Захаров Алексей.

Ганцлер-13



скачать книгу бесплатно

Я привык, что люди появляются в моей жизни и затем бесследно из нее пропадают. Словно их и не было вовсе. Только моя память продолжает хранить оставленные этими людьми следы наших встреч. О ком-то четкие, яркие образы, будто видеоролики, о ком-то совсем туманные, точно тусклое отражение в куске льда…

– Да… женщины… – сказал друг, выслушав мой рассказ. – Их не понять.

– Верно, их не понять… – кивнул я, и, скрестив, вытянул ноги.

Друг затянулся и погасил в чашке окурок.

– Я вчера был на похоронах, – все тем же ровным, бесстрастным голосом, без перехода сообщил он. Видно, такие вещи, как женщины и похороны, находились в его сознании где-то на соседних, близких местах.

– Кто умер? – поинтересовался я.

– Парень с моей работы… Он даже моложе нас с тобой был. На машине разбился. Ехали с братом вдвоем, что-то произошло с рулевым управлением, и машину выбросило в кювет. В итоге у брата левая рука пополам, а нашего парня совсем… вдребезги.

– Жизнь и смерть – две родные сестры, – произнес я сакраментальную фразу и посмотрел в темный квадрат между шторами. В этот момент ветер швырнул в окно пригоршню бусин, которые дробно ударили по стеклу и жести карниза – дождь, до того едва моросивший, расходился, занимался сильнее.

– Да, – кивнул друг, – только жизнь многих людей в результате напоминает название хроникальной колонки в провинциальной газете: «Родился, женился, умер»… Аминь!

Он поиграл зажигалкой и после добавил:

– Сколько бы у человека ни было родственников и друзей, все равно каждый встречает свою смерть в одиночку. Лицом к лицу с дамой в черном.

Он умолк. Не говорил и я. Дождь на улице лил вовсю. Оконное стекло покрылось снаружи сплошной влажной пленкой.

– Никогда бы не подумал, что ранняя смерть может случиться именно с этим парнем, – снова заговорил друг. – Спроси меня неделю назад – кто будет следующим, и я бы на нашего парня в последнюю очередь указал. Он всегда был таким благополучным, таким правильным. Никогда не попадал ни в какие истории. С ним никогда не происходило ничего дурного. Жил жизнью примерного члена общества. По барам не шлялся, жене не изменял, в сомнительные дела не впутывался. И тут на тебе…

Он умолк, но вскоре опять продолжил.

– На похоронах собралась уйма народа. Знаешь, я приметил, когда молодых хоронят, всегда бывает много людей… Рядом с гробом стояли жена и мать. Жена, вернее, уже вдова, держалась спокойно, ни слез, ни истерик. Было заметно, что она все приняла, со всем согласилась, смирилась. А вот мать… Мать постоянно всхлипывала и окидывала людей, пришедших проститься, пристрастным, ревнивым взглядом. Что вот, мол, ее сына уж нет, а вы все тут живы-здоровы… У гроба лежало много венков и цветов. У кого-то некстати зазвонил телефон. Трубка заиграла идиотское «Don’t worry, be happy». На человека зло покосились. Дурацкая жизнь, брат, все время что-нибудь случается невпопад.

Он задумчиво поднес стакан к губам и несколько секунд держал его так, точно забыл про вино, и только после отпил.

Я опять закурил. Потом мы еще говорили. Я тянул вино, в основном, один. За все время нашей беседы друг с трудом осилил половину стакана. Я предложил ему кофе, но он отмахнулся. Что-то с его настроением было не так.

Перед самым рассветом, когда глухое мрачное небо принялось едва заметно сереть, а непогода, казалось, сделала передышку, друг решительно поднялся, забрал со стола сигареты и без долгих прощаний ушел, пожелав мне «любви и всех благ».

Проводив гостя, я возвратился в гостиную, собрал стаканы и бутылку в охапку и снес все на кухню. Умылся, раскинул в спальне диван, опять было взялся за Миллера, но, не осилив и половины страницы, выключил свет и провалился в беспамятный сон.


Спустя несколько дней, в нудноморосящий вторник, я тоже оказался на похоронах. Умерла моя бабушка. Папина мама. Последняя из моих прародителей. Честно сказать, я не выносил подобных мероприятий, но тут уж ничего не попишешь, нужно было идти.

Собравшись отдать дань уважения бабушке, я нарядился в свой единственный костюм, черного цвета, который как нельзя кстати подходил для подобного случая. Второй раз за год я облачился в него. Если бы не смерть бабушки, возможно, в следующий раз я надел бы костюм только на Новый год. В повседневной жизни мне некуда было в нем выйти. Черный костюм очень удобная вещь. Универсальная штука. Я уже побывал в нем на свадьбе у одноклассницы, встречал и последний год прошлого века, и наступление первых двух нынешнего. А теперь облачился в него, чтобы проводить в последний путь бабушку. На похоронах я выглядел так, как выглядят в фильмах профессиональные работники похоронных контор – скорбные джентльмены. На свадьбе же одноклассницы меня по внешнему виду можно было бы запросто спутать с самим женихом. Мы все хотя бы немного друг на друга похожи, правда, не всегда помним об этом…

На кладбище я стоял рядом с родителями, под зонтом, у которого одна спица была переломлена. Ожидая окончания погребения, я рассматривал столпившуюся у могилы малочисленную кучку понурых людей. В основном, это были разные родственники. Близкие и не очень. Некоторых я не видел несколько лет, кого-то и вовсе не знал. В раскисшей глине топтались неизвестные мне престарелые дамы и линялые старики. Они перешептывались, вспоминая минувшие годы, и ежеминутно утирали платками дряблые рты. Никто не убивался от горя. У покойницы был не тот возраст, чтобы спрашивать Бога, почему он ее к себе призвал. Бабушка умерла в те лета, при которых смерть не вызывает жалости. Восемьдесят четыре года – вполне приличный срок жизни для нашего времени, вполне логичный финал. Я стоял в измазанных грязью, вымокших туфлях, чуть в стороне от могилы, и терпеливо ждал, когда все закончится.

– Если бы она не сидела на месте, а двигалась, шлепалась потихоньку, прожила бы минимум лет девяносто, как Маруся, ее родная сестра, – произнесла мама уверенным голосом, подразумевая, что последние годы бабушка совсем не выходила из дома.

Я покосился на маму. Я знал, почти все время бабушка проводила в своей загроможденной старой мебелью, сумрачной комнатке, уставившись в телевизор и разговаривая с героями сериалов, точно с живыми людьми.

Отец никак не отреагировал на мамины слова. Он бросил в сторону догоревший окурок и, переложив зонт в правую руку, сдержанно кашлянул.

– Почему ты думаешь, что бабушка желала бы дожить до девяноста лет? – спросил я у мамы вполголоса, продолжая разглядывать пеструю стайку нахохлившихся старушек. – Если ты стремишься прожить так долго, это не значит, что и другие хотели бы.

– Я сто двадцать лет проживу, – сразу же поправила меня мать стальным тоном, не терпящим возражений, одновременно зорко наблюдая за тем, как могильщики формуют лопатами свеженасыпанный холм. Сырые комья налипали на поверхность штыков, поэтому мужики с силой шлепали лопатами по могиле, стараясь освободить их от приставшей земли.

На эту мамину фразу мне сказать было нечего.

Похороны всегда собирают всех родственников. Если бы не смерть бабушки, я бы увиделся с родителями не раньше чем через месяц. Месяц – средний временной промежуток между нашими встречами. Почему-то каждый раз, как мы бываем вместе, у меня неизменно происходят споры либо с отцом, либо с матерью. Чаще с матерью, так как отец по природе неразговорчив и преимущественно молчит. Наши споры основываются на расхождениях во взглядах на жизнь. Все как всегда. Вечный конфликт отцов и детей. Даже можно было бы заявить: революционная ситуация. Старое поколение уже не способно, молодое – не согласно, не хочет. Теперь, заранее предугадывая назревающий спор, я предпочитаю благоразумно смолчать, оставшись при своем мнении. Все равно ведь он ничем не закончится. В споре ведь победителей нет. Я замечаю: постепенно я все сильнее, значительней отдаляюсь от родителей. От этого мне становится грустно…

Я почувствовал, что начал замерзать на сквозном промозглом ветру, поднял воротник, достал сигарету и, оберегая пламя ладонями, прикурил. Наконец все необходимые похоронные действия были совершены. Вереница угрюмых промокших людей, поскальзываясь на влажной тропинке, начала торопливо пробираться меж могильных оградок к маленькому автобусу, ожидавшему в стороне. Я еще раз посмотрел на свеженасыпанный холм и побрел вслед за всеми. Прощай, милая бабушка…

Домой я вернулся опустошенным. Скинул раскисшую обувь, вынул из холодильника оставшееся после визита друга вино и, не снимая костюм, устало упал на диван. Ослабив галстучный узел, я расстегнул ворот рубахи, вытащил зубами пробку и попытался точным броском закинуть ее в хрустальную вазу, что стояла на журнальном столе. Не угадал. Отскочив, пробка залетела куда-то под кресла. В бутылке еще было изрядно вина. Я посмотрел стекло на просвет и принялся цедить прямо из горлышка.

Мое настроение было серым как хмурое небо над городом. Нет, не плохим. Оно было безликим. Без красок, без звуков, без запахов. Было порожним. Словно мутно-прозрачным студнем, заполнено равнодушием. Не сказать, что я был сильно удручен смертью бабушки. Все к этому шло. Естественный ход вещей. Просто, когда такое случается, ты поневоле задумываешься над течением жизни. Над ее устройством и над финалом. Моя жизнь сейчас катилась неизвестно куда, как запущенный кем-то товарный вагон. Куда он бежит? Где и на каких стрелках свернет? Какие полустанки и станции проедет, не останавливаясь? Закончит свой путь в теплом депо или опрокинется набок в кювете, где будет медленно гнить, обрастая травой и молодыми деревьями? Я не знал. Мне ничего не хотелось. Живу и живу, что будет дальше – увидим. Как бы я раньше ни пытался планировать жизнь, из этого мало что получилось, а по правде сказать – ни черта толком не вышло. Жизнь – странная штука. Я свою пока отпустил. Как писали в прошлых романах: «положившись на Провидение». Порою мне кажется, что все процессы в моей жизни затихли, и даже время затормозилось. И оно замедляется все больше и больше. Так же, как постепенно останавливаются стрелки настенных часов, в которых изработалась батарейка. В моей жизни наступил Сезон Дождей, Большая Полярная Ночь. Я старался ни о чем серьезном не думать, я просто ждал. Все равно ведь когда-нибудь что-то изменится, что переведет мой вагон на нужный мне путь, и тогда все наладится, и моя жизнь станет совершенной и полной. Мне только и оставалось, что в это верить. И я верил, верил и ждал…

Я сделал подряд два приличных глотка и опять посмотрел на просвет бутылку. В ней плескалось еще где-то на полстакана. Я поднялся и подошел к окну. За последние дни снаружи ничего не переменилось. Я посмотрел на часы, допил вино, отнес пустую бутылку в кухню и с книгой в руках устроился в кресле. Я дожидался прихода ночи, чтобы можно было лечь спать.

Читал я до позднего вечера. За все время только три раза отвлекся – курил и пил чай. Ничем не нарушаемое безмолвие плавало по квартире огромной прозрачной медузой. Оно мягко обволакивало стены гостиной, не замечая меня. Когда за окном густо стемнело, я поднялся из кресла и, потянувшись, расправил суставы. В спальне снял изрядно измятый костюм и повесил на плечики в шкаф. До Нового года. Зевая, застелил простынею диван и, присев на корточки возле стола, минут пять следил за сновавшими в аквариуме рыбками.

Рыбки не замечали меня. Я кинул им корм, выключил свет, лег и натянул одеяло.

Всю ночь я ворочался, несколько раз просыпался, а во сне мне все время что-то являлось. Сны состояли из череды быстро сменявших друг друга событий, которые, как представлялось, ничем между собой не были связаны. Утром я почти ничего не помнил из своих смутных видений. В памяти застрял только образ странного мальчика, четкий и очень живой. Как настоящий… Ребенок был аккуратно подстрижен «канадкой» и носил синюю форму с эмблемой. Ту, в какой в эпоху Союза ходили все школьники. Мальчуган смотрел на меня – оттуда, из сна – и было что-то странное в нем. Да, что-то странное было… Я долго не мог осознать, в чем эта странность, но после понял: необыкновенным был взгляд мальчугана – взрослый, пронзительный, очень сквозной. Для столь малого возраста взгляд был удивительным. Разница представлялась чересчур неестественной и поражала сознание. Так же примерно выглядят лилипуты – взрослые люди с телами детей, – но мальчик им не был…

Из сна о мальчике я помнил только одно: какое-то время он безмолвно смотрел на меня, а после сказал скрипучим старческим голосом: «Твои рыбки скоро умрут». «Почему?» – спросил я во сне мальчугана. «Они выпрыгнут и задохнутся», – ответил мне он. Потом был темный, ничем не заполненный отрезок безвременья… И еще я помнил, что после этого таинственный школьник сказал: «Он смотрит на мир тысячью лиц». Вернее, я не видел, что эту фразу произнес именно он, я вообще никого и ничего не видел. Тем не менее, я был твердо уверен, что слова сказал именно мальчик. Все остальное я позабыл. Я и про странного школьника вскоре не думал. Мало ли какие сны могут присниться. Да еще после похорон бабушки…

Образ мальчугана всплыл из глубин моей памяти только сегодня, через три дня. Произошло это вмиг, разом, как де жа вю. Будто внутри кто-то включил экран, и на нем замелькали сцены уже виденной когда-то картины.

Накануне я до поздней ночи смотрел старый вестерн-спагетти. Уснул там же, в гостиной. Утром, выбравшись из постели, я отметил, что непогода наконец отступила – уже второй день небо было чистым и радостным. Умывшись, я убрал одеяло с подушкой в диван, позавтракал и забрел в спальню в поисках шлепанцев. В первую минуту я не заметил того, что случилось. Все казалось прежним, обыденным. Когда же я наступил на что-то упругое, мелкое, посмотрел вниз и различил на ковровой дорожке тельца мертвых рыбок. Солнце хищно кралось к ним по полу. Рыбки стремительно увядали. В аквариуме, забившись в угол и выставив клешни, испуганно замер кубинский рачок.

Виной всему стало мое невнимание. Вечером я бросил в аквариум корм и забыл задвинуть стеклянную крышку. Такое и раньше происходило множество раз, но никогда ничего не случалось. Еще вчера все было прекрасно: мои рыбки плавали, наслаждаясь покоем, а сегодня, как предрекал загадочный мальчик, они умерли, выпрыгнув на пол. Словно киты на берег Исландии. Все разом, одиннадцать штук.

Я сидел на коленях подле аквариума, трогал пальцами подсыхающие тельца, и ко мне вдруг пришла очень ясная, четкая мысль: что-то должно непременно случиться. Обязательно. Неизбежно. В самое близкое время…

3

До середины дня я занимался домашними делами. После завтрака перемыл всю посуду, скопившуюся в раковине за последние два дня. Долго отдирал сковородку. Потом принялся наводить порядок в квартире. К трем часам дня я развязался с хозяйственными хлопотами, выпил чаю и выбрался на улицу.

Солнце висело над головой ослепительным огненным сгустком. Оно блестело в лужах на асфальте и широко, от души, улыбалось. Листва на деревьях была чисто вымытой, изумрудно-яркой. На улицах было полно народу.

Я скучно бродил по центру города, рассматривая прохожих. Жадно озирался на легко одетых девушек, без всякой цели заходил в магазины, проходил их насквозь и выныривал в двери на противоположном конце зала. На входе в парк, рядом с цветочными ларьками присел на скамейку, пробыл на ней минут сорок и снова продолжил прогулку. Когда забрел в музыкальную лавку, долго разглядывал выставленные в витрине новинки, но так ничего и не выбрал. В общем, я просто убивал остаток дня, не зная, как поступить с ним более верно.

Снова очутившись на улице, я купил у толстой мороженщицы пломбир и направился через парк по малолюдной аллее.

Из-за обрушившейся на город жары мороженое в моих руках отчаянно таяло. Сперва я успевал слизывать капли, выступавшие сквозь трещины в дне стакана, однако вскоре пломбир принялся сочиться обильно. Чтобы уберечь джинсы от пятен, я выбросил недоеденное мороженое в урну и вытер руки платком.

Пройдя через парк, я вскоре поравнялся с новым кирпичным зданием, на первом этаже которого размещался салон красоты. На фасаде висела большая, выведенная готическим шрифтом, черно-белая вывеска: «Татуировки». Я остановился, разглядывая ее. Сажистые, угловатые буквы напоминали средневековых воинов в стальных вороненых доспехах. Они теснились друг к другу, точно выстроившиеся в плотную цепь, ощетинившиеся оружием пехотинцы. Лишних не было, каждый был на своем месте, каждый готов стоять до конца.

Не знаю почему, но мне вдруг захотелось войти. Словно какая-то неизъяснимая сила толкала меня к дверям. Несколько секунд я стоял напротив крыльца в замешательстве, а затем, так и не найдя объяснения своему неожиданному желанию, неспешно взошел по ступеням.

На входе мне пришлось посторониться и выпустить из салона солидную даму. Лет пятидесяти, в легком брючном костюме. Женщина бережно несла перед собой только что наманикюренные руки. Она держала их с тем видом, с каким держат хрупкую драгоценность. По ее настороженному лицу было видно, что центр мира сейчас сосредоточен для нее на кончиках пальцев. Я наблюдал за дамой. Спустившись с крыльца, она дошла до припаркованной белой «Мазды» и в растерянности остановилась. Лицо у женщины сделалось озадаченным и даже чуть глуповатым: она не знала, как вынуть из сумочки ключ. Я бросил на даму прощальный взгляд, внутренне ухмыльнулся и без промедлений шагнул за дверь.

Внутри прохладного зала, беспорядочно заставленного парикмахерскими креслами и зеркалами, я отыскал глазами администраторшу и направился к ней. Лицо и руки молодой женщины за мраморной стойкой выделялись своей чрезмерной ухоженностью. Я бы даже сказал, ухоженностью неестественной, необычайной. Ее лицо было будто скопировано с обложки глянцевого журнала и оттого казалось ненастоящим на фоне остальных виденных мною в повседневности женских лиц. Фотошопные красавицы никогда не имеют изъянов. Нет ни прыщиков, ни расширенных пор, ни шелушения кожи. И вообще у них нет проблем. Они все выглядят идеально. Наверное, мелькнуло у меня в голове, эта женщина служит рекламой посетительницам салона и, скорее всего, все услуги получает здесь даром.

Когда я задал вопрос, администраторша бегло глянула на меня, и, манерно указав своей «идеальной» рукой на дверь в конце зала, продолжила с помощью пульта настраивать телевизор.

Я не знал, зачем зашел в салон. Я никогда не испытывал желания сделать татуировку. То есть не то чтобы не мог решиться на это, нет, я вообще никогда не задумывался: хочу ли иметь рисунок на теле. Я и сейчас не ломал голову над этим вопросом. Наверное, я вошел в это заполненное модной музыкой и тонкими ароматами помещение потому, что сидеть дома в солнечный день не хотелось, а бродить по улицам без нужды уже надоело. Мне некуда было себя деть.

Я постучался в нужную дверь и, выждав пару секунд, потянул ее на себя. Внутри я никого не увидел. В небольшой светлой комнате было пусто. Я вошел, прикрыл дверь и внимательно осмотрелся.

Кабинет был вытянут от двери вперед. Окно в нем имелось только одно, справа, но зато просторное, высокое, почти во всю стену. К окну был приставлен большой стеклянный стол, на котором лежали цветные журналы и несколько пухлых конторских папок. Под столешницей, на нижней полке, виднелись несколько косметических баночек, аэрозоли, а в массивном футляре из дерева сквозь стеклянную крышку блестел набор стальных инструментов. К столу были придвинуты два офисных стула. Больше в этой стороне комнаты ничего не находилось. Слева располагался платяной шкаф, отчасти закрывавший пространство комнаты, рядом стояли кушетка и отгораживавшая ее декорированная в цветистые тона ширма, по полупрозрачным шелкам которой с ветки на ветку порхали диковинные пичуги.

Пока я с любопытством осматривал комнату, сделал несколько машинальных шагов вглубь кабинета и вдруг обнаружил человека. За платяным шкафом, подобрав под стул ноги, сидел коротко стриженный крепкий мужчина лет сорока. На нем были до крайности застиранные синие джинсы и салатовая рубаха. Он лениво жевал резинку и читал сложенную в четверть газету. Я поздоровался и еще раз быстро обвел комнату взглядом.

Мужчина ответил на мое приветствие слабым кивком и с вопросом в лице поглядел на меня. Я несколько растерялся, ведь я все еще не знал, зачем зашел в кабинет.

– Желаешь посмотреть образцы рисунков или так, от нечего делать забрел? – улыбнулся он.

– Даже не знаю… Хотя, наверное, посмотрю… – ответил я, справляясь с неловкостью.

– Ладно, садись к столу, листай. Может, что-нибудь тебя и заинтересует… В папках рассортировано по темам. Названия тем – на обложках. А в журналах так, разносортица, все подряд. Если хочется чего-то своего, оригинального, давай, выкладывай, чего именно. Постараюсь спроецировать твое мироощущение тебе на кожу.

– Я пока не уверен. Точно не знаю, чего хочу, – признался я. – Посмотрю, что у вас есть, а там видно будет.

– Хорошо, давай любуйся, – согласился мастер. Он сделал рукой широкий жест, приглашая меня свободно располагаться за стеклянным столом, и, закинув ногу на ногу, вновь взялся читать газету.

Я присел на стул. Быстро пролистав специализированные, в основном английские, журналы и вдоволь насмотревшись на хитросплетения различных по форме и исполнению орнаментов, на разноцветных птичек и бабочек, на другую пеструю чепуху, я отложил журналы в сторону и принялся изучать китайские иероглифы в папке «Восток».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное