Елена Крюкова.

Сотворение мира

(страница 6 из 25)

скачать книгу бесплатно

     До боли сжав, мои босые ноги?!
     Какие-то аккорды я беру
     Укутанной в холстину платья грудью —
     Ее тянул младенец поутру,
     Ухватываясь крепко, как за прутья.
     Сын у меня! Но, клавиши рубя,
     Вновь воскресая, снова умирая,
     Я так хочу ребенка от тебя!
     И я рожу играючи, играя!


     Орган ревет. Орган свое сыграл.
     Остался крик, бескрайний, как равнина.
     Остался клавиш мертвенный оскал
     Да по углам и в трубах – паутина.
     Орган ревет! И больше нет меня.
     Так вот, любовь, какая ты! Скукожит
     В червя золы – безумием огня,
     И не поймешь, что день последний прожит.
     Ты смял меня, втянул, испепелил.
     Вот музыки владетельная сила!


     Когда бы так живую ты любил
     Когда бы так живого я любила…


     И будешь жить. Закроешь все штифты.
     Пусть кузня отдохнет до новых зарев.
     И ноты соберешь без суеты,
     Прикрыв глаза тяжелыми слезами.
     О, тихо… Лампа сыплет соль лучей.
     Консерваторская крадется кошка
     Дощатой сценой… В этот мир людей
     Я возвращаюсь робко и сторожко.
     Комком зверья, неряшливым теплом
     Лежит на стуле зимняя одежда.
     И снег летит беззвучно за стеклом —
     Без права прозвучать… и без надежды.
     Босые ноги мерзнут: холода.
     Я нынче, милый, славно потрудилась.
     Но так нельзя безмерно и всегда.
     Должно быть, это Божеская милость.
     А слово «милость» слаще, чем «любовь» —
     В нем звуки на ветру не истрепались…
     На клавише – осенним сгустком – кровь.
     И в тишине болит разбитый палец.
     И в этой напряженной тишине,
     Где каждый скрип до глухоты доводит,
     Еще твоя рука горит на мне,
     Еще в моем дому живет и бродит…


     Ботинки, шарф, ключи…
     А там пурга,
     Как исстари.
И в ноздри крупка снега
     Вонзается. Трамвайная дуга
     Пылает, как горящая телега.
     Все вечно на изменчивой земле.
     Рентгеном снег, просвечивая, студит.
     Но музыки в невыносимый мгле,
     Такой, как нынче, никогда не будет.
     Стою одна в круженье белых лент,
     Одна в ночи и в этом мире белом.
     И мой орган – всего лишь Инструмент,
     Которым вечность зимнюю согрела.




     Дымы, пожарища, хрипение солдат,
     И крики: «Пить!…» – из-под развалин…
     И Время не закрутится назад,
     В молочный сумрак детских спален.


     Мир обнаженный в прорези окна.
     Меж ребер пули плачут и хохочут.
     Так вот какая ты, сужденная война,
     Багряный Марс, полночный красный кочет!


     Летят твои кровавые лучи
     В ключицы и ложбины, в подреберья
     Дворов и подворотен, и ключи
     Лежат под ветром выбитою дверью…


     В проеме – я.
     В виду застрех и слег,
     Охваченных полынным, черным дымом,
     Еще не зверь, уже не человек,
     Кричу: отдай! Отдай моих любимых!


     Из чрева моего пошли они
     В казенный мир, брезентом, порохом пропахший, —
     Отдай их, Бог! Мои сыны они!
     И бледный лейтенант, и зэк пропащий!


     Я – баба. Этот свет я не спасла.
     Любила мужика… детей рожала…
     Дай, Бог, мне, дай широких два крыла,
     Чтоб на крылах сынов я удержала!


     Хоть двух спасти – а там прости-прощай.
     Я улечу на Марс кроваво-красный.
     Пусть рушится земной солдатский Рай.
     Пусть далеко внизу собачий лай.
     Еще восстанет жизнь… прекрасной…


     Держитесь, мальчики! Среди планетных зим,
     Средь астероидов, кометных копий
     Заплачем мы над нищим и больным,
     Океанийским, зверьим и степным,
     Военным, княжеским, холопьим…


     И, мать, рукою сыну укажу:
     – Там – Родина:
     Междуусобной розни…


     И мелко, страшно, сердцем, кожей задрожу,
     И лютый Космос в кулаках я еле удержу
     Двумя колосьями – черно-искристый, грозный.




     Затерян в копях снеговых, в ладонях мира ледяного,
     Один – нет никого в живых, лишь ветер приговор суровый
     Читает, – он плывет один, он срубовой, и бревна толсты,
     И сам себе он господин, и шепчут на морозе звезды:
     «Гляди-ка, дом!…» Земля мертва. Пуста, что ледяная плошка.
     А в доме том свинья жива, собака лает, плачет кошка.
     А в доме том седой старик, усатый, сморщенный и лысый,
     Богатство зрит: вот белка – прыг, вот зайцы, овцы, гуси, крысы,
     Вот волк с волчицею, павлин, чета волов, стрекозы, козы, —
     А дом плывет в ночи, один, и на морозе звезды – слезы…
     Старик по пальцам перечтет змей пестрых и жуков заморских;
     У ног его, урча, уснет толпа седых котов ангорских…
     Старик заохает, кряхтя и шерсть линючую сбивая
     С фуфайки: сын Лисы – дитя, сын Кобры – хитрость огневая!…
     А там, дай Господи, пойдут роды, и семьи возродятся,
     И звезды новые сверкнут на пятках скачущего Зайца,
     И род Оленя, род Совы, род Волка, род Орла Степного
     Из мерзлой снеговой травы, горя глазами, вспыхнут снова!
     И гладит, гладит их старик – своих, спасенных им, зверяток:
     Эх, звери, мир вчера возник, а нынче весь застыл, до пяток,
     А завтра стает мертвый лед, и забелеют камни-кости,
     И я вас выпущу… вперед!… В моем дому вы были – гости…
     Зверюшки… пума и кабан… и леопард, в мазутных пятнах…
     Мир будет Солнцем осиян. Вы не воротитесь обратно.
     Вы побежите есть и пить, по суходолам течь, как пламя,
     Сплетаясь, яростно любить и высекать огонь рогами!…
     Зверье мое… Когда-нибудь меня ты вспомнишь, серый заяц,
     В полях полночных долгий путь, поземку, сутемь, горечь, замять…
     И то, как пережили мы, внутри веселого Ковчега,
     Ночь красных звезд,
     чуму зимы,
     сырой, дырявый саван снега.
     Как я давал вам хлеб из рук, вас целовал в носы и уши,
     Сердец собачьих чуял стук, любил медвежьи, волчьи души,
     И знал, что этот час пробьет, взовьется небосвод горячий,
     И я вас выпущу… вперед!… – и в корни рук лицо запрячу,
     И близ распахнутых дверей, близ жизни новых поколений
     Я упаду среди зверей перед Ковчегом на колени;
     И по моей спине пройдут копыта, когти, зубы, жала,
     И смерть пребудет как закут, где жизнь моя щенком дрожала.




     Войско вижу на небе красное…
     Любимый, а жизнь все равно прекрасная.


     Колышутся копья, стяги багряные…
     Любимый, а жизнь наша – эх, окаянная…


     Вздымают кулаки хоругви малиновые…
     Любимый, а жизнь наша – долгая, длинная…


     А впереди войска – человек бородатый, крылья алые…
     Любимый, а жизнь-то наша – птаха зимняя, малая…


     А войско грозно дышит, идет, и строй его тесней смыкается!…
     Любимый, всяк человек со своей судьбою свыкается…


     А войско красное – глянь! – уж полнеба заняло!…
     Любимый, я боюсь, ох, страшное зарево…


     А и все небо уж захлестнуло войско багровое!… —
     Любимый, оберни ко мне лицо суровое,


     И я обниму тебя яростно, и поцелую неистово, —
     Не бойся, в поцелуй-то они не выстрелят!…


     Вот она и вся жизнь наша, битая, гнутая, солганная, несчастная,
     Любовная, разлучная, холодная, голодная, все равно прекрасная.


     И мы с тобою стоим под пулями в красном объятии, —
     Любимый, а жизнь-то наша, зри: и объятие, и Распятие.




     Обвивает мне лоб мелкий пот.
     Я в кольце гулких торжищ – жива.
     И ребенок, кривя нежный рот,
     Повторяет мои слова.


     Я молчу, придвигая уста
     То к посуде, то к мерзлым замкам,
     То к ладони, где в форме креста —
     Жизнь моя: плач по ветхим векам.


     Я молчу. Грубо мясо рублю.
     На доске – ледяные куски.
     Накормлю! – это значит: люблю.
     Чад венчает немые виски.


     И, когда я на воздух бегу,
     Чтоб в железных повозках – одной,
     О, одной бы побыть!… – не могу
     Говорить – и с самою собой.


     Правда серых пальто, бедных лиц,
     Ярких глаз, да несмахнутых слез!
     В гуще бешенейшей из столиц
     Я молюсь, чтобы ветер унес


     Глотки спазм – а оставил мне крик,
     Первородный, жестокий, живой,
     Речь на площади, яростный рык
     И надгробный отверженный вой,
     И торжественный, словно закон,
     И простой, будто хлеб с молоком,
     Глас один – стоголосый мой хор —
     Под ключицею,
     Под языком.




     Ветер-нож, разрежь лимон лица!
     Слезный капнет сок…
     До конца, до смертного венца –
     Черный свод высок.
     И когда спускаюсь в переход,
     Под землей бреду,
     Пулей посылает черный свод
     Белую звезду
     прямо под ребро…

 //-- * * * --// 

     Белые копья снегов в одичалую грудь
     Навылет летят.
     Льдом обрастает, как мохом, мой каторжный путь!
     Стоит мой звенящий наряд
     Колом во рдяных морозах! Хозяин собак
     Не выгонит, пьян, —
     Я же иду по ночам в лихолетье и мрак:
     Туда, где баян.


     Скользок и гадок украшенный кафелем мир
     Подземных дворцов.
     Вот сталактиты светильников выжгли до дыр
     Газеты в руках у птенцов.
     Вот закрывается локтем несчастная мать,
     На грязном граните – кормя…
     Мир, дорогой, я тебя престаю понимать, —
     Поймешь ли ты мя?!


     Тихо влачусь под землей по широким мостам —
     Гранит режет взор,
     Мрамор кроваво-мясной, кружевной, тут и там,
     Мономах-лабрадор!
     Господи, – то ли Карелия, то ли Урал,
     А то ли Эдем, —
     Только, Исусе, Ты не под землей умирал —
     Где свет звездный: всем!…


     Руки ковшами, долбленками тянут из тьмы
     Мальцы, старики…
     В шапках на мраморе – меди мальки… Это мы —
     Наши щеки, зрачки!
     Мы, это мы – это мой перекошенный рот
     У чеченки с мешком…
     Вдруг из-за царской скульптуры – как песня хлестнет
     Крутым кипятком!


     Баянист, гололобый, беззубый, кепчонку надвинь —
     Сыграй мне, сыграй:
     “На сопках Манчжурии” резкую, гордую синь,
     Потерянный Рай.
     “Зачем я на свет появился, зачем меня мать
     Родила…” – и марш золотой,
     “Прощанье славянки”, ту землю, что будет пылать
     Под голой пятой!…


     Мни в руках и терзай, растяни, обними свой баян,
     Загуди, захрипи,
     Как ямщик умирал, от мороза и звезд горько пьян,
     Во широкой степи!
     Как колечко венчальное друга неслышно просил
     Жене передать, —
     Баянист, пой еще, пока хватит и денег и сил
     Близ тебя постоять…


     О, сыграй мне, сыграй! Все, что мерзнет в карманах, – возьми!
     То мусор и смерть.
     Ты сыграй мне, как молния счастия бьет меж людьми —
     Так, что больно глядеть.
     Руки-крючья целуют, клюют и колотят баян,
     Руки сходят с ума —
     Роща отговорит золотая, и грянет буран,
     Обнимет зима…


     А вокруг – люди шьются-мелькают, как нить в челноке,
     Пронзают иглой
     Адский воздух подземки, наколку на тощей руке,
     Свет над масляной мглой!
     О, сыграй, пока море людское все бьет в берега
     Небес и земли,
     Пока дедов баян все цепляет худая рука,
     Люстр плывут корабли!…


     Играй, мой родной! Играй! Он пробьет, черный час.
     Он скует нас, мороз.
     Играй, пока нищая музыка плещет меж нас
     Потоками слез.
     Играй. Не кончайся. Стоять буду год или век
     У шапки твоей, следя то прилив, то отлив
     Людской, отвернувшись к морозному мрамору,
     тающий снег – из-под век —
     Ладонью закрыв.





     …Ну наконец-то я о Ней скажу.


     Петлей стыда захватывает горло.
     О Ней жужжали, пели, свиристели,
     О Ней – меж хладом дула у виска
     И детскою бутылкою молочной —
     Ругательством тяжелым вспоминали
     Или нежнейшим просверком очей…


     Молчите все. Мое приспело время.
     Я повторить чужое не боюсь.
     Я все скажу старинными словами.
     А сами мы – из клеток, из костей
     Да из кровей каких? – не тех ли, давних?!
     Так что же мне бояться?! Все о Ней,
     О Ней хотят лишь слушать или ведать,
     А коль не послана Она – Ее
     Испить на холоду питьем горячим
     Из книжных рук, из драненьких тех Библий,
     Что пахнут сыростью, прошиты древоточцем,
     Или со свежих глянцевых страниц,
     Оттиснутых вчера еще, стремглав
     Распроданных, расхищенных с прилавков, —


     А там все про Нее, все про Нее…


     Так нате же, голодные! И вы,
     Кто Ею сыт по горло, кто познал
     Ее во всех звериных ипостасях,
     И в многоложстве, и в грехе Содомском,
     И кто Ее, как карты, тасовал —
     Одна! Другая! Козырь вот пошел!… —
     Вы, кто Ее распялил на столе,
     Чтоб, как Везалий, изучить все жилы,
     Где светится отчаянная кровь,
     Где бродит мед Ее… вы, жесткие поэты,
     Кричащие о Ней на площадях
     То, что вдвоем нагие люди шепчут, —
     И вы, старухи, зубы чьи болят
     И так все косточки к дождю и снегу крутит! —
     И вы, мальцы в петушьих гребешках,
     Вы, рокеры с крутым замахом локтя
     На тех, кто рядом с вами, в тот же час,
     В горячем цехе вам деталь штампует
     Для всех мопедов ваших оголтелых! —
     И вы, девчонки за стеклом сберкассы,
     В окошках-прорубях до дна промерзшей почты,
     Наманикюренные, в здании громадном —
     Затеряные малые рыбешки,
     Плывущие зимою океанской,
     Которой края нет и нет конца,
     Кладущие печать на извещенья,
     Мечтающие – все о Ней, о Ней… —
     И вы, геологи в своих высокогорьях,
     В прокуренной мужчинской тьме палаток,
     В вагончиках, где варится на плитке
     Суп из убитого намедни глухаря, —
     И вы, хирурги в том Афганистане,
     Но что еще и в будущем пребудет, —
     Вы, кто клонился над ногой мальчишки,
     В поту морозном зажигая кетгут, —
     А он, родимый, истово кричал:
     «Она меня безногого – не бросит!…» —
     Вы, все вы, люди горькие мои,
     Которых – о, люблю с такою силой, —
     С неженскою уже, с нечеловечьей:
     Горы, метели, зверя ли, звезды! —
     Вы все, любимые, – о, нате же, держите,
     Хватайте: вам даю ломоть ее,
     Чтоб с голоду не померли, однако,
     В разбойном, обнищавшем нашем мире, —
     ЛЮБВИ.




     Железная кровать ржавеет.
     Нагие трубы за окном.
     В ночную фортку звезды веют,
     Покуда спим тяжелым сном.


     Скрипят острожные пружины.
     И в щели дома гарь ползет.
     Чугунной глыбой спит мужчина.
     И светел женщины полет.


     Спят звери, птицы и народы —
     До пробужденья, до утра.
     Горит во мраке твердь завода —
     Его стальные вверы.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Поделиться ссылкой на выделенное