Евгений Сухов.

Медвежатник фарта не упустит

(страница 5 из 21)

скачать книгу бесплатно

Скоро в Первом Промышленном банке был вскрыт сейф новейшей конструкции с часовым кодом, считавшийся неприступным, после чего Аристов вышел наконец на след взломщика. Им оказался известный ему… господин Родионов. Теперь надлежало только собрать улики против него. После чего арестовать голубчика и отрапортовать генералу Ракитову об успешном окончании следствия.

Но улик собрать не удавалось. Тогда Аристов пригласил Родионова к себе «на чашечку чая». Савелий пришел. Тут-то граф и поведал Савелию о его родителях.

– Хотите увидеть своего отца? – неожиданно спросил Григорий Васильевич.

– То есть? – вскинул брови гость.

Генерал открыл папку с тесемками, лежащую перед ним, и достал фотографический снимок.

– Вот. Вам знаком этот человек? – протянул он карточку Савелию.

Савелий осторожно взял снимок в руки. На нем был запечатлен молодой человек в возрасте около двадцати пяти лет, щеголевато одетый, приятной внешности со слегка печальной улыбкой. Большие пальцы его рук были победительно заложены за лацканы сюртука. Несколько мгновений Родионов рассматривал карточку, а потом вопросительно поднял на графа взор.

– Да, да, – кивнул ему начальник уголовной полиции. – Это ваш отец.

Савелий побледнел.

– Что с вами? – уж слишком участливо спросил Аристов. – Вам нехорошо? Выпейте воды, ослабьте галстук, прошу вас…

Родионов отхлебнул из протянутого бокала. Вода показалась невкусной, даже горьковатой.

– Не стоит беспокоиться, генерал, – как можно более спокойнее ответил Савелий и натянуто улыбнулся. – Я никогда не видел своего отца. А вы, – он непроизвольно сглотнул, – знаете что-нибудь о нем?

– Весьма немного, – признался Григорий Васильевич. – Но даже то, что известно, позволяет мне сделать вывод о несомненной незаурядности вашего батюшки.

– Продолжайте, пожалуйста, – произнес Савелий неожиданно севшим голосом.

– Извольте. Отец ваш, Николай Ильич Родионов, был некогда весьма блестящим офицером. Но у него, как и у многих из военных, пришилась одна весьма пагубная страстишка.

Аристов посмотрел на Родионова и выдержал небольшую паузу.

– Не догадываетесь, какая? Карты! И надобно сказать, что в этом деле он весьма преуспел. Ходили даже слухи, что свое состояние он сколотил именно на карточной игре. И как это обычно случается, он его совершенно бездарно разбазарил. Спустил, что называется. Уж очень ваш покойный батюшка любил женщин. Красивых женщин, что всегда требует немалых затрат. М-да. Но это еще полбеды.

Генерал замолчал, искоса глянул на собеседника, дабы убедиться в эффективности своего рассказа, и продолжил:

– Карты и женщины хоть и мешают службе, а все же дело житейское, и начальство на это смотрит сквозь пальцы. Так что у вашего батюшки была совершенно очевидная возможность выйти в полковники, а то и в генералы. Все-таки потомственный дворянин, умен, обаятелен, образован. Таких любят… Однако шельмовать в карты – дело совершенно другое. И однажды Николай Ильич попался.

Полк свой ему пришлось с позором оставить, однако карьера его на этом не окончилась, а, наоборот, стала, если можно так выразиться, только набирать обороты. Батюшка ваш стал разъезжать по Европам и в вагонных купе принялся с успехом обыгрывать толстосумов, покуда его не поймали за руку и как шулеру отрубили на карточном столе пальцы. Думаете, это его остановило?

Аристов теперь уже впрямую посмотрел на Савелия, как бы приглашая его вознегодовать вместе с ним. Но Родионов слушал с каменным лицом, и что творится у него в душе, так и осталось для генерала загадкой.

– Ничуть! – продолжил Григорий Васильевич. – Ваш батюшка оказался не из тех людей, которых может остановить такой пустяк. Он освоил, притом блестяще, новое ремесло: мошенничество! А специализировался он на том, что стал продавать доверчивым иностранцам дома, имения, дворцы. К примеру, одному конгрессмену Северо-Американских Соединенных Штатов он продал в Петербурге, что вы думаете? Адмиралтейство!

Аристов хохотнул, но Родионов продолжал оставаться непроницаемым.

– Представляете, с каким недоумением смотрели служащие Адмиралтейства на чемоданы и баулы, которые заморский гость выгрузил перед его парадным входом, намереваясь поселиться в сем уважаемом заведении? А вашего батюшку арестовали в тот самый момент, когда он с двумя саквояжами золота и драгоценностей намеревался навсегда покинуть свою родину и отбыть в славный городок под названием Париж. Вам интересно, что было дальше?

– Да, – просто ответил Савелий, совладав с собой. – Если вас, конечно, не затруднит.

– Ни в малейшей степени, – отозвался на это граф и продолжил, опять выдержав паузу, как это делает артист, когда хочет, чтобы его реплика получилась более значимой и весомой и произвела на публику наивыгоднейший эффект: – Он получил десять лет каторжных работ. На Сахалине. С поражением в правах, лишением состояния и дворянства… Знаете, – граф опять выдержал паузу, – на каторге всегда очень остро стоит женский вопрос. На десять мужчин там приходится всего лишь одна женщина. Через восемь лет ваш батюшка был высочайше помилован и отправлен на поселение. Там он познакомился с воровкой по кличке Острая Даша. Она была превосходной карманницей и славилась тем, что умело обчищала карманы мужчин во время объятий. Это и была ваша матушка. Хотите взглянуть на нее?

– Да, – еле выдавил из себя Савелий, будто кто-то неведомый со всей силы сжал его горло.

– Извольте.

Родионов принял протянутую ему графом пожелтелую по краям фотографическую карточку. На него смотрела молодая женщина с большими, немного наивными глазами. Слегка подретушированный снимок придавал ее облику некую искусственность, даже фальшивость, но, несмотря на это, Острую Дашу вполне можно было назвать красивой.

– Не правда ли, эффектная женщина? – спросил наблюдавший за реакцией Родионова граф. – Вы на нее очень похожи. Странно, что вы о своих родителях ничего не знаете. Это не так уж трудно было бы сделать, если бы вы…

– Вам известно, как они познакомились? – не дал договорить генералу Савелий.

– Вам интересно? Что ж, извольте. Здесь как раз все просто. Каторжанки жили на поселении. Выращивали овощи, торговали. Как только прибывал очередной этап, их сгоняли в общий барак, и устраивались смотрины. Самые привлекательные женщины доставались администрации лагеря. Затем шли лагерные авторитеты, а ваш отец был именно из таких. Хотя для меня так и остается загадкой, почему его не порешили в первую же ночь: белую кость в лагерях не любят. Да. Так вот, он и выбрал Острую Дашу по праву сильного.

Признаться, Савелий ожидал от генерала Аристова всякого: ареста, какой-нибудь провокации, но уж никак не разговора о его родителях. Родионов был даже благодарен графу за его рассказ, так как до этого знал о своих родителях лишь то, что они все-таки были.

Выйдя от генерала, он зашел к Парамону, своему названому отцу. И тот, смущенный откровенными вопросами о родителях, был вынужден выложить про его отца и мать все, что не рассказал или не знал граф Аристов.

– Почему ты никогда не рассказывал мне о них? – хмурил Савелий брови, заставляя грозного старика испытывать неловкость. – Почему столь важные для меня вещи я принужден узнавать от генерала полиции, а не от тебя?

– Ну… ты и не спрашивал об этом, – не нашелся более ничего сказать в свое оправдание Парамон Миронович. – А потом, я все ждал подходящей минуты…

– Вот она, самая что ни на есть подходящая минута, – отрезал Савелий. – Говори, я слушаю тебя.

Старый маз вздохнул. Верно, воспоминания для него были не очень приятны.

– С твоим отцом я познакомился на сахалинской каторге. В то время я был «иваном», то есть имел воровскую власть. Тебе, мой сын, трудно об этом судить, но каторга – это тоже жизнь, со своими законами и уставом, которые, чтобы выжить, надобно соблюдать неукоснительно. Иначе – край. Николай же держался особняком. Я, мол, никого не трогаю, и меня никто не смей. Однажды наскочил на него один из «шестерок», денег стал требовать. Так Николай порезал его ножиком и так изящно вывернул ему все нутро, что после этого более его никто не задевал, и он жил сам по себе, ни на кого не оглядываясь. Словом, за себя постоять мог.

– А что с ним случилось?

– Он ведь был шулер. Знатный шулер. Одно время гужевался с «игроками», был у них в крепком авторитете. А у весовых завсегда недругов воз и маленькая тележка. У Николая же, особливо когда он на Дашку Острую глаз положил, таковых и вовсе стало не счесть. На первых порах помогал я ему малость, сошлись мы с ним, хотя я и не голубых кровей. А потом перевели меня в другое место, так ему еще тяжелее стало отбиваться.

Старик нахмурил брови и остро глянул на Савелия:

– Слышал ты про такую игру – в «три косточки»?

– Доводилось.

– На каторге тогда все в нее играли. На паек, деньги, на жизнь. Кто проигрывался, попадал в собственность к выигравшему. Тот мог продать его, поменять, держать при себе как прислугу, как раба, как полюбовника. Мог даже убить! Так вот, был на каторге такой храп с погонялом Дрын, сука последняя. По нем давно вилы плакали. Рабов таких у него было с десяток. На кого пальцем покажет, на того и кидаются глотку рвать. А с отцом твоим у Дрына отношения как-то сразу не заладились. А как меня убрали, так между ними настоящая война началась не на жизнь, а на смерть.

– За что?

Парамон Миронович невесело усмехнулся.

– За власть, Савельюшка, за власть: кому на каторге верх держать. А Дрын, надо сказать, тоже дюже в карты шельмовать мог. Вот Николай и предложил ему: кто выиграет, тому и власть держать. Четыре дня и четыре ночи кряду играли они безвыходно – ну, разве что по нужде выходили, – покуда спор свой не окончили. Николай, сказывают, поначалу проигрывал, но потом отыгрался да еще половину его рабов прикупил. Словом, выиграл. Дрын для виду смирился, а сам прислал в пятый день на хату Николая раба своего, душегубца с бритвой острой. Тот по нечаянности шумнул, так твой батюшка, упокой Господь его душу, проткнул его железным прутом…

– Как это? – спросил Савелий.

– А так, насквозь. Каторга, брат ты мой, всему научит… Месяц после этого еще прожил Николай. А потом вызвал его как-то к себе один начальник. Когда от него возвращался, его и порезали. Прямо в поле, Царство ему Небесное, – размашисто перекрестился Парамон. – Даша Острая, матушка твоя, горевала о нем шибко. Два раза ее из удавки вытаскивали – вот до чего тоска ее съедала. Второй раз едва откачали. Ну и пошла плясать губерния. Она и ранее-то любодейством не брезговала, а опосля и вовсе будто с цепи сорвалась. Мужики к ней, ты уж прости меня, старого, за такие слова, в очередь к ней становились. Ну, и пила, конечно. Допилась до того, что тебя продала. Я потом выкупил тебя за штоф водки. А матушка твоя вскорости померла с перепоя. Так-то вот.

Парамон Миронович вздохнул и истово троекратно перекрестился. А потом продолжил:

– Опасался, скажу я тебе, как бы ты в нее не пошел, к водочке страстишки бы не имел. Но ты ничего, в батюшку. Он у тебя кремень был. Да и ты не рохля какая, тоже с характером не слабым. Потому ведь мало кому удается на Хитровке вырасти, да в дерьме не вымазаться…

Савелий вздохнул, и в левой стороне груди, там, где находится сердце, что-то остро защемило. «Становлюсь сентиментальным, – подумал он и невесело усмехнулся. – Это что, старость?»

Савелий Родионов прибавил шагу, и в нумера «Франция» входил уже уверенно и с достоинством, которое и должно быть присуще ответственному работнику из самой Москвы.

Глава 6. ОБСТОЯТЕЛЬНЫЙ ДОКЛАД

– Что случилось? – спросил Савелий тревожно.

Как только он вошел в гостиничный нумер и увидел Лизу, так сразу почувствовал неладное. К тому же в нумере пахло, как в больнице или аптеке: то ли карболкой, то ли этой едкой духовитой мазью – как ее? – которой мажут синяки и раны.

– Савелий, ты только не пугайся, ничего страшного. – Елизавета попыталась даже улыбнуться, хотя бок сильно болел и саднил после того, как она намазала его противовоспалительной мазью доктора Вишневского. – Меня просто случайно зацепил автомобиль. Но со мной все в порядке.

– Ты выходила в город? – посуровел Савелий. – Но я же просил тебя, Лиза: ни в коем случае не выходи одна из нумера. Нас могут узнать!

Елизавета чувствовала себя виноватой.

– Прости, пожалуйста. Мне захотелось пройтись, посмотреть город, как он изменился с тех пор, как мы…

Лиза всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Савелий бросился к ней, присел на диван, на котором она сидела, по своему обыкновению поджав под себя ноги, обнял за плечи.

– Милая, – зашептал он, – Лизонька, девочка моя… Прости за мою грубость… Тебе очень больно?

Волна жалости к ней подступила к самому горлу.

– Прости меня, – повторил он тихо.

– За что? – подняла она голову.

– За все.

Их взгляды встретились.

– Я боюсь, – едва слышно промолвила она.

– Чего?

– Этого твоего нового дела.

– Не бойся, все будет хорошо.

Он погладил ее волосы и ткнулся носом в бархатистый завиток.

– Мне очень неспокойно, милый.

– Может, тебе все же уехать? Сама понимаешь, в Москве тебе будет спокойнее.

Елизавета усмехнулась:

– Куда же я от тебя? Ты мой муж, я твоя жена. Ты иголочка, я ниточка. Куда ты, туда и я. Я это уже давно решила.

Савелий наклонился и поцеловал тыльную сторону ее ладони. Ее прохладная рука слегка дрогнула.

– Клянусь тебе, что это будет мое последнее дело.

Она вздрогнула.

– Не говори так… Последнее

– Отчего же?

– Меня пугает это слово.

Она поежилась, будто от холода.

– Хорошо, – обнял ее Савелий. – Тогда я скажу иначе: после этого дела я завязываю. Ухожу на пенсию.

– Правда?

– Правда.

Ее глаза начали светиться. На лице появилась улыбка. Ну вот, слава богу, перед ним прежняя Лизавета. Его императрица Елизавета Петровна.

– Это хорошо. Это очень хорошо. Я так давно хотела услышать эти слова… – И вдруг, без всякого перехода, сказала капризно, как девочка-подросток: – Ты знаешь, здесь никто не носит шляпок. Все носят косынки или платки. На меня, в шляпке и перчатках, смотрели, как на выходца с того света.

– Ты же как-никак жена ответственного работника, и тебе просто положено прилично одеваться, – заметил ей с улыбкой Савелий. – Так что будь добра соответствовать.

– И все же купи мне косынку.

– Зачем? Ты больше никуда не выйдешь.

– Ну купи.

– Хорошо, куплю. – Он нахмурил брови: – А теперь покажи, куда тебя приложило.

– Ни за что, – отодвинулась от него Лизавета.

– Почему?

– Не хочу, чтобы ты видел меня такой.

– Ну, может, я смогу тебе чем-то помочь.

– Чем? Я уже сама себе помогла. Там просто огромный синячище, и все, – недовольно буркнула она. – Я не хочу, чтобы ты это видел.

– Больно тебе?

– Немножко. Но это скоро пройдет.

– Смотри у меня! – сделал нарочито строгое лицо Родионов.

Лиза шутливо приложила пальцы левой ладони к виску.

– Слушаюсь, товарищ старший инспектор Наркомата финансов.

– Честь отдается правой рукой, – сделал назидание Савелий.

– А вот здесь ты лукавишь, – игриво посмотрела на него Лизавета. – Честь отдается вовсе не так.

– А как?

– А вот, смотри.

Елизавета высвободилась из его объятий, легла на диван и, слегка приподняв юбку, призывно протянула к Савелию руки.

– А ты, оказывается, хулиганка, – ослабил Родионов галстук на шее.

– Только самую малость.

* * *

Это был второй визит Савелия Родионова в банк. Задержаться на сей раз предстояло подольше, а действовать следовало куда искуснее.

– А что предусмотрено на случай экстренной эвакуации золота? – спросил Савелий, то бишь Александр Аркадьевич, оторвавшись от финансовых гроссбухов банка.

Бочков и главный бухгалтер удивленно переглянулись. Прежде им таких вопросов не задавали.

– Вы полагаете, Казани все же грозит вторжение чехословацкого корпуса? – осторожно спросил комиссар Бочков.

– Ни в коей мере, – твердо ответил Савелий Родионов, сведя брови к переносице и осуждающе глядя на Бориса Ивановича. – Наша Красная Армия, несомненно, даст сокрушительный отпор этим белогвардейским прихвостням, если они попытаются сунуться сюда. Я спросил это постольку, поскольку такая мера предосторожности просто обязана иметься у банка, хранящего столь значительное количество материальных средств. Не более того.

– Хорошо, – не сразу ответил Бочков. – Пойдемте.

Савелий охотно отложил бухгалтерские документы, в которых мало что смыслил, и пошел за Борисом Ивановичем.

Они вышли на задний двор, и Родионов увидел рельсы, подходящие прямо к зданию банка, а чуть поодаль – локомотив с прицепленными четырьмя вагонами без окон.

– Это узкоколейка. Она только строится, но уже проложено двести пятьдесят саженей пути. Она свяжет банк с железной дорогой. И если вдруг…

– Не хотелось бы говорить про это «вдруг», – сдержанно заметил Родионов. – На пути чехословаков стоят усиленные заслоны Красной Армии, так что Казань им не взять.

– Нарвоенком товарищ Троцкий просто не допустит этого.

– Разумеется!

– Что вас еще интересует, товарищ Крутов? – спросил «инспектора» Бочков.

– Все. Сигнализация банка, его охрана и ее личный состав, сотрудники банка, – не замедлил с ответом Савелий Николаевич. – Товарищ нарком финансов ждет от меня очень обстоятельного доклада.

Глава 7. ДОПРОС

Николай Иванович промучился весь вечер, пытаясь вспомнить, где же он мог видеть лицо этой хорошенькой гражданки, едва не угодившей под колеса их автомобиля.

В том, что он прежде видел эту весьма привлекательную женщину, Савинский не сомневался; память его была невероятно цепкой, и человек, пусть однажды и только мельком виденный им, навсегда запечатлевался в его мозгу, как на фотографической пластине. Сбои в памяти случались по иной причине: видеть-то видел, но вот где и при каких обстоятельствах?

По опыту Николай Иванович знал, что если он и дальше будет пытаться вспомнить ее, то это ничего не даст, и он станет мучиться все сильнее, а главное – напрасно. Надо было просто переключиться на что-то другое, и тогда память сама выдаст нужную информацию без всяких на то усилий с его стороны. Однако труднее всего было приказать себе не думать о ней, ведь с мыслями справиться бывает сложнее, чем даже с собственными привычками.

Утром следующего дня его закрутили дела: ежедневное оперативное совещание, работа со сводкой происшествий, которых только прошлым вечером и ночью случилось более полутора десятков; дознание по делу подполковника Министерства внутренних дел Прогнаевского, одно время (лет десять назад) прикомандированного к Казанскому губернскому жандармскому управлению и посему присланного этапом из Нижнего Новгорода в Казань на дознание. Пока ему вменялось в вину проживание по чужому паспорту, хотя дело попахивало передачей его следователям Губернской Чрезвычайной комиссии, ибо жандармский подполковник – это вам не комар чихнул, а почти что фигура.

Взяли Прогнаевского совершенно случайно. Его, в мещанском одеянии, при бороде и усах, узнал служащий одной из пристаней, когда бывший подполковник собирался отбыть на пароходе в Астрахань. Сей служащий был целиком и полностью на стороне большевистско-эсеровской головки в городе, считался «шибко идейным» и однажды даже пострадал за свои убеждения как раз от жандармов, будучи в бытность гимназистом, выпоротым в жандармском управлении за участие в полупьяной буче, устроенной в городской гимназии студентами Императорского Казанского университета. Этот служащий, схватив Прогнаевского за поношенный рукав старенького сюртука, громко закричал:

– Милиция! Вот бывший жандарм, который Казанскую икону искал! Я узнал его! Милиция!

Представители рабоче-крестьянской уголовной милиции, распивающие рядом на дебаркадере ханку, были тут как тут и, долго не церемонясь, набросились на подполковника, повалили его и стали избивать ногами, стараясь угодить в лицо. Неизвестно, чем бы кончилось для Прогнаевского подобное «задержание», не уйми разошедшихся милиционеров начальник пристани. Бывшего подполковника определили в городской тюремный замок, а проще говоря, в каталажку, где дознанием было установлено, что сей бородатый гражданин действительно является жандармским подполковником Михаилом Васильевичем Прогнаевским, а вовсе не царевококшайским мещанином Никанором Филипповым сыном Власьевым. Незамедлительно ему было предъявлено обвинение в проживании под чужой фамилией, а чуть позже им заинтересовались следователи нижегородской Губчека. Однако никаких материалов на Прогнаевского в Нижнем Новгороде не имелось, и он был отправлен этапом в Казань, где и содержался уже более недели в губернской пересыльной тюрьме.

Допросы Прогнаевского Николай Иванович проводил самолично, потому как были они с подполковником шапочно знакомы: Михаил Васильевич частенько бывал наездами в Казани, а Савинский с девятьсот восьмого года и по сей день безвыездно проживал в городе, исправляя должность сначала начальника Сыскного отделения, а затем судебно-уголовной милиции города. Они несколько раз виделись на оперативных совещаниях у вице-губернатора, здоровались за руку и звали друг друга по имени-отчеству. Савинский пытался как можно долее задержать бывшего подполковника в своем ведомстве, ибо, попади он в Губчека, разговаривать с ним будут совершенно по-иному, если вообще станут беседовать, скорее всего просто поставят без всяких разговоров к стенке. Вот и сегодня, ближе к полудню, Николай Иванович отправился в пересыльную тюрьму, дабы продолжить дознание.

Бывший городской тюремный замок был расположен на небольшом плато северо-восточного склона Воскресенского холма, вдали от всех городских строений. Тюрьма имела несколько зданий, образующих закрытый периметр с крохотным двориком посередине, куда заключенных поочередно выводили на короткие прогулки. Имеющие двухсотлетнюю историю здания тюрьмы были огорожены высоким каменным забором около двух аршин, весьма похожим на крепостные стены, так что тюрьма и правда походила на небольшой средневековый замок.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное