосы отсвечивали красноватыми бликами. У нее были безупречная кожа и великолепный цвет лица – «персик со сливками», для достижения чего дамы щедро мазали свои лица кремами с содержанием мышьяка.
   Однако привлекательность Пенелопы была не из тех, что бросаются в глаза. Да и застенчивость, делавшая ее порой косноязычной, не способствовала успеху в обществе.
   О чем оставалось только сожалеть. Пенелопа могла бы стать для кого-нибудь хорошей женой.
   – Так ты считаешь, – протянул Колин после небольшой паузы, – что мне следовало бы податься в преступники?
   – Вовсе нет, – отозвалась она с лукавой улыбкой. – Просто ты способен убедить кого угодно в чем угодно. – И, внезапно посерьезнев, добавила: – Я завидую этому.
   Колин удивил самого себя, протянув ей руку и предложив:
   – Пенелопа Федерингтон, почему бы тебе не потанцевать со мной?
   Впрочем, Пенелопа тоже удивила его, рассмеявшись в ответ:
   – Очень мило с твоей стороны пригласить меня, но ты больше не обязан танцевать со мной.
   Почему-то Колин почувствовал себя задетым.
   – Что, к дьяволу, это значит?
   Она пожала плечами.
   – Я теперь официально причислена к старым девам. Так что больше незачем танцевать со мной только для того, чтобы я, не чувствовала себя покинутой.
   – Я вовсе не потому танцевал с тобой, – запротестовал Колин, хотя знал, что она точно угадала причину. Собственно, в половине случаев он вспоминал о том, что нужно пригласить Пенелопу, только получив от матери толчок в спину.
   Она одарила его жалостливым взглядом, вызвав у него вспышку раздражения. Он никак не ожидал, что его станет жалеть Пенелопа Федерингтон.
   – Если ты думаешь, – произнес он, горделиво выпрямившись, – что я позволю тебе уклониться от танца со мной, ты жестоко заблуждаешься.
   – Ты не обязан танцевать со мной только для того, чтобы доказать, будто тебе этого хочется, – сказала она.
   – Но мне этого действительно хочется, – чуть ли не прорычал Колин.
   – Ну хорошо, – сказала она после до смешного длинной паузы. – Боюсь, с моей стороны было бы неучтиво отказаться.
   – Неучтиво сомневаться в моих намерениях, – сказал он, взяв ее за руку, – но я готов простить тебя, если ты простишь саму себя.
   Пенелопа споткнулась, вызвав у него улыбку.
   – Постараюсь, – процедила она.
   – Отлично. – Колин вкрадчиво улыбнулся. – Мне было бы невыносимо думать, что ты терзаешься чувством вины.
   Зазвучала музыка, Пенелопа взяла его руку и присела, выполняя первую фигуру менуэта. Разговаривать во время танца было затруднительно, что дало ей возможность перевести дыхание и собраться с мыслями.
   Пожалуй, она была слишком резка с Колином. Не стоило препираться, когда он пригласил ее танцевать, ведь, сказать по правде, все танцы с Колином принадлежат к числу ее самых дорогих воспоминаний. Разве так уж важно, чем он руководствовался, приглашая ее – чувством долга или жалостью? Было бы гораздо хуже, если бы он не делал этого вообще.
   Пенелопа скорчила гримасу. Наверное, ей следует извиниться.
   – Что-нибудь не так с тем эклером? – поинтересовался Колин, когда они в очередной раз сошлись в танце.
   Прошло не менее десяти секунд, прежде чем они снова сблизились и Пенелопа смогла спросить:
   – В каком смысле?
   – У тебя такой вид, словно ты проглотила что-то несвежее, – громко сообщил Колин, которому явно надоело ждать, когда танец позволит им перекинуться словами.
   Несколько человек оглянулись и украдкой отступили в сторону, словно опасались, что Пенелопу стошнит прямо на пол бального зала.
   – Неужели так необходимо вопить об этом на весь свет? – прошептала Пенелопа.
   – Знаешь, – задумчиво сказал Колин, согнувшись в изысканном поклоне, когда музыка отзвучала, – это самый громкий шепот, который мне приходилось слышать.
   Он был невыносим, но Пенелопа не стала говорить этого вслух, не желая походить на персонажа из плохого романа. Не далее как позавчера она читала книгу, где героиня произносила эту фразу на каждой странице.
   – Спасибо за танец, – сказала Пенелопа, когда они выбрались из толпы. Ей хотелось добавить: «Можешь сказать своей матери, что ты выполнил свои обязательства», но она вовремя спохватилась. Колин не заслужил подобного обращения. Не его вина, что мужчины танцуют с ней только под нажимом своих матерей. Колин по крайней мере всегда смеялся и шутил, выполняя свой долг, чего нельзя было сказать об остальных представителях сильного пола.
   Колин учтиво кивнул и поблагодарил ее в свою очередь. Однако прежде чем успели расстаться, они услышали оглушительный женский голос:
   – Мистер Бриджертон!
   Они оба замерли, узнав голос. Этот голос узнал бы каждый.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное