Сергей Герасимов.

Единоборец

(страница 3 из 28)

скачать книгу бесплатно

   Я смотрю и вижу небольшие выпуклости, которые при определенном усилии воображения можно было бы принять за яйца или икру.
   – Робот не может вылупиться из яйца, – возражаю я. – Потому что железо не может расти.
   – А он ведь не железный!
   Я не вступаю с нею в спор и просто ухожу. Уверенных людей переубедить невозможно. Вера не совместима с мыслью и не понимает доказательств. Она так устроена, что поддерживает сама себя. Но крик этого животного, кем бы оно ни было, до сих пор звучит в моих ушах. Это уж слишком. Я никогда не слышал, чтобы кто-то кричал так.
   Одна из женщин нагоняет меня. Та, которая отвлекала жука сумочкой.
   – Вы думаете, что оно выползло сюда, чтобы отложить яйца? – спрашивает она.
   – Я ничего такого не думаю. Возможно, что это новый вариант терроризма. Мягкая форма. Бомбы ведь давно не взрывают, нужно же им чем-нибудь заниматься?
   – Но ведь берутся же они откуда-то!
   – Мне не хотелось его убивать, – говорю я.
   – Господи! – ужасается она, взглянув на мою майку, покоробившуюся от засохшей крови. – Оно вас укусило!
   – Нет, просто встретил хулиганов. Ничего страшного.
   – Все божьи твари имеют право на жизнь, – говорит она, – но ведь эта тварь была создана не Богом. Я не знаю, имели ли мы право.
   Она роется в сумочке и достает оттуда какую-то брошюрку. Десять страничек о Божьей милости, или что-то вроде этого. Мы выходим на последнюю пересадочную платформу. Она велика – противоположный край теряется вдалеке. На платформе стоит веселый шум тысяч голосов.
   – До свидания, – говорит она и протягивает мне руку. – Приятно было познакомиться.
   – Но мы даже не познакомились, – возражаю я. – Я не знаю вашего имени.
   – А какая разница? Имя все равно забудется. А книжечку возьмите.
   Я смотрю на глянцевую обложку, по которой пробегают буквы какой-то молитвы. Они движутся по диагонали.
   – Вы уверены, что Бог существует? – спрашиваю я.
   – Конечно. Он дает нам неопровержимые доказательства.
   – До свидания, – говорю я, хотя никакого свидания не предвидится. Я потерял к ней всякий интерес после ее последней фразы. На самом деле Бог не обязан давать никому никаких доказательств. Через минуту я выбрасываю брошюрку в урну, и та чавкает, переваривая ее.


   Я живу в довольно живописном, и совсем не шумном спальном районе, на самой границе центра. Район называется Апрелевким жилмассивом. Дома здесь совсем невысокие, есть несколько по сорок этажей, большая половина из которых отрицательны, то есть, находятся под землей. Остальные тридцатиэтажники, минут двадцать – плюс десять, то есть, над землей торчат лишь уютные белые коробочки по десять этажей.
Верхние и нижние этажи имеют разные лифты, разные входы и разные системы снабжения. На самом деле, это два дома в одном. Из окон моего дома видна река Десна, значительно расширенная в последнее время и небольшой Бурцевский парк со старой церковью. В реке водятся сазаны и форель, может быть, это и не настоящие сазаны и форель, но, тем не менее, рыбаки сидят на обоих берегах и днем и ночью. Справа, за парком, виден большой купол пересадочной станции, который светится по ночам. Это станция Голицинская, последняя наземная станция Можайской скоростной дороги. Подходя к центральным районам, скоростная дорога ныряет под землю, чтобы вновь подняться на поверхность лишь в девяноста километрах от этого места на северо-восток. До светящегося купола отсюда примерно двенадцать километров, но он так велик, что кажется, будто он совсем рядом.
   Я обосновался не высоко, всего лишь на седьмом этаже, поэтому иногда вхожу через окно. Особенно, если не хочу, чтобы меня кто-то встретил. Когти позволяют мне взбираться по любой вертикальной поверхности быстрее и легче, чем кошка взбирается по стволу. Даже если поверхность будет зеркальной, я поднимусь по ней с помощью присосок. Мне нужно не больше минуты, чтобы подобраться к своему окну. Я устраиваюсь у форточки и прислушиваюсь. Ультразвуковые, тепловые и прочие сенсоры позволяют мне точно определить, что в квартире посторонних нет. Ночная прохлада освежает меня, и наконец-то становится легче дышать. Термометр, прикрученный на оконную раму, сейчас прямо перед моими глазами. Он показывает минус четыре. Зеленоватая шкала мягко светится в темноте. Плащ и одноразовые ботинки я оставил внизу. Они мне больше не понадобятся.
   Открыв окно, я проникаю внутрь. Теперь самое время заняться своим здоровьем. Хотя, нет. Стоит проверить, нет ли кого на лестнице. Я выхожу, прислушиваюсь, и потом спускаюсь до самого низа. Никого, кроме трех несовершеннолетних уродиков, которые пытаются насиловать девчонку. Все четверо мне неизвестны. Я предупреждаю их, чтобы прекратили безобразие, но они не слушают. Неученые пока. Я предупреждаю еще раз, но они начинают неумеренно хамить. Меня уже в который раз поражает глупость подрастающего поколения. Может быть, я старею? Все-таки кажется, что молодежь становится глупее с каждым годом. Я таким не был. Отбираю два ножа и пистолет, применяю, в педагогических целях, легкое болевое воздействие. Помогает, но слабо. Рассердившись, я прижимаю им определенный нерв на пояснице, и одному, и второму. Второй пытается сбежать, но, конечно, не успевает. Теперь в ближайшие два месяца девочки им не понадобятся. Пусть успокоятся и займутся своим здоровьем. Выталкиваю их на улицу и запираю наружную дверь. Девчонка выглядит неважно. Очень бледная и не держится на ногах. Похоже, что ребята ее старательно били. Это обычное дело: вначале зажимают рот, потом бьют до потери сознания, а когда жертва перестает дергаться, насилуют ее в таком состоянии. Все происходит тихо и прилично, если так можно выразиться. Никаких лишних криков. В школах так насилуют каждую вторую. Потом ведь, после того, как батарея восстановит повреждения, никто ничего не докажет. Конечно, ребята повредили что-то у нее внутри. Приглашаю ее к себе, чтобы подремонтировать. Ей достаточно всего лишь полежать минут двадцать. Придет в себя и будет как новенькая.
   – Где живешь? – спрашиваю.
   – Нигде.
   – Ясно. Не хочешь отвечать, не надо.
   Для начала я проверяю ее регенерационные батареи. Почти полные, а это самое главное. Минут через двадцать на самом деле будет здорова. Скорее всего, у нее разрыв кишечника, если она имеет кишечник. Ну, и всякая другая мелочь. Не могу сказать точно, потому что я не знаю ее внутреннего дизайна. Отправляю ее в ванную комнату и там запираю. Умоется и полежит на кушетке. Мне посторонние не нужны.
   Я включаю свет в операционной. Это небольшая комната с зеркалами. Зеркала нужны потому, что чаще всего мне приходится оперировать на самом себе. Это не так уж просто, как может показаться, и не только потому, что в зеркале лево превращается в право (давно уже пора раскошелиться на электронные зеркала, с прямым отражением). Это сложно потому, что, оперируя на некоторых внутренних органах, можно на время отключиться, тогда могут произойти всякие неприятности. Но я ведь знаю, что делаю.
   Для начала я сдираю майку, покоробившуюся от засохшей крови, и считаю дырки, уже затянувшиеся мягкой розовой плотью, которая пока что выглядит очень нездорово. А ведь умеют стрелять, подлецы. Прострелили в семи местах. Пять из семи ранений – в правую половину грудной клетки. Представляю, в каком сейчас состоянии легкое. Одно ранение в горло, одно в плечо. Последние два уже затянулись сами собою до такой степени, что о них можно забыть. Вот на них и ушел основной заряд батареи.
   Прежде, чем заняться легким, нужно сменить батарею. Старая практически пуста. Я не менял ее уже четыре месяца. На самом деле, при моей профессии, это непростительная небрежность. Такая батарея, как у меня, на семь гигатом, считается очень хорошей. Людям, живущим нормально, такой бы хватило на десятилетия, если не на всю жизнь. Конечно, есть и намного более мощные батареи, но их ставят себе только богатые пижоны, совсем не для дела, а только из хвастовства. Хорошие батареи прилично стоят; чтобы купить еще одну семигигатомную, мне едва хватит гонорара за сегодняшний бой. Значит, я снова окажусь на мели.
   Итак, первым делом нужно сменить батарею, решаю я. Далеко не лучший вариант действий. Если я сразу займусь своим легким, заряда может просто не хватить операцию. Тогда я останусь без легкого, с развороченной грудной клеткой, и с телом, неспособным восстановиться. Это верная смерть. Но, если я выну батарею сейчас, то заживление моих внутренних повреждений сразу же прекратится. Если я потеряю сознание в этот момент, то, скорее всего, автоматически окажусь на том свете. Лучшим вариантом было бы найти помощника, чтоб подстраховал, но времени в обрез. Мне практически нечем дышать, поэтому приходится страшно спешить. Решено: вначале батарея, а потом займемся легкими. Работенка не из легких, особенно при сильном кислородном голодании. Мой последний источник кислорода (тот, что в поджелудочной) уже включен, но работает с половинной нагрузкой; в таком режиме его хватит еще на полтора часа. Недостаток кислорода замедлит заживление, но с этим я уж ничего не поделаю. Начнем со щеки. Я быстрым движением разрезаю левую щеку от глаза до уха, потом срезаю мягкие ткани, так, что они отвисают вниз, и обнажаю лицевую стенку гайморовой пазухи. Тонкая розовая костяная пластинка. Свеженькая, как под топором мясника. Я поддеваю ее толстой иглой и нажимаю. Игла гнется. Черт! Эта кость каждый раз прирастает крепче, чем нужно. Ничего не могут сделать качественно. Что не купи, сплошная халтура. Я беру из ящика с инструментами кухонный нож и вставляю его концом в щель между костями. Ну наконец-то! Пластинка отодвигается. Она у меня съемная, как и у большинства современных людей. Пустота гайморовой пазухи – идеальное место для размещения регенерационной батареи. Поэтому чаще всего батарею располагают именно здесь. Хотя могут вставить и куда угодно, почему бы и нет?
   Сняв пластинку полностью, я вытаскиваю батарею. Это самый опасный момент операции. Батарею отключена, и это значит, что я беззащитен перед инфекцией. Я сразу же чувствую себя хуже, но не из-за инфекции, а потому что совершенно прекратилась работа легких, которая до сих пор едва-едва поддерживалась батареей. Смену батарей рекомендуют производить лишь при полностью здоровом организме, но у меня ведь особый случай. Когда-нибудь эти особые случаи меня угробят. Я задумываюсь о том, что весь гигантский прогресс человеческой мысли за последний, скажем, миллион лет пошел коту под хвост, если мы не способны обеспечить себе даже элементарную ежедневную безопасность. Раньше нас имели на ужин саблезубые тигры, потом нас резали всякие разбойные варвары, теперь нас убивают бандиты и автокатастрофы. Ну и плюс другая приятная мелочь, о которой не стоит вспоминать.
   Оказывается, я уже несколько минут сижу, упершись лбом в зеркало. Мозг полон разноцветной чуши. Жутким усилием воли я заставляю себя сосредоточиться и вставляю все-таки батарею. Она слегка пощипывает, прирастая на новое место. Еще несколько дней она будет давить, потому что все батареи выпускают одинаковыми, а форма гайморовой пазухи у всех разная. У меня, например, снизу две высоких бороздки, и еще бугорок – слишком длинный корень верхнего зуба.
   Только сейчас мне приходит в голову, что можно было бы попросить помощи у той девчонки, которая заперта в ванной комнате. Все-таки, она должна быть мне благодарна. Могла бы вставить батарею мне в щеку, это лишь немногим сложнее, чем вставлять ее в пульт видеоплейера. Хорошая мысля приходит опосля, по отношению ко мне это справедливо на девяносто процентов. Ладно. Теперь вставляем пластинку на место. Батарея уже делает свое дело, она так хорошо работает, что даже нагрелась. Кость сразу прилипает. Прилипает так, что в следующий раз хоть молотком выбивай. Еще две минуты уходит на ремонт щеки. Остается небольшой шрам, от которого через час не и следа не будет.
   Теперь пора заняться настоящим делом.
   Я беру скальпель и делаю разрез сверху вниз вдоль грудины. Затем заворачиваю вдоль четырнадцатого ребра. Не знаю, сколько ребер было у натуральных людей, у меня их по двадцать четыре с каждой стороны. Так гораздо удобнее. Чтобы вскрыть грудную клетку, мне не нужна циркулярная пила: каждое из моих ребер имеет по три или четыре сустава с хорошей подвижностью, можно просто резать по суставным хрящам. Что я и делаю. Пекторалис Минор рефлекторно сокращаются, четыре ребра оттопыриваются кверху, и вот у меня в груди уже приличная дыра, в которую можно легко всунуть руку. Я не беспокоюсь об обезболивании, хотя время от времени некоторые нервы все же пропускают ослабленный болевой сигнал. Это неприятно, но вполне терпимо. Я не беспокоюсь о всякой септике и антисептике (или как там это называлось в классической медицине), это меня не волнует, потому что моя батарея не позволит проникнуть в рану ни единому микробу. Сейчас мой иммунитет равен бесконечности. Я поворачиваю осветитель и смотрю на свое легкое. От него ничего не осталось. Эти клочки больше похожи на рваные тряпки, чем на работоспособную живую ткань. Его придется удалить. В принципе, я еще мог бы оставить примерно треть верхней доли, но это ни к чему. Я буду заменять легкое полностью.
   Это нужно было сделать уже давно. С правым легким у меня всегда были проблемы. Оно глючило у меня с самого детства. Да и доставалось ему частенько. Как ни странно, я его еще ни разу не менял. Собственно говоря, это единственный крупный орган, который сохранился у меня от самого рождения. Все остальное модернизировалось, заменялось чем-то или вставлялось заново. Правое же легкое мне рвали раз шесть, не меньше, и каждый раз оно неправильно срасталось. Врачи говорят, что в нем есть скрытый генетический дефект. И все-таки, мне жалко его выбрасывать. Может быть потому, что оно свое, настоящее? Я не знаю. В любом случае ничего не поделаешь. Я вытаскиваю в дыру упругие розовые клочки и отрезаю все по самую трахею. Резать неудобно, потому что не видно, что делаешь, приходится работать на ощупь. Упругая ткань сопротивляется ножу. Поток крови я перекрыл заранее. Давление в аорте выше нормального, излишек крови разливается по всему телу, и моя кожа краснеет. Я выгляжу так, как будто только что вышел из бани. Вот, отрезано. Выбрасываю теплую ненужную массу в таз, она падает, издавая чавкающий звук. Довольно странное ощущение, наверное, я никогда к нему не привыкну. Я имею ввиду не только пустоту в груди. Легкие не рассчитаны на то, чтобы к ним прикасались руками, а трахеи и бронхи не рассчитаны на то, чтобы их тянули изнутри. Несмотря на все достижения медицины, наш организм еще слишком несовершенен.
   Левое легкое пока не может работать, из-за разрыва диафрагмы. Разрыв идет во всю ширину, он, конечно же, срастется без проблем, если только правильно сопоставить края. Я пытаюсь прощупать конфигурацию дыры и нахожу несколько свободно свисающих лепестков. На их краях уже появились заметные утолщения: диафрагма пытается срастись без моей помощи, и делает это неправильно. Здесь нельзя ждать, потому что можно получить неработоспособный орган, сплошь состоящий из складок и рубцов. К счастью, края слипаются легко, ремонт диафрагмы занимает у меня всего минут пять или семь. Трудно поверить, что в старые времена починить человека было практически невозможно. Вы могли без проблем отремонтировать автомобиль, компьютер или велосипед, но поломка собственного организма оказывалась для вас фатальной. Это же нонсенс, иначе не назовешь.
   Я заменяю выброшенное легкое амбилангом, у меня есть в запаснике парочка неплохих и надежных моделей. Амбиланг на самом деле ничуть не хуже обыкновенного биологического легкого, не требует особого обслуживания (лишь меняй баллончик со смазкой раз в полтора года, во и все), зато он позволяет одинаково легко дышать как в атмосфере, так и под водой. Он имеет еще одно преимущество перед обыкновенным легким: не так чувствителен к перемене давления. Он будет прекрасно работать и на сорокакилометровой высоте, где обычное легкое совершенно непригодно. А максимальное расчетное давление для него – около ста двадцати атмосфер. Теперь я без проблем смогу накачивать колеса своего автомобиля. Не только без проблем, но и безо всякого насоса, как вы понимаете – просто возьму трубочку в рот.
   Вставив амбиланг, и прогнав все тесты на работоспособность, я ставлю ребра на место. Надо спешить. Пока в моей груди дыра, ни здоровое легкое, ни амбиланг работать не могут. Запас кислорода на исходе. Каждое из ребер приходится прижимать в отдельности, и ждать, пока прилипнет хрящ. Это не так быстро, но и не сложно. Как только последнее ребро оказывается на месте, я делаю первый вдох. Отличное ощущение. Вся система работает как часы. Еще несколько глубоких вдохов – и я в порядке. А ведь сегодня я, и в самом деле, был на волосок. Не будем уточнять, на волосок от чего. На самом деле никто этого не знает. В моем организме есть еще несколько дополнительных, аварийных, систем защиты, которые включаются без всякого моего вмешательства. Я даже не знаю, как они устроены. Просто в свое время я их купил, и теперь не жалею.
   Я встаю, делаю несколько простых упражнений, чтобы проверить, как работает двигательная система. Потом выбрасываю все то, что осталось после операции. И, наконец, вспоминаю о девочке, которая остается запертой уже почти час. Что-то слишком тихо она себя ведет. Я бы на ее месте уже давно колотил в дверь.
   Так. Ничего хорошего это не означает. Вначале я легонько стучу в дверь, потом стучу сильнее. Потом зову ее. Я могу войти и так, но вдруг она раздета? Я не хочу, чтобы меня обвиняли во всяких гадостях. Она ведь вполне может оказаться несовершеннолетней. Как я и ожидал, никто не отвечает. Сбежать она не могла. Покончить с собой? – вряд ли. Принять ударную дозу наркотика? Я открываю дверь.
   Она лежит на полу. Видимо, упала с диванчика и пыталась ползти к двери. Глаза закатились, кожа неприятного синеватого оттенка. Дыхание незаметно. Я поднимаю ее и пытаюсь нащупать пульс. Пульса нет, а если есть, то слишком слабый. Руки, ноги и лицо – до сих пор в синяках. У меня возникает страшная догадка. Я бросаюсь в комнату и хватаю регенометр. Господи, ее батареи совершенно пусты. Как же это может быть? Еще час назад они были наполнены на восемьдесят восемь процентов. Прокачиваю дополнительный тест. Конечно. Так и есть. Ее батареи имели слишком малую емкость, чтобы справится с крупными внутренними повреждениями. Всего по пятьдесят мегатом каждая. На таких батареях можно надеяться только срастить переломы костей, избавиться от небольших ожогов, или вырезать себе аппендикс. Я не понимаю людей, которые покупают и вставляют себе подобную ерунду. Она что, была нищая?
   Я уже думаю о ней в прошедшем времени, и это плохой знак. Если она умрет, то что делать мне? Что делать мне, если у меня в квартире умрет избитая и изнасилованная несовершеннолетняя девчонка? И никаких свидетелей. Попробуй потом докажи, что это сделал не я. Не знаю, стоит ли мне в этом случае сразу же хвататься за телефон и сообщать обо всем. Не уверен, что я так поступлю. Я ведь знаю методы работы этих мальчиков. А если избавиться от трупа? Как?
   Я еще раз пытаюсь нащупать пульс. Будем надеяться, что она еще жива. Кожа теплая, во всяком случае.
   Проблема еще и в том, что в доме не осталось ни одной запасной батареи. Нет даже самой маленькой. Я ведь никогда не покупал их про запас – и сколько раз проклинал себя за это. А без батареи она не выживет. И дернул же меня черт вмешаться. Что за бред лезет в голову – не вмешаться я не мог. Так, стоп, попробуем сосредоточиться. Какие остаются варианты? Купить новую батарею я никак не успею. Деньги? – деньги есть. Гонорар за сегодняшний бой уже переведен на мой счет. Но сейчас ночь, пока я доберусь до дежурной станции, заполню бумаги, куплю батарею и вернусь обратно, спасать уже будет некого.
   В этот момент звонит телефон. Только этого еще не хватало. Я не жду ничего хорошего от поздних звонков.


