Александр Щёголев.

Как закалялась жесть

(страница 7 из 32)

скачать книгу бесплатно

   Пили чай с бергамотом. Из мейсенского сервиза. Специфический цветочный аромат витал над столом. Печенье было высыпано из пакета в вазу: настоящее венецианское печенье, которое готовят только в Венеции, на островах. Причем продают там же, на островах, даже в материковой части города его не купишь. Доставили эту диковинку самолетом – знакомые матери. По вкусу оно напоминало курабье, только было тверже.
   – Так ты не передумала? – спросила Эвглена Теодоровна у дочери.
   – Пойду, – твердо ответила Елена. – Когда ты меня еще из дому выпустишь, пусть даже на оперу.
   – Завтра в школу выпущу. Силком вытолкаю, если сопротивляться станешь, – мать мило улыбнулась: пошутила. – Но я хочу тебя на всякий случай предупредить, дорогая моя. Наши с тобой вчерашние разговоры не закончены.
   – Сегодняшние тоже, – парировала Елена.
   Эвглена Теодоровна повернулась к гувернеру.
   – И вам я хочу напомнить, уважаемый. Все ограничения, наложенные мной на эту особу, остаются в силе.


   Музыкант Данила пел, вернее, голосил во всю глотку, – наверное, чтобы заглушить страх:

     …Проклятый мир, жестокий мрак,
     он жизнь опутал, как паук,
     он враг всего, он лютый враг —
     реальный мир, источник мук…

   Инъекцию сомбревина делала Эвглена. Повар-китаец крепко держал руку пациента. Прежде чем уйти в отключку, студент Гнесинки успел-таки дошептать куплет из своей странной песни:

     …Ты знаешь сам, ты испытал
     и мерзость слез, и сладость драк.
     Семнадцать лет тебя пытал
     реальный мир, жестокий мрак…

   После чего был благополучно увезен в операционную; там закипела работа.
   А палата – вновь полупуста.
   Алик Егоров тихо произносит:
   – Та сволочь тоже была музыкантом.
   Голос его столь слаб, что я вынужден сползти с кровати и приблизиться.
   – Какая сволочь?
   – Мужик, который мне свой компакт-диск подарил. «Растаманом» себя называл, козел…
   – Ты что, бредишь?
   Долгая пауза. Стою рядом. Он продолжает, собравшись с силами (речь дается ему непросто):
   – Меня недавно из ментовской школы поперли за аморалку… не ту девку хотел трахнуть, которую можно. Средняя школа милиции, знаешь? Город Стрельна, под Питером… а девка – малолетка оказалась. Мамаша у нее – шишка в областном ОВИРе. Брат – песни пишет. Известный дядька, я его потом по ящику видел. Он меня пригласил к себе домой, поговорили по душам. Он сказал, что я нормальный мужик, и что сеструху давно пора кому-нибудь отодрать.
Ну а материнский гнев, говорит, это стихия, ты уж пойми нас. Короче, лично он против меня ничего не имел… растаман хренов… и в знак дружбы подарил мне компакт со своими песнями. С дарственной надписью. А я взял да растрепал всем про этот компакт. Говорю, приссал композитор, прощения у меня просил, даже, вот, подарок со страху сделал. До него все это, конечно, дошло… Слышу потом по радио его новую песню. Он там, значит, наяривает нашу с ним историю, в подробностях, как оно все было, а в конце… в последнем куплете… мол, не знал глупый гость, что когда подаренный диск откажется петь, настанет его, гостя, время приссать. Глупый гость – это я, понимаешь?!
   Молчу, не перебиваю и не вмешиваюсь. Пусть парень выговорится, всё полегче станет.
   – Не понимаешь ты… В четверг, когда я в Москву собирался, стопку дисков случайно развалил. Коробки посыпались на хрен. У пары-другой крышки отлетели, а один диск вообще выскочил… тот самый. Трещина на нем появилась, з-зараза. Я проверил – диск не читается… не играет, значит. Отказывается петь… Что это было? Предупреждение?
   Он ждет.
   – Да уж, надо было тебе дома сидеть, – говорю. – Компакты просто так не трескаются.
   – Дурак, вот дурак… – Алик стонет. – Зачем в Москву поперся? А певун этот хренов… накаркал беду… воронья морда…
   – Давай о чем-нибудь другом, – предлагаю я ему. – О футболе. Давай о «Зените».
   – А что «Зенит», – шепчет он. – Москва как всегда не отдаст нам первое место. «Мясо» вытянут, а нам – под зад. Поставят карманных свистунов на последние матчи, каких-нибудь Веселовского, Каюмова, Петтая… и опять Петтая… Может, и хорошо, что я это не увижу, – он закрывает глаза и лежит так с минуту.
   «Мясо»…
   Я не болельщик, но даже я знаю, что добрые питерцы так называют московский «Спартак», – из-за того, что когда-то, еще до войны, он с гордостью носил название «Мясокомбинат». И все-таки от этого обычного, казалось бы, слова меня дрожь пробирает.
   – Слушай, друг, – говорит Егоров. – Вот эта штуковина, которая тут жужжит, чего она делает?
   – Это аппарат «искусственная почка». Отсасывает у тебя кровь небольшими порциями, очищает и возвращает обратно.
   – Я так и думал. Значит, у меня нету почек?
   Не отвечаю. Если парень все понимает, зачем ему мое «да»? Он вдруг успокаивается.
   – У меня нету почек, – произносит он равнодушно. – Их, наверное, уже вшили в какого-нибудь туза. Нету рук. Нету ног. Ту малолетку я не трахнул, на «Зенит» больше никогда не схожу… Настало время приссать.
   – Вот уж – точно.
   – От нас ничего не останется?
   – Разве что зубы и пирсинг.
   – Попались мы, как мухи в паутину… Ты, наверное, многих повидал, таких, как я. Ты тут, смотрю, настоящая Царь-муха. Может, подскажешь чего? Или, пока они там студента режут… поможешь?
   Алик силится поймать меня в поле своего зрения. Наверное, хочет посмотреть мне в глаза.
   – Помочь – не могу. Я не убийца, мой мальчик.
   – А другие, до меня… без рук, без почек… как они? Что делали?
   – Другие? Кто-то плакал сутками, кто-то сходил с ума, кто-то входил в ступор и замолкал. Некоторые держались. Но никто – по крайней мере при мне, – никто не попробовал раскачаться в кровати и выдернуть катетер или иглу из вены.
   – А это что, получится?
   – При определенном упорстве. Раскачиваться можно с боку на бок и вверх-вниз, на кроватных пружинах. Имей в виду, фанат, в этом деле важно, чтобы никого кроме нас на всем втором этаже не было. Ни в операционной, ни в подсобке, нигде. Иначе тебя живо обратно подключат.
   – Я буду первым, – загорается он. – Я сбегу от них… спрыгну… соскочу…
 //-- * * * --// 
   …Слова! Всего лишь слова.
   То ли пороху не хватило Алику Егорову, то ли нужной степени отчаяния; во всяком случае, ни одной попытки соскочить не было. Ни одной. До утра он кое-как дотянул.



     Бела донна! О, вы статны,
     Как слеза чиста, краси-ивы!..
     И белье ваше опрятно,
     И повадкой не спеси-и-ивы…

   В Большом давали «Казанову». Новые хозяева театра решили идти в ногу со временем. Оперу ставил модный режиссер, либретто писал скандальный куплетист. Лирический тенор (мировая величина!) в жилетке на голое тело и кружевных панталонах «клеил» на глазах сотен зрителей подержанную оперную диву, изображавшую юную красотку.
   Огромный зрительный зал, ритмично опоясанный барьерами лож, внимал.

     …Ах, невинность! Счастья птица!
     В жизни раз всего дана-а-а…
     Зазевалась чуть девица,
     глядь – уж женщина она-а-а-а…

   Елена с Борисом сидели в главной литерной ложе. Это практически на сцене, слева. Напротив, на другом конце сцены, помещалась правительственная ложа, – мать вполне могла заказать туда билеты, но решила не жлобствовать.
   – How is the performance [9 - Как вам спектакль? (англ.)]? – шепотом спросил Борис.
   – Спектакль не порнографический, но очень хороший, – ответила Елена обычным голосом – чтоб все слышали. Дамы в ложе укоризненно покачали головами. Мужчины хмыкнули, прикрыв рты платочками.
   – My fairy lady, – зашептал Борис. – Firstly, such equivocal jokes here are indecent. Secondly, if I’m not wrong, we have got an English speaking evening. [10 - Моя дорогая леди. Во-первых, столь сомнительные шутки в этом месте неприличны. Во-вторых, если не ошибаюсь, у нас с вами сегодня «английский вечер» (англ.).]
   – I beg your pardon, a thousand apologies, a million apologies [11 - Мои извинения, тысяча извинений, миллион извинений… (англ.)]… – она поднесла к глазам бинокль. – Look, a singer’s eyelids have turned blue [12 - Смотри, у певицы веки посинели (англ.)]. И под глазами синева. Не высыпается, бедняжка – театр, семья, любовники…
   – This is a make-up, I suppose. [13 - Это у нее грим, я полагаю (англ.)]
   Елена аккуратно сместила взгляд – к зрительному залу. Положила бинокль на красный бархат. Еще повернула голову…
   Вадим сидел совсем рядом – в крайней ложе бенуара. Вадим с завораживающей фамилией Балакирев. До него было метров пять-семь, не больше. От пяти с половиной до шести с половиной ярдов – в пересчете на «английский вечер». Вадима Балакирева совсем не интересовало происходящее на сцене – он смотрел только на Елену, она это чувствовала. Взгляды на миг соприкоснулись. Между ложами проскочила невидимая залу искра… только бы Борька ничего не заподозрил, озабоченно подумала Елена, – он дядька наблюдательный и ревнивый…
   Страсти в спектакле, между тем, разгорались нешуточные. Взбешенный дож распекал потерявшую голову дочь:

     …Что себе ты позволяешь?!
     Ах, ты дура! Ах, ты шлюха!
     С Казановой загуляла,
     ты – дрянная потаскуха!
     Ох-ха-а-а…
     Ох-ха-а-а…
     Ох-ха-ха, ха-ха, ха-ха…

   Елена наклонилась к самому уху Бориса:
   – Пошлятина. I’m so indignant, I can’t find any words. I’m going to look for. [14 - От возмущения не нахожу слов. Пойду искать (англ.).]
   Тот встрепенулся.
   – Подождите! Вы куда? – забыв про свой английский.
   – Куда – куда?! Мочевой пузырь освободить. Драгоценнее мочевого пузыря у девочки ничего нет, ты сам слышал. Я бы дополнила этот список прямой кишкой. Насчет кишки намек понятен?
   – Ну, не знаю, Эва Теодоровна просила…
   – Вот тебе моя сумочка, – зашипела Елена. – Залезь в нее и оставь себе. Нет, ты залезь! Там все мои деньги, кредитка, мобильник, ученический билет, паспорт. Куда, по-твоему, я без этого денусь? Мягкую бумажку с собой не беру, думаю, в туалете найдется.
   – Я с вами, – сказал Борис. Даже попу от кресла оторвал, скотина.
   – Может, вы меня до толчка проводите? Подите, пожалуйста, на фиг, Борис Борисович!
   Это было сыграно вполне убедительно. Соседи начали коситься. Елена вышла, а гувернер остался сидеть, тупо глядя в пространство.
   Вряд ли он обратил внимание на то, что крайнюю ложу бенуара тут же покинул долговязый, коротко стриженый парень.


   Встретились, где договаривались – в боковом фойе с противоположной стороны от сцены. Подальше от глаз ревнивого гувернера. Фойе было просторным и пустым. Елена хотела сесть на диванчик, но Вадим, облапив ее длинными руками, полез целоваться. Разумеется, она была не против, и некоторое время они стояли, слившись в одно целое. Он расстегнул ей пуговицу на брючках и залез в трусы, – разумеется, она была не против. Кто-то вышел из буфета, кто-то вошел – им было плевать. Наконец она опомнилась:
   – Стоп, снято!
   – Соскучился, бля, – виновато сказал он, убирая руку.
   Это Елена понимала. Ощущала нечто похожее. Застегнулась и сказала:
   – Я вот для чего тебя вызвала…
   – Зайдем, – предложил Вадим и, продолжая держать ее за талию, увлек в буфет.
   – Пирожное? – спросил он, показав на подносы. – Бутерброд с икрой?
   – Нам долго нельзя, гувернер пойдет искать.
   – «Хуйвернем», – пошутил он и сам же засмеялся.
   – Представляешь, Борька был готов меня возле толчка караулить.
   – Забей.
   – Девушкам говорят «отсоси».
   – Так то девушкам… Заказываем чего-нибудь?
   – Ну, хорошо. Давай просто кофе…
   Они учились в одной школе, только Вадим – в выпускном классе. Почти взрослый. Балакирев – была его настоящая фамилия. Наверное, дальний родственник великого композитора, фамилия-то редкая. А может, нет. Елена никогда не спрашивала его о предках – незачем, пустое любопытство. Ценность Вадима состояла в другом – во-первых, это был друг. Нет, не друг, а гораздо больше, гораздо ближе! Во-вторых, он все мог достать. Из области фармакологии – буквально все. Несмотря на возраст, связи у него были фантастические. Собственно, он жил куплей-продажей специальных препаратов, – оплачивал таким образом свое обучение, содержал мать. Бизнес вел вне стен школы, потому как в школе была нешуточная служба безопасности…
   Сели за столик. В буфете, столь же просторном, что и фойе, посетителей было мало – только те, кто пришел в театр не ради спектакля.
   – Как тебе опера? Кайфуешь? – подколола Елена.
   – Отстой галимый, – дал Балакирев краткую характеристику. Он всегда выражался кратко.
   Елена передала ему листок с перечнем лекарств.
   – Это надо срочно, – сказала она. – Хорошо бы завтра-послезавтра. Потому я тебя и побеспокоила.
   – Да хоть всю ночь меня беспокой, – буркнул он, изучая список.
   Елена смотрела на него, такого сурового, неулыбчивого, с хищным носом и волчьими глазами, и вдруг подумала: интересно, кто мне нравится больше, Вадик или… Виктор Антонович?
   Идиотская мысль! Вадик надежен, как Гохран, и красив, как Аполлон на фасаде Большого, а Виктор Антонович – вот уж зверь, так зверь… вдобавок – отец… короче, сравнение некорректно по всем параметрам. И все же… Плевать, что отец, подумала Елена. Это даже упрощает дело. Какое, собственно, «дело»? Она не знала. Влечение, которое постепенно захватывало ее душу, не имело рациональной основы.
   – Тиопентал натрия, – потыкал Вадим пальцем. – Эта позиция… прикольно. Расскажешь потом? Так. Аминазин, атропин…
   – Достанешь?
   – А то! Стопудово.
   – Ну, ладно, пора расходиться. Поцелуй от меня своего Стрептоцида.
   – Чего-чего?
   – Шучу. Привет ему передавай.
   Стрептоцидом звали Вадькиного друга и компаньона.
   – Я тебе поцелую… – Балакирев накрыл ее руку своей. – Этот твой «хуйвернем», – он кивнул в направлении зрительного зала, – совсем оборзел. Так? Я приму меры.
   – Брось, Борька тут ни при чем, – сказала Елена. – Это все мать. У нас с ней разговор был, я ей мозги вправляла. А она мне: «Милый дружочек, я вынуждена поставить ваши действия под полный контроль». Короче, если б было можно, она бы меня вообще в доме заперла.
   – Как президента на острове Фаллос, – понимающе кивнул Балакирев.
   – Чего-чего?
   – Ну, как Горбачева…
   Елена хохотнула:
   – На острове Форос, отличник.
   – Одна, бля, ерунда…
   …Когда она вернулась, избитый Казанова в сопровождении хора мальчиков выползал из сточной канавы. Виды ночной Венеции были великолепны. Хор старательно выводил:

     …Долго выл, пасть разевая,
     головою в муках дрыгал.
     Штаны с воплем надевая,
     на одной ноге запрыгал.
     Восвояси он убрался
     В страшной злобе и обиде.
     Он победы не дождался
     В этой половой корриде…

   Опера длилась еще два часа. Елена не следила за происходящим и упустила тот момент, как и когда Казанова умер. А потом на колокольне Сан Марко, скрупулезно воссозданной на сцене, забили колокола, и поехал исполинский занавес – багровый бархат с золотыми кистями. И грянули аплодисменты. Рукоплескали ярусы, рукоплескали ложи. Встал партер…
   Когда зажглась люстра, зал целиком был кроваво-красным. Кровавая обивка кресел и мебели, такая же отделка лож, пугающий цвет занавеса, – все как нельзя лучше гармонировало с теми ужасами, коим зрители стали свидетелями. С ужасами любви…
   Елена аплодировала стоя – вместе со всеми.


   Эвглена приходит ко мне, когда все в доме уже улеглись. Елена с гувернером давно вернулись из театра: в форточку слышно было, как они из машины вылезали, переругиваясь. Вахтер Илья, которого здесь называют «менеджером», обошел дом и закрыл вход. Тетя Тома выключила в медицинском блоке свет, оставив только ночник в палате, и отдыхает у себя – дверь в ее келью, как всегда по ночам, распахнута настежь. Где обретается китаец Сергей, мне плевать. Наверное, где-нибудь при кухне.
   …Эвглена приходит в шлепанцах и в халате, с распущенными волосами. Тихонько спрашивает:
   – Спишь?
   – Нет.
   Она садится ко мне на постель. Халат без пуговиц распахивается. Видно, что под ним – голое тело. Кушак торчит из кармана.
   – Помнится, ты говорил, что соскучился. – Она лукаво улыбается и лезет рукой под одеяло.
   – У тебя феноменальная память.
   – Ой, и правда соскучился!
   Никуда не денешься, половая функция у меня, несмотря на все испытания, почти не ослабла. А моя супруга считает своим долгом хотя бы изредка делить брачное ложе с законным мужем. Не знаю, зачем ей это надо. Может, чтобы раз за разом доказывать миру, какая она правильная, а может, эта женщина просто нимфоманка. Мне без разницы. Роль брачного ложа исполняет моя больничная койка, которая, кстати, заметно шире остальных. Я не против таких встреч: естество берет свое. И вообще, я подозреваю, что Эвглена до сих пор уверена, будто я без ума от нее.
   – Подожди секунду… – она вспархивает с места и прикрывает дверь к тете Томе. Стесняется чужих глаз. Невесомые полы халата – как крылья за спиной. Поворачивается ко мне…
   Она невероятно соблазнительна. Увидев ее, Пизанская башня встала бы прямо.
   Алик Егоров не спит – молча смотрит на нас из полутьмы. Эти глаза Эве не мешают.
   Музыкант Долби-Дэн отходит от операции, поэтому он не с нами: витает в неких сферах – детская улыбка на лице, левая нога прикована к спинке кровати. Ему вкололи лошадиную дозу, чтоб до утра не беспокоил. У бедолаги нет обеих кистей – отошли какому-то клиенту. Его вожделенная гитара, как и прежде, лежит на стуле поблизости, только на что теперь ему это сокровище? И что с человеком будет, когда настанет его новое утро?
   Синеватый свет ночника лишает мир реальности. Отбросив одеяло, Эва ласкает меня. Сначала рукой, потом губами. Потом шепчет: «Темно» и включает настольную лампу…
   Она видит меня. Она видит меня в подробностях. И случается то, что случается всегда.
   Моя жена плачет.
   – Что же я с тобой сделала? (Голос дрожит.) Какой великолепный был мужик… какое было тело…
   Было неплохое, что правда, то правда. Раз в неделю я ходил на тренажеры, держал форму. Дома – гимнастика. Бег… Женщина, изувечившая меня, всхлипывает.
   – Жестокая штука – жизнь… Чего только не сделаешь, чтобы заработать на кусок хлеба…
   – С черной икрой.
   – Ты прости меня, Саврасов. Муж ты мой, кормилец мой. Знал бы ты, сколько денег в семью принес, – она покрывает поцелуями все, что от меня осталось. – Я твоя единственная радость, я же понимаю… я понимаю…
   То, что она говорит – вовсе не садистская насмешка. Эвглена не притворяется, в эту минуту она искренне переживает. Но обольщаться на сей счет не стоит: только что она – сентиментальная дурочка, но прошла минута, и перед нами живодер с отрешенным взглядом. Сколько раз я наблюдал эту жутковатую метаморфозу…
   Ее хрупкость – обман. У нее сильные, властные руки хирурга. Точные и быстрые движения. Она ласкает меня так неистово, что я вынужден ее остановить:
   – Эвочка, я уже на подходе. Куда мы торопимся?
   – Тогда – ты меня.
   Она возбуждена, как высоковольтная линия. Чтобы замкнуть контакт, мне достаточно руки и языка. Она ритмично вскрикивает. Раз, считаю я. Слова больше не нужны, только цифры. Она запрыгивает на меня, торопливо помогая себе рукой, и пошли скачки. Я держу наездницу за грудь. «О-ой!.. Еще!.. Еще!.. О-о-ой!..» Через десять минут я считаю: два! Она не кричит, а воет. Спрашивается, кто из нас чья радость?
   – А ты? – говорит она, измученно валясь на бок – рядом со мной.
   – Я позже.
   – Умница. Позже. Обязательно…
   Я себя полностью контролирую, иначе нельзя.
   – Расскажи что-нибудь, – прошу ее. – Как там, снаружи?
   Только в такие моменты и можно раскрутить Эвглену на откровенность.
   – Ты меня любишь? – неожиданно спрашивает она.
   – К сожалению, да.
   – Во всяком случае, ты меня любил, даже если это и в прошлом… Тут Ленка с Борькой обсуждали проблему любви. То гормоны приплетут, то невроз. А я, простая баба, слушаю их и по житейски думаю: как испытать оргазм, ну скажем… во время мытья посуды? Не это ли главная тема русской Камасутры, буде она когда-нибудь возникнет?
   Жмурится, кошечка, вот-вот заурчит. Очень довольна собой.
   – Испытать оргазм, Эвочка, можно только во время мытья медицинской посуды, и ты это знаешь, как никакая другая женщина.
   – Все подкалываешь? Я почему об этом говорю. Мне кажется, Ленка не случайно насчет любви прохаживается. Тонко намекает, что это уже не для меня, что мое время вышло. А вчера перед обедом вообще перл выдала: мол, студия давно пустая, мамочка. Что, мол, перестали на тебя мужики клевать?
   – Так вот о чем был у вас разговор, из-за которого бешеный мальчик Рома появился.
   Я смотрю на кровать, на которой отдал концы капитан Тугашев. Спящего музыканта положили на другую.
   – Нет, это была прелюдия к разговору. (Она гладит волосы на моей груди.) Угомонили мы бешеного мальчика, а Ленка меня в кабинете ждет. И давай правду-матку гвоздить! Клюют на тебя, мамочка, только впечатлительные и безвольные существа, истерики да истероиды. Мужики на тебя, мамочка, не клюют. Вот и получается, что пациенты у нас сплошь безвольные истерики. Пациенты у нас – дерьмо, говорит. И все из-за тебя… из-за меня, то есть.
   Эвглена привстает, рассерженная.
   – Ну, привела я волевого бойца! И что? Он был идеальным пациентом?
   – Если его убили, может, и был идеальным.
   – Ну вот. Спасибо, напомнил…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное