Ивлин Во.

И побольше флагов



скачать книгу бесплатно

Evelyn Waugh

PUT OUT MORE FLAGS


© Evelyn Waugh, 1942

© Перевод. Е.В. Осенева, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Рэндольфу Черчиллю



Предисловие

Это единственная книга, написанная мной исключительно для удовольствия. Что, если и не улучшило ее качество, позволяет мне теперь с теплым чувством вспоминать время и счастливые обстоятельства ее создания… Стояло лето 1941 года. В течение двух лет я, находясь в армии, был полностью лишен возможности писать. Но после падения Крита десантно-диверсионные части на Среднем Востоке были расформированы, и офицеры, как и рядовые, возвращались в свои полки. Я очутился на комфортабельном лайнере, трюм которого был набит пленными итальянцами и который шел домой в Соединенное Королевство долгим кружным путем через Кейп-Код – опасность атак со стороны противника заставляла идти курсом на запад. Я возвращался к жене и детям, наслаждаясь комфортом и досугом. Необременительные обязанности мои были малочисленны, в моем распоряжении имелась большая каюта со столом и украшенными армейской символикой письменными принадлежностями. Я писал весь день, с утра до вечера, и за один месяц закончил эту книгу.

В ней ожили и действуют персонажи романов, созданных мной в предыдущее десятилетие. Мне не терпелось узнать, что с ними сталось за годы, прошедшие с нашего первого знакомства, и я принялся это выяснять без какого-либо предварительного плана, не зная, что с ними случится на следующей странице.

Могу добавить, что личного опыта знакомства с деятельностью Министерства информации я не имел и, рисуя этот шарж, опирался на слухи и сплетни. В первые недели войны, когда я был призван, меня сильно мучили так называемые evacuees[1]1
  Эвакуированные (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]
.

И.В.
Ком-Флори, 1966

Мужу, захмелевшему на прощальном пиру, пристало ударить по струнам, дабы подбодрить дух свой, но если муж сей – воин, то пусть испросит он еще вина и побольше флагов, дабы ознаменована была его воинская доблесть.

Китайская мудрость, приводится Лин Ютанем в книге «Важность жизни»


Сердце, уязвленное малой обидой, топит печаль в вине, но если обида велика, печаль от нее утолит лишь меч.

Из изречений Чжан Чао, приводится Лин Ютанем в книге «Важность жизни»


Часть первая.
Осень

Глава 1

Всю неделю перед тем, как разразилась Вторая мировая война, в это полное предчувствий, догадок и опасений время, которое лишь в насмешку может именоваться последними мирными днями, и в то воскресное утро, когда все сомнения, наконец, рассеялись, а ложные умозаключения были выправлены и обрели новый вид, мысли трех состоятельных дам в основном и в первую очередь устремлялись к Бэзилу Силу. Тремя упомянутыми дамами были его сестра, его мать и его любовница.


Барбара Сотхил находилась в Мэлфри. Еще недавно о брате она вспоминала лишь от случая к случаю, но в это историческое октябрьское утро, когда она пешком направлялась в деревню, главнейшей из одолевавших ее тревог был он.

Они с Фредди только что прослушали радиообращение премьер-министра. «Наша борьба, – сказал он, – это борьба со злом», – и выходя из дома, в котором провела почти весь восьмилетний срок своей супружеской жизни, Барбара чувствовала себя так, словно бросили вызов и угрожают лично ей, словно ясное осеннее небо затмили полчища стервятников и тени их уже вторглись на залитые солнцем лужайки.

Было что-то сладостно-женственное в красоте Мэлфри. Если другие порядочные усадьбы хранили девственную скромность или же отличались мужественной внушительностью облика, то Мэлфри ничего не таила от мироздания: построенная более двух столетий назад, в дни побед и горделивой пышности, она вольно раскинулась – легкая, роскошная, откровенно манящая и беззащитная в своей соблазнительности, эдакая Клеопатра среди усадеб. А за морем, как это представлялось Барбаре, злобный завистник-пигмей вылез из-под темной ели и жалким умишком своим додумался, как сровнять с землей ее дом. А ведь это из-за Мэлфри она полюбила своего прозаичного и немного нелепого мужа, из-за Мэлфри в том числе рассталась с Бэзилом и с тем в себе, чему в состоянии особой атрофии чувств – болезни лишь удачных браков – она позволила истощиться и умереть.

Идти в деревню предстояло пешком – полмили по липовой аллее, пешком, потому что, уже садясь в машину, Барбара услышала, как Фредди бросил ей: «Для столь коротких маршрутов сейчас бензина нет».

Фредди был в военной форме, и десятилетней давности брюки ему явно жали. Накануне он явился в местный добровольческий штаб и был на два дня отпущен домой для сбора амуниции, которую за два года, прошедшие со времени его последних лагерных учений, как только не трепали во всевозможных шарадах и на пикниках и которая была теперь разбросана где ни попадя по всему дому, оказываясь подчас в местах самых невероятных. Особенно много волнений вызвал пистолет. Искать последний Фредди заставлял всех и каждого. Он метался, сокрушенно бормоча: «Все это, конечно, прекрасно, но угодить под трибунал за него не хотелось бы», – до тех пор, пока младшая нянька не отрыла в шкафу для игрушек это грозное оружие. Сейчас Барбара шла к начальнику бойскаутского отряда, смутно припоминая, что бинокль, кажется, одолжила ему.

Липовая аллея вела прямиком в деревню. Затейливая кованая решетка парковых ворот на каменных рустиковой кладки столбах и два флигеля образовывали одну из сторон зеленого деревенского пятачка. На противоположной стороне располагались церковь, две гостиницы по бокам от нее, приходской дом, магазин и ряд сереньких коттеджей. Поросший травой прямоугольник в центре венчали три толстых каштана. Место это по праву, хотя и не сразу, признано было живописным, а с недавних пор стало, пожалуй, даже излишне привлекать к себе людей – правда, от экскурсантов Бог миловал: благодаря авторитету Фредди у местных властей экскурсионные автобусы здесь не останавливались; рейсовый же автобус на пятачке останавливался трижды в день всю неделю и четырежды по вторникам, когда в соседском городке бывала ярмарка. Для удобства пассажиров Фредди установил в том году под каштанами дубовую скамью.

И именно тут внимание Барбары зацепило необычное зрелище: шесть женщин сидели рядком, не спуская глаз с закрытых дверей «Герба Сотхилов». Поначалу Барбара была озадачена, но тут же поняла, в чем дело. Это были приезжие из Бирмингема. Пятьдесят семейств прибыли в Мэлфри поздно вечером в пятницу – мучимые жарой и жаждой, растерянные, сердитые после дня, проведенного в поезде или автобусе, матери с детьми. Барбара отобрала себе пять самых несчастных семейств, остальных же устроила в деревне или распределила по фермам.

На следующий же день старшая горничная, вымуштрованная еще старой миссис Сотхил, объявила, что уходит.

– Не представляю, как мы станем без вас обходиться, – сказала Барбара.

– Это все мои ноги, мадам. Не по силам мне эта работа. Раньше я как-то справлялась, но теперь, когда в доме столько детей…

– Вы должны понимать, что нельзя ожидать легкой жизни в военное время. Надо быть готовыми к жертвам. Это наш боевой вклад.

Но женщина проявила стойкость.

– У меня в Бристоле сестра замужняя, а муж у нее был в запасе. Так сейчас его призвали, и я должна ехать туда, чтобы ей помочь.

Спустя час к Барбаре заявились остальные три служанки. Лица их были суровы.

– Эдит и я с Олив всё обсудили и решили уволиться, чтобы делать аэропланы. Говорят, у Брейкмора набирают для этого девушек.

– Вы скоро убедитесь, что работа эта крайне тяжелая.

– О, работы мы не боимся. Но эти бирмингемки… Во что они превращают дом!

– Им поначалу все у нас непривычно. Надо постараться им помочь. Как только они устроятся, пообвыкнут…

Но, произнося всё это, она понимала, что даром тратит слова.

– Говорят, у Брейкмора требуются девушки, – твердили служанки.

Работавшая на кухне миссис Элфинстоун осталась верна своим хозяевам.

– Но за девочек я отвечать не могу, – сказала она. – Они, кажется, считают, что война – это повод всласть повеселиться.

Да, но всеми этими дополнительными обедами-ужинами занимается не миссис Элфинстоун, подумала Барбара. Лишняя нагрузка падает на плечи ее помощниц.

Бенсон сохранил здравомыслие. Присутствие бирмингемок хлопот ему не доставляло. Джеймс же через неделю-другую отправлялся в армию. Зима нам предстоит нелегкая, думала Барбара.

Притулившиеся на скамье женщины к гостьям Барбары не принадлежали. Но на их лицах она прочла то же выражение тревоги и вызова. Движимая более чувством долга, нежели рассудительностью, Барбара приблизилась к группе и осведомилась, удобно ли они устроились. Обратилась она ко всем сразу, и каждая из женщин, постеснявшись ответить, хмуро устремила взгляд в сторону гостиницы. О Господи, мелькнула догадка у Барбары, они, должно быть, думают, какое мне дело…

– Я вон там живу, – сказала она, указывая в сторону ворот. – Я вас размещала.

– А-а, так это вы, – откликнулась одна из мамаш. – Тогда, может, вы скажете, надолго ли мы здесь?

– Вот именно! – поддакнула другая.

– По-моему, об этом пока никто толком не задумывался. Главной заботой было вывезти вас сюда.

– Это противозаконно, – заявила первая мамаша. – Нельзя держать нас здесь насильно.

– Вы же не хотите, чтобы ваши дети погибли под бомбами, не правда ли?

– Мы не хотим оставаться там, где нам не рады.

– Но вам рады, рады!

– Да, рады… Как кишечной колике…

– Вот именно!

Еще несколько минут Барбара продолжала увещевать беженок, пока не почувствовала, что преуспела лишь в том, что ненависть, которой вполне заслуживал Гитлер, теперь перенаправлена на нее. Тогда она продолжила свой путь к скаутскому начальнику, но прежде чем забрать у него бинокль, вынуждена была выслушать рассказ о помещенной к нему в дом школьной учительнице из Бирмингема, которая, видите ли, не желает мыть посуду.

На обратном пути, проходя мимо бирмингемок, она заметила, что те отводят взгляды.

– Надеюсь, что хоть детям вашим тут у нас хорошо, – сказала она, решив, что не станет оскорбляться, находясь на собственной территории.

– Они в школе. Учительница развлекает их играми.

– Если кто-нибудь из вас захочет погулять в парке, милости просим. Он всегда открыт.

– Там, откуда мы, тоже есть парк. С оркестром по воскресеньям.

– Ну, боюсь, что оркестра я вам обещать не могу, но парк наш считается довольно красивым, особенно у озера… Сводите туда детей, если будет охота…

Когда Барбара отошла, главная из мамаш сказала:

– Что это она? Инспекторша какая-то, а ведет себя, ну, прямо, фу-ты ну-ты… В парк приглашает… Словно она тут полная хозяйка!

Вскоре гостиничные бары распахнули двери, и пораженные обитатели деревни стали свидетелями того, как собравшиеся из усадьбы, коттеджей и с фермы мамаши вереницей потянулись к барным стойкам.


Второй завтрак положил конец сомнениям. Едва выйдя из-за стола, Фредди поднялся наверх и переоделся в штатское. «Думаю попросить горничную приготовить мне платье посвободнее», – сказал он своим особым, предназначенным для шуток тоном. За восемь счастливых лет, проведенных в обществе мужа, Барбара научилась распознавать его шутки.

Фредди был плотным, мужественным, рано облысевшим и на вид жизнерадостным; на самом деле это был мизантроп, наделенный острым и изворотливым инстинктом самосохранения, который солидные люди нередко почитают за мудрость. Свойственная ему лень уравновешивалась характером, достаточно тяжелым, чтобы внушать окружающим уважение. Большинство заблуждалось на его счет, лишь жена и родственники жены знали правду.

Лицо его принимало особое выражение не только когда он шутил. Он имел в запасе еще одно, появлявшееся, когда речь заходила о его шурине Бэзиле. Это выражение должно было обозначать надменное неодобрение, умеряемое лишь уважением к стойкой верности Барбары, но на деле в нем читалась лишь угрюмая виноватость. Отпрыски Силов по причине, не совсем ясной всему остальному миру, этот остальной мир всегда глубоко презирали. Со своей стороны Фредди недолюбливал Тони, считая его спесивым и изнеженным, однако был готов признать за ним и ряд положительных свойств, ибо не подлежало сомнению, что перед Тони открывалась блестящая дипломатическая карьера. Придет время, и все они станут гордиться Тони. Но вот Бэзил, тот с самых ранних лет служил для всего семейства постоянным источником конфуза, средоточием вечных упреков. Фредди не прочь был даже на свой лад приветить эту заблудшую овцу, парию, одного из тех, «о ком не принято говорить», и даже великодушно протянуть ему разок-другой руку помощи, конечно, тайно, неведомо для всех, кроме Барбары, постараться увидеть в нем больше доброго, чем видят остальные. Такой родственник мог бы даже подбросить лишнюю гирьку на весы Фредди, добавив ему толику самоуважения. Но, как это выяснилось, едва Фредди узнал Силов поближе, оставаясь парией и одним из тех, «о ком не принято говорить», Бэзил служил темой чуть ли не половины всех семейных пересудов. Так, в период знакомства с ними Силы с жаром обсуждали очередное вопиющее преступление Бэзила, однако, презирая, как всегда, мнение окружающих, не теряли надежды на уготованный ему в самом недалеком будущем блистательный успех. Бэзил же судил Фредди строго и без всякой жалости, глядя на него с выражением, которое Фредди часто ловил на лице Барбары в дни своего жениховства и в первое время их брака. Потому что между Бэзилом и Барбарой существовало смущающее сходство: она тоже была farouche[2]2
  Дикая, неукротимая (фр.).


[Закрыть]
в более мягком, но разящем наповал обличье, а прелесть, от которой у Фредди перехватывало дыхание, в более грубой и дерзкой форме порой проглядывала и в Бэзиле. Материнство и мирное великолепие Мэлфри изменили Барбару, в ней теперь крайне редко пробуждался и подымал голову дикий зверек, но он таился в ней, и Фредди знал об этом. Время от времени зверек вылезал наружу, и после долгого и ровного пути на каком-нибудь крутом повороте Фредди замечал пару горящих глаз, которые следили за ним, точно за врагом.

Сама Барбара не тешила себя иллюзиями относительно Бэзила. Годы разочарований убедили ее в том, что Бэзил никуда не годится. В детстве они вместе играли в пиратов, но игра окончена, а Бэзил все играет, теперь в одиночку. От своей веры в него она отстранилась чуть ли не публично, но все же, как это бывает с иными культами, когда все мифы уже развеяны, источники веры осквернены и мутны, а культ все живет и живет веками, в душе Барбары, в самой ее глубине, сохранилось это детское почитание брата – маленький, едва различимый пережиток въевшегося в кровь суеверия, и в это утро, когда весь ее мир, казалось, зашатался, душой она устремилась назад, к Бэзилу, как если бы современный город вдруг поразило землетрясение, тротуары разверзлись, водостоки вздыбились, небоскребы задрожали и рухнули, и мужчины в котелках и элегантных, купленных в магазинах готового платья костюмах, выросшие в семьях, где ученость и рационализм передаются из поколения в поколение, внезапно обратились к верованиям в лесных духов, колдовским обрядам и стали бы скрещивать пальцы в надежде отвести от себя град из камней и кусков бетона.

Трижды на протяжении завтрака Барбара заводила речь о Бэзиле, и теперь, прогуливаясь под ручку с мужем по террасе, заметила:

– Мне кажется, этого-то он и ждал всю жизнь.

– Кто ждал и чего?

– Бэзил. Войны.

– А-а… Ну, по-моему, все мы в известном смысле… С садами беда. Полагаю, нескольких человек нам удастся отстоять, освободив от призыва на том основании, что они заняты в сельском хозяйстве, но это капля в море.

Это был последний день Фредди в Мэлфри, и он не желал портить его разговорами о Бэзиле. Правда, лагерь их находился всего в нескольких милях от дома и, вероятнее всего, оставаться им там предстояло долгое время, не так давно их стали механизировать, в том смысле, что лошадей упразднили, а танк из призывников мало кто видел. В ближайшие месяцы Фредди планировал наезжать домой и вообще намеревался пострелять фазанов, но хотя о расставании пока говорить не приходилось, он чувствовал, что вправе рассчитывать на бо?льшую нежность со стороны жены, чем та, что проявляла сейчас Барбара.

– Не будь сволочью, Фредди. – И Барбара резким движением пнула мужа в щиколотку, так как еще в первые годы уяснила, что Фредди нравится, когда она ругается и даже может пнуть или дать тумака, когда никто не видит. – Ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Бэзилу требуется война. Не для мирной жизни он создан.

– В общем, это так. Странно только, что он не в тюрьме. Принадлежи он к другому общественному классу, он бы так легко не отделался.

Внезапно Барбара фыркнула:

– Помнишь, как он прихватил мамины изумруды, отправляясь в южноафриканскую Азанию? Но, уверяю тебя, на нашей войне он бы себе такого не позволил. Он вечно лез в горячие точки.

– Если горячая точка это попивать джин в Ла-Пасе, наблюдая, как генералы дерутся друг с другом.

– Ну а Испания?

– Занимался там журналистикой и контрабандой оружия.

– Да, он всегда был солдат manqu?[3]3
  Неудавшийся, негодный (фр.).


[Закрыть]
.

– Не очень-то он и хотел состояться как солдат! А еще издевался над нашими сборами йоменских и территориальных войск.

– Ох, уж эти ваши сборы! Можно подумать, что ты пропадал на них!

– Если бы было побольше таких, как мы, и поменьше таких, как Бэзил, войны и вовсе бы не случилось. Когда видишь людей вроде Бэзила, начинаешь понимать Риббентропа, считающего, что мы прогнили. И не думаю, что Бэзилу в армии найдется применение. Ему тридцать шесть лет. Ну, может, что-нибудь связанное с цензурой. Он, кажется, знает много языков…

– Вот увидишь, – сказала Барбара, – Бэзил успеет вернуться, вся грудь в медалях, пока ты со своими идиотскими йоменскими добровольцами будешь еще болтаться в Траст-Хаусе в ожидании танков!

На озере были утки, и Барбара позволила Фредди пуститься в рассуждения на этот счет. Она вела мужа по его любимым тропкам к павильону в готическом стиле, где по давней привычке Фредди часто настраивался на романтический лад. Что и произошло. А она все думала о Бэзиле, представляя его в ситуациях, вычитанных из книг о войне, сопоставляла его с теми, кто в ней участвовал. Она видела его Зигфридом Сассуном[4]4
  Сассун, Зигфрид (1886–1967) – английский поэт и писатель, участник Первой мировой войны.


[Закрыть]
 – вот он в болотистой окопной жиже встречает рассвет, глядя на часы в ожидании атаки. Она видела его Комптоном Макензи[5]5
  Макензи, Комптон (1883–1972) – шотландский писатель, выступал как шотландский националист.


[Закрыть]
, как паук, плетущим нити Балканского заговора, среди олив и мраморных статуй подрывающим устои монархии. Она видела его Лоуренсом Аравийским и Рупертом Бруком[6]6
  Брук, Руперт (1887–1915) – английский поэт.


[Закрыть]
.

Фредди, умиротворенный, обратился к теме развлечений. «Конечно, к началу сезона я друзей на охоту пригласить не смогу, – рассуждал он. – Но поближе к Рождеству не вижу причины отказать кому-нибудь из полка в удовольствии пострелять вальдшнепов».

Глава 2

Леди Сил оставалась в своем лондонском доме. К воздушным налетам она подготовилась не так тщательно, как большинство ее друзей. Ее маленький Карпаччо был отослан и надежно упрятан в Мэлфри, миниатюры и лиможские эмали находились в банке, севрский фарфор запакован в ящики и отправлен в подпол. Прочее же все осталось на своих местах в гостиной. Старинные тяжелые шторы вполне заменяли неприглядную черную бумагу на окнах, чтобы можно было включать свет.

Сейчас выходящие на балкон окна были открыты. Леди Сил сидела в элегантном кресле розового дерева и любовалась видом на площадь. Только что она выслушала речь премьер-министра. Из глубины комнаты возник и приблизился к ней ее дворецкий.

– Убрать радио, миледи?

– Да, разумеется. Он хорошо говорил. На самом деле, очень, очень, хорошо.

– Как это печально, миледи.

– Печально для немцев, Андерсон.

И это чистая правда, думала леди Сил. Невилл Чемберлен говорил на удивление хорошо.

Он никогда ей не нравился – ни он, ни его брат, который, если выбирать, все-таки лучше, но оба они до неловкости нудные ребята. Однако в это утро речь премьер-министра была выше всяких похвал, словно он наконец-то осознал всю меру своей ответственности. Она пригласит его на завтрак. Хотя, возможно, он будет занят; помнится, в военное время кто только не ссылается на занятость. Мысли леди Сил перенеслись в прошлое, к другой войне, которая до этого утра именовалась Большой войной. Из самых близких ей людей никто не воевал: Кристофер был слишком стар, а Тони – слишком молод. Ее брат Эдвард начинал службу младшим бригадным генералом; в колледже, готовящем штабных офицеров, его на руках носили, а вот карьера у него непонятным образом не задалась. В 1918 году в Дар-эс-Саламе он был по прежнему младшим бригадным генералом. Невеселым временем была та война: многие из ее друзей облачились в траур, и Кристофера так огорчала коалиция. Сколько горечи все они испытали, признав Ллойд Джорджа, но Кристофер как патриот принес эту жертву – наверно, только она одна знала, чего это ему стоило. Тяжелее всего пришлось после перемирия – звание пэра продавалось, как картошка, условия договора оказались ошибкой. Кристофер всегда говорил, что в перспективе они еще заплатят за это.

Над Лондоном разнесся отвратительный, все еще непривычный вой сирен воздушной тревоги.

– Тревога, миледи.

– Да, Андерсон, я слышала.

– Вы спуститесь вниз?

– Нет. Пока во всяком случае. Проследите, чтобы вся прислуга спустилась и чтобы люди не особенно волновались.

– Вам понадобится ваш противогаз, миледи?

– Нет, не думаю. Из того, что говорил мне сэр Джозеф, я заключила, что опасность газовой атаки минимальная. Смею предположить, что тревога эта учебная. Оставьте его на столе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5