   В нашей жизни есть одна, очень серьезная проблема, совершенно незнакомая древним. Ее пытаются замалчивать, обходить, делать вид, что она не существует. Но каждый, кто столкнулся с ней, не скажет, что я преувеличиваю. Я говорю, что это одна из самых серьезных проблем нашего времени. Проблема в том, что пытки не оставляют никаких следов. Как бы над тобой ни издевались, ты не сможешь этого доказать впоследствии. Мы стали беззащитными, потому что не можем доказать факт насилия. Мы стали бесправными, потому что невозможно проверить, нарушались ли наши права. Мы стали очень жестокими, просто потому, что девяносто девять процентов самых страшных жестокостей прекрасно сходит с рук. Один процент я оставляю на пытки со смертельным исходом. Мы причиняем друг другу слишком много боли, не в переносном смысле (так употребляли это слово еще в прошлом веке, подразумевая душевные страдания), а в самом прямом; я имею ввиду настоящую физическую боль. Кто бы мог подумать, что так получится?
   Я помню кадры шестидесяти– или семидесятилетней давности, как искренне радовались те люди прогрессу медицины, какими радужными были прогнозы! И ни кто не ждал той тьмы, что окружает нас сейчас. Если раньше дети разбивали друг другу носы, то теперь отрезают пальцы. Если раньше мы вежливо (или не очень) напоминали должнику о взятой сумме, то теперь мы просто расстреливаем его из пистолета, а потом, пока он не пришел в себя, режем из него кожаные ремни. Ни одна девочка не доживает до замужества без того, чтобы ее не изнасиловали несколько раз. И даже не это самое страшное. Вы, конечно, поняли, о чем я говорю.
   Я говорю о тех людях, которые… Вы знаете, в древности существовало поверье, что всевозможные силовые структуры, как бы они не назывались, защищают наши права. Смешно, правда? Было даже такое название: «Правоохранительные органы». Теперь их называют проще: полиция, милиция и охрана. Раньше их было больше, теперь осталось только три. Большинство людей, те, которые не читали исторических книг, даже не знают таких слов, как, например, «прокуратура» или «суд». Да и для меня, честно говоря, суд не слишком-то отличается от народного вече. Собираются люди, что-то говорят и что-то решают. Это было забавно, не спорю, но очень не точно. Слишком большой субъективный элемент. Сейчас приговоры выносятся мгновенно и предельно справедливо. Эти приговоры очень точны, например, срок тюремного заключения отмеряется с точностью до дней, часов и минут. Фемида больше не ошибается. Потому что Фемида – это уже не символ и не божество с весами или завязанными глазами (сомневаюсь, что она так выглядела, но что-то подобное мне помнится из детства).
   Фемида это громадная компьютерная система, которая хранит в памяти все преступления за последние сто двадцать лет. Даже если сто лет назад маленький ребенок разбил камнем стекло, Фемида об этом знает и помнит все подробности и обстоятельства дела. От Фемиды невозможно укрыться, потому что, анализируя миллиарды случаев, она заранее знает, куда мы пойдем, что с собой возьмем, и что собираемся делать. Большинство серьезных преступлений она просто предотвращает. Например, намеренное убийство в наше время просто невозможно: Фемида остановит вас заранее. Остается лишь убийство по неосторожности или в состоянии аффекта. Те ребята, которые стреляли в меня сегодня, не собирались меня убивать, хотя могли это сделать чисто случайно. Не зря ведь они стреляли мне в грудь, а не в голову. Как только Фемида появилась, развернулась, и стала функционировать в полную силу, сразу сошел на нет терроризм, этот бич прошлого века. Терроризм бушевал, как чума, от него негде было укрыться. В большой ты стране живешь или в маленькой, в большом городе или в захолустном горном селении, в любой момент могли появиться люди, желающие тебя убить. Совершенно незнакомые тебе люди, действующие эффективно и слажено, как единая чудовищная машина зла. От терроризма не было спасения, даже в перспективе. Землю захлестнула одна огромная всепланетная вендетта. И вдруг появилась Фемида и снова сделала жизнь относительно безопасной. Говорят, что каждый век имеет свое средневековье. Сотни миллионов людей были уничтожены в двадцатом, миллиарды – в двадцать первом, а каким будет средневековье следующего века, пока никто не знает.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное