Ярослав Зуев.

Расплата. Цена дружбы

(страница 5 из 36)

скачать книгу бесплатно

«Я предала Родину ради нее, – твердила Соня, отбрасывая шелковистый локон со лба спящего ребенка. – Если бы не немцы, моя Ниночка умерла». Впрочем, Соня не тешила себя иллюзиями насчет способности коммунистов входить в чье-либо положение, а уж тем более разводить нюни. Штамп «предатель Родины» был фактически гарантирован, а это значило, что мосты сожжены, и теперь ее путь с Вермахтом. Победа германского оружия означала жизнь, поражение неминуемую расплату.

* * *

На рассвете пятого июля началось грандиозное сражение на Курской дуге. Немцы впервые массово применили тяжелые танки «Тигр» и «Пантера». Битва сразу приняла необычайно ожесточенный характер. Когда германское наступление выдохлось, навстречу гитлеровскому бронированному кулаку двинулись две танковые армии Резервного фронта. Чудовищное столкновение произошло около деревни Прохоровка, сделав ее известной на весь мир. В воздухе тоже было жарко. Новейшие истребители «Фокке-Вульф-190» сражались с советскими «Яками» и «Лавочкиными». Около четырех тысяч германских самолетов остались гореть на земле. Потери советской авиации были не менее впечатляющи.

К осени фашисты отошли за Днепр. Четвертого ноября войска Первого Украинского фронта, форсировав Днепр у Лютежа, вышли к протянутой через лес трамвайной линии Киев-Пуща-Водица.

Пятого ноября с утра небо затянула сплошная облачность, похожая на ковер во время очистки снегом. Тучи висели так низко, что, казалось, задевали крыши. Влажность была как в тропиках, только без присущего экватору тепла. Ветер пробирал до костей. Разбитые танками и самоходками дороги превратились в непролазное месиво.

– В такую погоду все плохо, – бурчал Шаров, карабкаясь в кабину «Лавочкина». Борт истребителя украшали тридцать две красные звездочки, по количеству сбитых самолетов. Когда подполковник захлопывал колпак фонаря, медали на груди мелодично зазвенели. Шаров взял за правило летать на задания с наградами, а их за два года накопилось порядочно, отчего мундир напоминал иконостас.

Над Лютежем к истребителям присоединились штурмовики. Самолеты легли на боевой курс. Пронеслись над Святошино. Внизу показался прямой, будто весло, Брест-Литовский тракт, ведущий в самое сердце Киева, как гигантская транспортная аорта.

Через минуту Шаров разглядел сигнальные ракеты, которыми танкисты полковника Шутова обозначили передний край. «Илы» с ревом устремились в атаку, сбрасывая реактивные фугасы на парк политехнического института, где засели гитлеровцы. Истребители держались выше, готовые отразить нападение с воздуха. «Мессершмидты» не заставили долго ждать.

* * *

Пока части Вермахта ценой неимоверных усилий сдерживали рвущиеся к центру танки, тылы эвакуировались в неразберихе.

Соня Шарова, старшая медсестра хирургического отделения городской больницы, ранее трудившаяся в немецком госпитале, не находила себе места. В который раз выглянув из окна, Соня обнаружила забитый грузовиками двор.

Солдаты без передышки грузили ящики. Накрапывал дождь. Воздух вибрировал от непрерывной канонады. Бой, разгоревшийся накануне на окраинах, неумолимо перемещался к центру. Минувшей ночью ухало так, что проснувшаяся Нинка разрыдалась. Соня только вернулась с дежурства, и успокаивала дочурку, как могла. Потом, под аккомпанемент ураганной артподготовки взвыли тысячи сирен. Это было так страшно, что у Сони подкосились ноги, и она позабыла даже о Нинке. Советские танки наступали при включенных прожекторах – вариант «психической» атаки в эру бензина и пороха.

По слухам, к утру красные заняли хутор Нивки и Куреневку.

– Конец гансам, – сказал сосед по подъезду, пристально глядя на Соню. Видимо, его интересовала ее реакция. В ответ она нацепила самую непроницаемую маску, какую только могла. Выбор был: эвакуироваться с немцами или оставаться в городе, уповая на то, что повезет. Город большой, в нем недолго затеряться. Тем более, что работала она не в Гестапо.

В последние дни Соня много думала о Шарове. Она каким-то образом знала, что муж жив, вопреки двум годам войны. Никаких фактов, естественно, не было, но это не сказывалось на уверенности.

Раненые с позиций поступали сплошным потоком. Соня валилась с ног. Ближе к обеду настал конец. Выстрелы трещали под окнами. Поток раненых иссяк. Видимо, их некому стало носить с передовой, а может, и сама передовая исчезла.

Охрана госпиталя разбежалась. Во дворе, уткнувшись в забор, стоял тупорылый немецкий грузовик. Штурмовики со звездами на плоскостях, утюжили западный скат бульвара Шевченко. Немецкие войска, отстреливаясь, отступали по Красноармейской на юг, к Корчеватому.

Отбросив сомнения, Соня бегом пересекла бульвар. С запада, фыркая дизелями, поднималась колонна «Тридцать четверок». Втяув голову в плечи и держась стен, она побежала домой, на Лукьяновку.

* * *

Ранним утром шестого ноября генерал армии Ватутин доложил в ставку ВГК об освобождении Матери городов русских. Москва отвечала артиллерийским салютом.

Через неделю Соня Шарова была арестована офицерами контрразведки СМЕРШ, и вскоре очутилась в прокуренном кабинете. Лысый, как колено, главный майор ГБ, отдуваясь, приступил к допросу. Хотя было прохладно, майор потел, время от времени промокая влагу видавшим виды носовым платком. Лицо следователя казалось знакомым на том уровне памяти, который принято связывать с наваждениями. Обстоятельства мешали собраться с мыслями. Плешивая голова уводила воспоминания по ложному следу, в довоенный Ленинград. Соня с мужем сидела в кинотеатре, тысячу и один раз пересматривая советский бестселлер, от которого Шаров был без ума. Соне больше нравились пирожные в фойе, пропитанные лимонным сиропом. Но, так или иначе, теперь чертов «Григорий Котовский» сбивал с толку, и не давал сосредоточиться.

Пока Соня грезила, главный майор, пошелестев страницами из скоросшивателя, строго поинтересовался, как она докатилась до дна. Соня, встрепенувшись, взялась за историю двухлетней давности о том, как их городок разбомбили в ночь на двадцать второе, как она бежала через леса среди всеобщего бегства, и как ее малютка заболела.

– Значит, пошли на службу осознанно и добровольно, – констатировал главный майор. – Так и запишем… – и одарил Соню ничего не выражающим взглядом. Соня разрыдалась. На майора слезы не подействовали. Он давно приобрел иммунитет. – Плакать раньше надо было. До того, как в фашистские подстилки записалась.

Соня пробовала возразить, и даже доказать, что не ее перевязки и инъекции привели гитлеровцев на Волгу. Это было ошибкой, впрочем, ничего не меняющей.

– Грамотная? – полюбопытствовал майор. – Учтем. – Он неожиданно вскочил: – Ты, б-дь, фашистов выхаживала, чтобы они потом наших стреляли! А теперь еще и буром прешь! Ну, будет тебе, б-дь, бур!

– Я, товарищ следователь, – оправдывалась Соня, – в госпитале у доктора Мельниченко работала…

– У кого? – прищурился майор. Соня, спеша и оттого сбиваясь, выложила бывшую святой правдой историю.

Осенью сорок второго началась массовая депортация населения на принудительные работы в Германию. Гитлер планировал вывезти около полумиллиона одних молодых женщин. Девушками, понятно, затея не ограничивалась. Дела, правда, продвигались туго, население игнорировало повестки, уклонистов ловили и силком впихивали в вагоны. Немцы прозвали операцию «Охотой за черепами». Путь ост-арбайтерам предстоял неблизкий и очень опасный. Его выносили не все. Выживших ожидала каторга за миску баланды.

Пока Соня рассказывала, как она, будучи медсестрой у доктора Мельниченко, строчила справки о трудовой непригодности, о всевозможных липовых инвалидностях и выдуманных травмах, с тем, чтобы уберечь молодежь от фашистской неволи, майор тер нос, промокал лысину, и, в свою очередь силился вспомнить, где же подследственную видел. О том, что они когда-то встречались, говорили его опыт и наметанный глаз. У хорошего опера фотографическая память на лица, а главный майор полагал себя опером весьма и весьма незаурядным. Но сколько он не тужился, все было напрасно. Столько лиц промелькнуло перед глазами, никакой памяти не хватит. Начав войну под Раввой-Русской, на границе, он вместе с армией проделал чудовищно тяжелый путь. Сначала сдавал города, один за другим, пятясь на восток, потом медленно полз вспять, на запад.

– И я во всем этом доктору помогала, – донеслось до него через стол. Майор приподнял бровь. Подследственная утерла слезу.

– Доктора Мельниченко фашисты повесили. – Отчего не повесили вас?

– Он… он… – Соня закрыла лицо руками. Майор, продув мундштук, закурил папиросу, подумав о семье, около полугода, как обнаружившейся в Челябинске. Жена и сынишка эвакуировались вместе с семьями других сотрудников НКВД. В пути эшелон бомбили, пассажиры прыгали с насыпи и прятались по кустам. В Восточной Сибири жене майора довелось хлебнуть лиха. Жить пришлось в скудно отапливаемом бараке, вкалывая на Челябинском танковом в три смены. Выходные, возвращенные было народу в канун войны, с ее началом отменили. Оборудование стояло буквально в чистом поле. Сначала смонтировали технологические линии, а уж потом занялись стенами и крышей.

Продовольственная карточка не так утоляла голод, как позволяла держаться на плаву, со скрипом сводя концы с концами. Жена майора записалась в доноры, а паек отдавала малолетнему Борьке. Пока не упала в обморок у станка. Зимой она заработала пневмонию и, только чудом выкарабкалась.

Навестить семью майор не смог, а вот аттестат перевел, в данной ситуации оказавшийся тем самым кругом из пробки, которого при кораблекрушении хватает не всем. С аттестатом жизнь приобрела несколько иной оттенок. А когда он выхлопотал жене с сынишкой жилье, стало вообще терпимо.

Но, как не хлебнула жена майора, испытания оккупацией ей проходить не пришлось. В отличие от Сони. Потому одна его и выдержала, а вторая нет.

* * *

В канун нового сорок четвертого года Соня Шарова получила десять лет лагерей по приговору спецколлегии облсуда, именуемой также Особым совещанием, изобретение которого есть безусловное коммунистическое ноу-хау.[15]15
  Пресловутое ОСО, или тройка НКВД, – орган внесудебной расправы при Сталине. ОСО даже не судило, а накладывало административные взыскания, как правило заочно, согласно литерным статьям, не имеющим аналогов в УПК. Админвзыскания подразумевали длительные лагерные сроки или расстрел


[Закрыть]

В январе разыгралось кровопролитное Корсунь-шевченковское сражение, и заснеженные равнины Правобережья оказались устланы телами павших солдат и грудами развороченной бронетехники. Война решительно обернулась вспять. В феврале советские войска взяли Ровно и Луцк.

Полковник Шаров и его истребители дрались с истребителями Четвертого воздушного флота Люфтваффе. Места были знакомыми, тут довелось начинать войну. Шаров часто думал о Соне. Но, она исчезла, как изображение с экрана, не оставив ни следа, ни зацепки. Мысли о ней приносили боль, почти не притупившуюся со временем.

Состояние Шарова не было секретом для Вики Семеновской, его фронтовой «жены». Капитан медицинской службы Семеновская прибыла в авиаполк еще накануне битвы на Курской Дуге. Она была жгучей брюнеткой с привлекательной фигурой и толковой головой. При виде доктора летчики облизывались, как коты на сметану, но Вика была недоступна, положив глаз на командира. Его историю она, конечно же, знала. Ну, и что с того, таких были тысячи. На первых порах он даже не глядел в ее сторону, но, вода, говорят, точит камень. В особенности, если внутри «камня» такая звенящая пустота, какую ни заполнить спиртом и пустыми надеждами, а безвестность, поглотившая семью, очень похожа на небытие.

* * *

Армия с боями продвигалась на запад, освобождая от фашистов города, села и веси. А за армией, в виде титанического невода, шли части МГБ. Ловись рыбка большая и маленькая. И рыбка, конечно, ловилась, причем целыми косяками, и чем дальше, тем больше. В Восточную Сибирь, на бескрайний Север потянулись теплушки под конвоем. Их пассажиров ждал ненасытный Гулаг, попасть в который гораздо проще, чем вырваться.

В вагонзаке Соня пересекла лежащую в руинах страну. Этап насчитывал полтысячи человек. Камеры красноярской пересыльной тюрьмы и без него оказались забиты, как вагоны метро в час пик. Люди попадались разные. Хватало и зажиточных с виду, пригнанных, очевидно, с Запада. Блатные, эта «белая косточка» лагерей, безнаказанно шерстили «предателей», добывая себе на чифирь и водку, а тюремному начальству дорогие импортные шмотки.

Пересыльная тюрьма работала по принципу гигантского насоса, проглатывая арестантов, чтоб протолкнуть на дальние пересылки согласно каким-то неведомым, под грифом «Секретно» планам. В этих мутных разношерстных потоках было запросто затеряться и пропасть. Что и произошло с Соней. Она сгинула навсегда.

* * *

Нинку определили в детдом, и она росла там, ничем не отличаясь от тысяч других мальчиков и девочек, оставленных войной без родителей.

Летом сорок четвертого Шаров был сбит над польским городом Сандомир, благополучно посадил самолет на брюхо, но, был накрыт артиллерией гитлеровцев. Поле прилегало к переднему краю.

Пока он лежал в госпитале, советские войска перевалили Карпаты, заняв Румынию и Болгарию, Прибалтику и Белград, осадили Будапешт и угрожали Восточной Пруссии.

Когда в январе сорок пятого полковник Шаров вернулся в строй, воздушные сражения развернулись в небе Германии. Немцы применили новейшие реактивные истребители, но ничто уже не могло спасти «тысячелетний» рейх. Война в Европе подошла к завершению.

* * *

Поздней весной сорок пятого Нина Шарова переболела свинкой. Болезнь протекала тяжело, с медикаментами обстояло не густо, рацион был убогим, а девочка сильно истощена. Только к июлю Нина пошла на поправку. Летом детей вывезли в пригород, на оздоровление.

В августе американцы, впервые в мировой истории применив ядерное оружие, стерли с лица земли Хиросиму и Нагасаки.

Шаров с Викой прибыли в Москву. Полковника перевели в резерв. Вика Семеновская, уволившись в запас, устроилась на работу в поликлинику. Они поселились на Садовом кольце, у ее родственников. Шаров изнывал от бездействия. Чтобы не сидеть в четырех стенах, он уходил из квартиры с Викой, провожал бывшую фронтовую, ныне гражданскую жену на службу, а затем бродил по городу. Дни стояли погожие, хоть, потихоньку, холодало.

В канун нового сорок шестого года Шаров получил назначение в Прикарпатский военный округ. Вика, как настоящая жена, последовала за ним на Украину. Впрочем, переезд ее не обрадовал.

– Надо было в Академию проситься, – они сидели в купе. Вагон покачивался на ходу, как шхуна. Время было к вечеру.

– Без лапы? – Шаров вооружился щипцами, чтобы отломить кусок от слитка сахарина, похожего на небольшой сталактит. – Тебе положить?

– Великовский без лапы обошелся. – Вика жестом отклонила предложение.

– Великовский без мыла в задницу залезет. А я пас. Извини.

– Просто ему на семью не наплевать!

Шаров пожал плечами, и, подумав о Соне, принялся вращать ложкой в стакане. Кусок сахарина болтался на дне, растворимый, как кремень.

– Мало по гарнизонам намотались? – Вика извлекла из дорожной сумки кольцо настоящей домашней колбасы. Ее запах кружил голову. Шаров потер руки, решив, что не время ссориться. Потянулся за беленькой.

– Будет тебе. И так, считай, повезло. Кругом сокращения… Командармы корпусами командуют. Комбриги полками. И еще спасибо говорят. Я ни чем не лучше других. Это еще благо, что не в отставку…

– Зря ты себя недооцениваешь. – Вика поджала губы. – Окружающие чувствуют это. И катаются на тебе.

– Брось.

– Сиди теперь в Черновцах.

– А что в них плохого?

– На себя плевать, так хоть обо мне бы подумал! О моей диссертации, в конце то концов. – Вика писала диссертацию, рассчитывая защититься в грядущем году. Не то, что бы Шарову была безразлична будущая ученая степень гражданской жены. Но, он все чаще думал о Соне.

– Не стоило ради меня идти на такие жертвы. Осталась бы в Москве…

– И это твоя благодарность?! За все эти годы?! Мало того, что ты меня в дурацкое положение ставишь… – это был «больной» вопрос для обоих. Эра фронтовых жен канула вместе с войной. Статус надо было менять. Или расставаться. Вика последнего не хотела. Шаров толком не знал. Домашняя колбаса осталась не тронутой в окружении стаканов. Шаров зажмурился, прислушиваясь к стуку колес.

* * *

Поздней весной сорок шестого года Вика Семеновская забеременела.

«Значит, так тому и быть», – решил Шаров, и судьба, словно в насмешку, впервые принесла весточку о Соне.

В первых числах июня Шаров был вызван к комдиву. Они были старыми приятелями, еще с Курской Дуги.

– В общем так, Гриша, – не стал тянуть резину комдив. – Мы люди военные. Прямые. Есть информация, – пытливый взгляд из-под кустистых бровей, – о твоей Соне.

Шаров задохнулся в глубоком трофейном кресле.

– О Соне?! Что ж ты молчишь?!

– А ты погоди радоваться.

– Не понял? – осекся Шаров. – Жива?

– Жива-то жива, Гриша. Но… – и комдив выложил историю ее падения и последовавшей затем расплаты.

– Как, пособница?!

– А вот так, Гриша. – Комдив выудил из-под стола графин, наполнил граненые стаканы до краев. – На-ка, выпей.

Шаров проглотил водку, показавшуюся сгоряча водой.

– Тут такое дело, – подался вперед комдив. – Информация из особого отдела армии пришла. Свояк там сидит. Мы с ним так определились, чтоб эту беду в папку, и под сукно. Понял меня?

Шаров опустил глаза.

– Ты, вроде, с женщиной проживаешь?

Шаров густо покраснел.

– Ну так и женись, понял? Военврач. Награды правительственные. – Генерал хлопнул Шарова по плечу. – Женись, давай, и точка. А то развел в полку, черт знает что…

– А о дочке моей есть у твоего особиста сведения? – спросил Шаров хрипло. В горле пересохло. Генерал смерил его взглядом.

– Давай еще выпьем.

– Это не ответ, Ваня.

– Не ответ, – согласился генерал, и потер загривок. – Жива твоя Нинка. Но, я б тебе не советовал…

– Где она? – перебил Шаров.

– В детском доме, где еще… – генерал протянул сложенный пополам лист бумаги. – Вот адрес. Заранее выписал. А насчет женитьбы – я серьезно.

– Я, вроде, женат, – проговорил Шаров мрачно.

– Была война, – делая ударение на каждом слове, проговорил комдив. – Понял, да? Люди погибали. Пропадали без вести, без счета. Ты понял меня?!

Шаров сунул бумажку с адресом в карман. Генерал, проследив за его движениями, вздохнул понимающе и невесело.

– Тут из Академии разнарядка пришла. Два места на дивизию. Сам понимаешь, самых из самых, приказано… Я сразу тебя наметил. Так что, ты взвесь хорошенько. На трезвую голову. А то ведь как получается, можно одну запись в личное дело сделать, а можно другую. Тебе выбирать…

В середине лета Григорий и Вика расписались. Новоиспеченная супруга предпочла оставить девичью фамилию. Шаров возражать не стал. Свадьбу отметили по-домашнему, в узком кругу. Приглашенный в качестве почетного гостя комдив порадовал молодых «царским» подарком:

– Сдавай, Григорий, полк. В Москву поедешь. В Академию. Вот как.

Перед самым отъездом Шаров выхлопотал командировку в Киев. Так, по крайней мере, гласила надпись в проездных документах. Вика хотела составить ему компанию, но полковник решительно отказал, вследствие чего они потом долго не разговаривали. Чем занимался в Киеве Шаров, не задержавшись в штабе округа и получаса, в точности неизвестно. Вернувшись в Черновцы мрачнее тучи, он без проблем сдал полк, распрощался с сослуживцами и отбыл с супругой в Москву. Учиться в академии имени Фрунзе.

Викин животик, заметно округлившийся, выпирал из-под летнего платья. Вика была довольна, в Москве у нее было полно подруг среди медиков. Да и вообще, в столице рожать спокойнее. Шаров держался подчеркнуто ласково, хоть и ходил, как в воду опущенный. Вика его не донимала. Вика прикидывалась слепой.

* * *

В сорок седьмом Нина Шарова пошла в первый класс. Григорий как раз готовился к выпускным экзаменам. Академический курс он проходил ускоренно, и, вышло так, что первые Нинкины уроки совпали с его экзаменами. По времени, но не по месту. Жили они все равно, что в разных измерениях, будто в двух противоположных уголках вселенной, разделенных миллиардами парсеков. И не могли пересечься.

Окончив Академию, Шаров привинтил на мундир белый академический ромб со звездой и отправился служить в Белоруссию, в штаб Западного военного округа. Выхлопотал квартиру в центре Минска и зажил более или менее сносно, в относительном достатке и комфорте, какие большинству граждан страны-победительницы и во сне не могли присниться. Не самый маленький служебный оклад и внушающий уважение продпаек оградили его семью от разразившегося вскоре голода. Люди снова умирали прямо на улицах, как было некогда в коллективизацию. Но, Шаровы жили на острове посреди океана слез. А по берегу шел забор.

Служба потекла размеренно, без былых довоенных авралов, замешанных на милитаристских психозах ala: Окропим весь мир красненьким. Шаров ходил в штаб и обратно, Вика с удовольствием осваивала профессию домохозяйки. Кто сказал, что она этого не заслужила? Излишки провианта выменивались Викой на одежду у, говоря по-советски, субъектов «черного» рынка. Когда в желудке переваривается мясо, можно подумать о моде. Модные устремления госпожи Семеновской причудливо уживались с натуральным обменом, свойственным шалашам неандертальцев. Вику это не смущало, а новые кофточки, пальтишки и сапожки не наводили на мысли о беде, постигшей миллионы соотечественников. В самые критические периоды Шаров отослал пару переводов в Киев, и это было все, на что он сподобился. Внутренний цензор, который, как правило, привередливей внешнего, не дремал. «Добиваешься, чтобы вопросы пошли?» Он даже заготовил, на всякий случай, историю о дочери павшего смертью храбрых товарища, которую, мол, поклялся поддерживать. Трогательная по сути сказка была не готова выдержать мало-мальски серьезную проверку МГБ, но Шаров надеялся, что до этого не дойдет. Пару раз полковник порывался переговорить с женой об удочерении Нинки, но, в конце концов, похоронил идею в душе рядом с могилой, принявшей память о Соне. Теперь душа напоминала кладбище, которое Шаров окроплял водкой. Вика предпочитала не вмешиваться. К чему досаждать человеку, который и без того на пути к правильным выводам. Чтобы потом быть крайней? В общем, она была мудрой женщиной.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Поделиться ссылкой на выделенное