Владислав Вишневский.

Аллегро



скачать книгу бесплатно

Как и сейчас вот, стоило ему начать спорить с ней, причём такими аргументами, как…

Одну минуту! Прерывая, в салоне лимузина звонит сигнал спутникового телефона. Девушка с облегчением переключила «вызов» на экран мобильной видеосвязи. Семнадцатидюймовый экран в салоне лимузина тут же высветился изображением мисс Эммы, личного секретаря-референта миссис Гейл. В семье Маккинли, как, впрочем, и у Гладстонов, у каждого члена семьи были личные референты. Они подчинялись старшему референту семьи, который разрабатывал – согласовав с главой семьи годовые, полугодовые, месячные планы жизни семьи в целом, и каждого члена в отдельности. Личный референт отвечал за безусловное и безукоризненное исполнение утверждённых главой семьи планов. В них входило всё: и распорядок дня, и физическое развитие, и творческие наклонности, и учёба, и работа над имиджем, и вопросы взаимоотношений с людьми и с Богом, близкими и дальними родственниками, со сверстниками, включая вопросы полового воспитания, социальные, политические, и… Любые, какие могут возникнуть вообще, и в частности. Секретарь-референт был и психологом, и духовником, и наставником идеологии семьи, и примером, и образцом…

Так она, мисс Эмма, всегда и выглядела: очень опрятная, вежливая, высокообразованная женщина, умная, выдержанная, располагающая к себе дама. Увидев рядом с Гейл мистера Стива, она и ему приветливо улыбнулась, поздоровалась с экрана и с ним.

– Добрый вечер, сэр, вы тоже прекрасно сегодня выглядите, очень, – и повернула лицо к Гейл. – Миссис Гейл, – извинилась она, – извините, пожалуйста, за беспокойство, но вас настоятельно просил соединить с ним мистер Герри Лодун. – Сэр Герри Лодун известнейшая и уважаемая в Штатах личность. В данный момент – председатель Международного культурного фонда. До ухода на заслуженный отдых – бессменный руководитель администрации трёх президентов: Буша старшего, Билла Клинтона и Буша младшего. Магнат, меценат, сейчас организатор и глава несколько лет назад им самим учреждённого Международного музыкального конкурса.

– Что-то случилось? – обеспокоилась Гейл.

– Нет-нет, ничего подобного, – успокоила секретарь-референт. – Но он убедительно просил соединить. Вы будете говорить с ним?

– Да, мисс Эм, соедините.

Изображение секретаря немедленно уменьшилось до размеров почтовой открытки, ушло в правый верхний угол экрана, на остальном поле появилось изображение кабинета мистера Лодуна, потом и он сам возник, объёмный и улыбающийся.

– Привет, ребята! Хорошо смотритесь! Завидую вам! – воскликнул он, добродушно взмахнув рукой с горящей сигарой. Сунув её в рот, продолжил. – Простите что беспокою в такой важный для вас момент, я понимаю ваше настроение после такого концерта. «Первая скрипичная соната» Баха Си минор, это нечто! В таком-то исполнении! Более того, скажу, мне удалось послушать ещё и Бетховенскую Крейцерову сонату. В его исполнении!

Представляете? В зале творилось что-то невообразимое Уверяю, господа! Со мной тоже.

Такой фурор! Я понимаю.

– Вам понравилось, сэр, понравилось?! – не удержалась Гейл.

– Ещё бы! Восторг!

– Вот видите, сэр, – пожаловалась Гейл, – а Стиву не нравится. Я ему говорю, Бах в его исполнении такой неожиданно певучий, восторженный, лёгкий… Умопомрачительное владение инструментом, проникновение в мысли, в настроение композитора. А техника какая!! Тех-ни-ка!..

– У-у-у, верно, верно, девочка. Это есть, это не отнимешь. Но я Стива понимаю. Не обижайтесь на него. Я сам такой. Если б европейцы так играли, я б не возражал. А Азиаты эти…

– Кисин русский.

– Вот я и говорю азиат. Всё, что восточнее Европы, для нас, американцев, дикая Азия. Ну, может, не совсем уж теперь и дикая, но Азия. Это помнить надо. Нам, американцам, надо. – Старик прокашлялся, задумчиво покатал сигару в пальцах, сунул её в рот, затянулся дымом, выдохнул его, сказал. – Вот с чем я хочу вас побеспокоить, миссис Гейл, попросить, раз уж Вы мой верный помощник и член конкурсного комитета. Не могли бы вы проехать, на пару-тройку деньков всего – пару-тройку! – члены Совета настаивают на расширении географии конкурса, к этим самым варварам-Азиатам. Шучу! В Россию. Только в Москву. Туда и обратно. Формально, можно сказать прокатиться. В основном к вашему дяде, наверное. Мы это мгновенно устроим. Очень, извините, согласия хочется иметь в Большом Совете, а то обвиняют меня в консерватизме, а я, вы же знаете, человек прогрессивный, почти демократ, но… со старыми убеждениями. Ха-ха… А, миссис Гейл, выручите? Если хотите, я попробую и мистера Гладстона с вами уговорить! Стив, как вы думаете?

– Нет-нет, – отрицательно заёрзал на сиденье лимузина Стив. – С удовольствием бы, но я не могу, сэр! Я через день улетаю в Шанхай. У нас там подписание контракта на строительство нового сборочного завода по производству чипов для НАСА, мы инвестируем. И Гейл, наверное, тоже не…

– А я могу… – неожиданно для себя без сопротивления согласилась девушка.

– Правда? – обрадовано воскликнул старик. – Вот и хорошо! А я боялся, думал не уговорю. Значит вы согласны, Гейл, согласны?

– Да, я полечу. А когда надо?

– Чем скорее, тем лучше, – оживился сэр Герри Лодун. – Мы через пару недель – вы знаете, – переезжаем в Стокгольм. Уже! Не все правда, но Отдел организации точно. Мэр Стокгольма уже звонил, предупредил: всё готово – офис, реклама, отели, оркестр, прочие формальности… Надо ехать. Так что… Решайте. Можно завтра, можно через день.

– А можно так, я Стива провожу и на самолёт?

Из своего экранного угла в беседу немедленно включилась секретарь-референт Эм.

– Господа, миссис Гейл! Я всё сейчас же узнаю, подберу удобный вариант, закажу билеты – туда и обратно – и доложу. Подготовлю всё необходимое для поездки. Мистер Лодун, скажите, пожалуйста, а что предпочтительнее миссис Гейл иметь с собой, там, в России.

– Да ничего особенного, мисс Эмма. Миссис Гейл возможно сама решит чем ей там заниматься. Захочет что-либо посмотреть или послушать, ей всё покажут. Хотя, я лично не знаю чего там, в Москве можно смотреть, но… – Сэр Генри Лодун небрежно качнул рукой с сигарой. – Соответствующие документы и полномочия от Оргкомитета мы им отправим. И в Министерство культуры, и в Администрацию президента, и в Минобороны, я думаю, и… куда понадобится. Это детали. Хотя, кроме Шостаковича, Свиридова, Щедрина, отчасти и Шнитке, я никакой приличной музыки за последние несколько десятков лет из России не слышал.

– А исполнители?

– А вот исполнителей много. Едва ли не в каждом нашем кафе и ресторане музицируют русские, белорусы, украинцы… Не плохо, замечу, развлекают… По всему миру так. Недавно, помню, мы заехали с… – начал было с жаром рассказывать старик, но спохватился, закашлялся, оборвал себя. – О, всё-всё, извините, не буду вам мешать, итак уж я провинился перед вами. – Откланялся. – Спасибо миссис Гейл! Я рад, что вы согласились, выручили меня. И вам, сэр, удачной поездки в Китай. Хорошая, кстати, страна. Опасная, но очень для нас перспективная. Главное, чем быстрее мы их нашими деньгами обуздаем, тем спокойнее будем «отдыхать» в будущем. Всё-всё, ребята, всего наилучшего!

Старик кивнул головой, изображение исчезло, экран погас.


Военный марш безуспешно пытался разорвать стены репетиционной комнаты. Так за тактом, от вольты к вольте – восторженно звучал под властными движениями рук дирижёра. Хотя слушателей в оркестровке не было, одни исполнители, но он звучал по-боевому задорно, торжественно, призывно и мощно. Как на параде. Как и положено ему звучать. Это же марш! По другому он звучать не может! Только восторженно. Это флагу – хоть государственному, хоть детскому, можно то тряпкой безвольно висеть, то гордо на ветру реять, но не… Марш он и есть марш, и точка. Без вариантов. И дирижёр, подполковник Запорожец, невысокий, по армейским меркам в летах офицер, крупнолицый, с простоватым, часто скептическим выражением лица, чуть курносый, с редеющей шевелюрой, где-то за сорок ему, – неумолим в работе и требователен, сняв китель сейчас, стоя, энергично отмахивает характер марша… Трубы, играя в терцию, стройно выводят тему, передавая её то баритонам, то кларнетам, чётко поддерживаемые чуткими тенорами и «иста» альтушек, красивыми «фразами» тромбонов и валторн… На месте – тут как тут – и басы-тубы, и большой барабан, отмеряя темп «сухо» бухает, под украшающую синкопированную роспись дробей малого барабана. Яркими «вспышками» и сухими акцентами – дополняя – звенят тарелки… Лица музыкантов – молодые, разные, – сосредоточены, любо дорого смотреть. Они в характере исполняемого произведения. Подполковник, как волшебник или тестомес, нахмурив брови, пряча восторг и похвалу в глазах, прислушивается к звучанию, то вытягивается на носках, машет руками – месит «тесто», то резко опускается на пятки, взмахивая и головой и локтями, и даже пальцами рук, раскрывает разворачивающееся музыкальное полотно…

Но вдруг восторг в лице подполковника гаснет, ухо его фиксирует недопустимо диссонирующую трель звонка мобильного телефона. Ни в такт, ни в лад и вообще не по партитуре звуки. Ёп… Лицо дирижёра тускнеет, движения рук становятся резкими, нервными, не такими красивыми и плавными, как полёт звучащего марша. Глаза дирижёра в поисках «подлянки» сердито перебегают от одного музыканта к другому. Музыканты тоже уловили звонок мобильника, прячут глаза. Но их лица, в отличие от дирижёра, горят тайным восторгом, потому что в ровной спокойной жизни возникла хохма. Нет, «обычному» уху изменений в звучании исполняемого марша не слышно. Как он звучал, так и… Хотя, изменения, конечно, есть… Есть. Марш дополнительную энергию получил, дьявольскую, супервосторженную, тайную и игривую. Этот непредвиденный композитором нюанс замечает и старшина оркестра. Не отрываясь от мундштука трубы, старшина недовольно, категорически осуждающе крутит глазами, и дирижёр горестно вздыхает, недоумённо подняв плечи. Наконец не выдержав пытки, в сердцах, дирижёр отмахивает рукой «коду». Звуки обрываются, как и не было их… Зато чётко, на всю оркестровку, как ждал, подлый, прорывается звонок мобильного телефона – тилинь-тилинь…

– Ну, чёрт знает что! Итит-твою мать! – с негодованием бросая дирижёрскую палочку на дирижёрский пульт, восклицает подполковник. – Трушкин! Ну сколько раз всем говорить, а?

Да, в кармане у тубиста Левона Трушкина, большого, крупного, с армянским лицом, нахально надрывается горластый телефон. Все музыканты давно просекли это, услышали. С намеренно равнодушными лицами – одними глазами, пряча вспышки смеха, переглядываясь, косятся на Трушкина. Левон, красный и жалкий, растерянно, как по горящей сигарете, хлопает по карману рукой, торопливо запускает её внутрь, достаёт телефон, брезгливо вынимает его двумя пальцами, как лягушку за лапку или растаявшую шоколадку.

– Виноват, товарищ подполковник, но это не мой телефон, извините! – вытаращив и без того большие глаза, едва не орёт он, жалуется так. – Это Кобзева телефон. Видите? Это «Сименс», но не мой! Мой выключен. Я его уже с собой не беру. Чес-слово, товарищ подполковник. Кобзев?!

Кобзев, прапорщик Кобзев, тоже округлив глаза, демонстрирует окружающим полное непонимание вопроса, он здесь вообще ни при чём. Как это, как это?.. Но «коллеги» очень хорошо понимают, не важно сейчас чей телефон, важно у кого он зазвонил так не вовремя. А зазвонил он у Трушкина. У Трушкина! В этом и есть хохма. Музыканты, пряча улыбки, ждут куда эта хохма теперь выйдет.

– Трушкин! – вновь истерично взвизгивает дирижёр, не найдя нужных слов, задохнувшись, осуждающе качает головой. Он тоже понимает, что наверняка Трушкин не виноват, это проделки Кобзева, скорее всего это его рук дело, но… Не пойман, не… Дирижёр нервным движением руки подбирает с пульта палочку и грозно щёлкает ею несколько раз о край подставки, предупреждает. – Ещё! раз! услышу! у кого! зазвонит! телефон!!! – всех! накажу! всех!! Без исключения!.. Перерыв.

В ту же секунду, вместе с этой командой, два человека резво соскакивают со своих мест – Кобзев и Трушкин. Кобзев, зайцем перескакивая через пульты и стулья, в притворном ужасе бросается к двери, за ним, руками разгребая препятствия, подгоняемый праведным гневом, утюгом несётся тяжёлый Лёва Трушкин. Дружной ватагой, с шумом и улюлюкающими возгласами, в коридор вываливаются и несколько других любопытных до хохм музыкантов. Поглазеть, как сравнительно маленький Кобзев будет отбиваться от довольно большого Лёвы. Дирижёр вместе со старшиной оркестра, укоризненно качают им вслед головами: взрослые уже, а дурные, ити-иху… Пацаны словно, детсад.

Раскрасневшиеся, со сбитыми на стороны галстуками и расстёгнутыми форменными рубашками, взлохмаченные и задыхающиеся от только что прошедшей борьбы улыбающиеся Кобзев и Трушкин в окружении довольных зрителей в обнимку возвращаются в оркестровку. Причём по виду Кобзева понятно – победитель он, хоть и морщится от ощущений, как та помятая пустая пивная банка.

– Кобзев, Трушкин, – тут же вспыхивает праведным негодованием старшина оркестра. – Как вы выглядите?! Приведите себя в порядок, понимаешь… Распустились… Перед срочниками бы постыдились… Пример подаёте… Скажите спасибо, что вас не наказали… Я б на месте товарища подполковника… Гха-гхым-м… Трали-вали.

Кстати, «трали-вали», это он у Мальцева поговорку с языка слямзил. Вместо непотребного мата, в сердцах, с тем же смыслом, Геннадий произносил вполне безобидное: когда короткое «трали-вали!», когда и полное «трали-вали, те сандалии!» А Кобзев – «полный мажор». «Ну, полный… мажор, мужики, полный!» Если эмоции и подтекст исключить, всё выглядит вполне интеллигентно, устав не нарушен, а всем очень хорошо понятно, что именно за этим кроется.

И у старшины так с его внешне нейтральной вставкой «трали-вали». А лицо, и голос вполне при этом конкретные: если уж, мол, не укусит, то в ухо точно солдату влепит, но… Да ничего подобного, понты всё это, понты. Кто не знает старшину, и если со стороны подслушать, или какие музыканты-срочники по началу, первое время, воспринимают угрозу вполне адекватно. Шугаются, вздрагивают, но привыкнув, реагируют только внешне. Молча соглашаются, мол, «виноват, товарищ старший прапорщик, исправлюсь». И этого достаточно, на этом старшина и успокаивается. Для него ведь что главное, чтобы подчинённые устав не забывали, и офицеры – особенно дирижёр или кто из командиров полка – голос его старшинский слышали.

– Закончили перекуривать, закончили, проходим на занятия, – всё ещё недовольным тоном, тоном киношного билетёра, косясь на боковую дверь оркестровки, громко кричит старшина Хайченко поверх голов музыкантов, что должно означать: кто не спрятался… после третьего звонка вход в зал… трали-вали!

– Да-да, проходим, – потирая кисти рук, ставит точку и дирижёр, подполковник Запорожец, «отдохнув», с прежним, рабочим лицом появляясь в боковых дверях канцелярии оркестра.

Да, правда, есть в оркестровом классе такая боковая дверь – напрямую. У музыкантов оркестра две обычно комнаты. Одна метров двадцать (плюс-минус). Канцелярией называется. В ней стоит канцелярский стол – место раздумий подполковника, когда он в полку, есть и дюжина разболтанных стульев. Наличествует и огромный шкаф с нотной литературой – хозяйство старшины оркестра, он и концертмейстер по совместительству, и аранжировщик, «и швец, и жнец, и на трубе игрец», шутят контрактники, и, что особенно важно, два длинных широких стеллажа по боковым сторонам комнаты. С одной стороны, за шторой, обычно располагаются штатные музыкальные инструменты духового оркестра. По другую руку комнаты – так же на стеллаже, и так же за шторой, на вешалках развешена концертная форма музыкантов контрактников, включая фуражки, сапоги, портупеи, баночки и тюбики с сапожным кремом, и щётками, соответственно. Там же, внутри, на полке, что выше, выставлены пронумерованные личные противогазы музыкантов – на случай химтревоги вообще и плановых тренировок в частности. Во время перерывов, именно в канцелярии, в одиночестве и отдыхает дирижёр. Привычка у человека такая. Старый, наверное, потому что, на пенсию пора. Музыканты-то, и контрактники тоже, перерыв используют, но по-другому, чтобы физику встряхнуть, энергией обменяться, в туалет слетать… Для того он и перерыв, чтобы перекурить, а для чего же? На занятиях музыканты почти неподвижны, а дирижёр руками машет, работает, а во время перерывов – наоборот. Всё нормально, всё закономерно.

Есть у музыкантов и вторая комната, большая. Оркестровым классом называется. Метров сорок-пятьдесят, квадратных (плюс-минус). Стены задрапированы звукопоглощающим материалом. Класс практически пустой. Только стулья, пульты, небольшой стол для необходимой в данный момент нотной литературы и вешалка у двери, для фуражки дирижёра (китель, в соответствующее репетиционное время, он обычно вешает на спинку своего дирижёрского стула, на своеобразном помосте, чтоб даже сидя всех видеть), и всё!

В канцелярии, когда контрактников нет и дирижёр давно дома, музыканты-срочники мирно спят на стеллажах под вешалками, там, за шторами. Да и контрактники сами, часто в выходные дни, когда дома с похмелья показываться по тем или иным причинам нельзя или когда ночь где-то в чьей-нибудь чужой постели «воевали».

– Да-да, проходим, – мирно уже указывая руками на стулья, говорит дирижёр. – Продолжим занятия.

Музыканты аккуратно обходя ножки и остальные тонкие детали пюпитров, торопливо проходят, берут инструменты со стульев, с шумом рассаживаются, продувают мундштуки, щёлкают клапанами инструментов… Не осторожно, коротко тренькает дробь малого барабана – на что дирижёр морщится, а старшина косится на барабанщика, что такое, не порядок… Но всё стихает… Музыканты готовы. Дирижёр, нахмурив брови, коротко ис-подлобья оглядывает музыкантов, подняв перед собой обе руки, сообщает:

– Та-ак, внимание… Со второй цифры… Вместе, дружно, из-за такта, на форте, тарата… Воронцов, – вспоминая, одёргивает торопливого порой музыканта тарелочника, срочника, – не загоняйте темп, дембель от вас не уйдёт… – и неожиданно резко качнувшись корпусом вперёд, командует. – А-а-а, раз! – энергично отмахнув правой рукой.

Оркестр дружно отзывается. Комната, кажется становится круглой как шар, как надутый аэростат. Полностью, без остатка раздуваясь, наполняется мощными восторженными звуками, вот-вот готовая взлететь…

Шатаясь от усталости и головной боли – тяжёлый, многочасовый перелёт сказался – Гейл прошла зелёный коридор, облегчённый таможенный VIP досмотр в аэропорту московского «Домодедово», немедленно попала в объятия пресс-атташе американского посольства госпожи Мадлен О,Нилл. Пресс-атташе, элегантная моложавая женщина, деловая, в строгом костюме – жакет, юбка, с сигаретой в руке, с удачно подобранной помадой на губах, модными очками на причёске, красивом, лёгком цветном шарфе вокруг шеи – на плечо и за спину, с изящной сумочкой под локотком, туфлях на стройных ногах на среднем каблучке, встретила гостью радушными объятиями. Они были знакомы ещё с тинейджерских времён. И это естественно, с учётом одного и того же колледжа, и фамилии Маккинли, занимавшей места в первой двадцатке миллиардеров Америки. Родители Мадлен были тоже не из бедных, где-то во второй сотне богатых американцев значились, и политический вес их был достаточно высок. Для отца Мадлен проблема была только в одном, в предпочтении избирателями политической власти: какая партия вместе с президентом имела в Конгрессе преимущество. В данный исторический момент отец Мадлен – сенатор от штата Мичиган, был в меньшинстве со своей партией. Что, впрочем, не помешало Мадлен стать пресс-атташе американского посольства в Москве. Мадлен была на несколько лет старше Гейл, но познакомились они давно, и часто виделись особенно тогда, когда юная Гейл подросла и стала появляться «в свете». На разного рода встречах, раутах, приёмах, включая и пляжи Акапулько и Майями бич. Здесь, в Москве, вместе с шефом посольства, Мадлен уже третий год. Но абсолютно в курсе всех дел и здесь, и там, дома, в Америке – должность такая – включая и помолвку Гейл с наследником банкиров Гладстонов.

– Твой дядя и я, мы так обрадовались, когда получили известие о твоём приезде, – склонившись к Гейл, говорила она, – да все в посольстве обрадовались. Ты не представляешь, так надоели эти сенаторы да бизнесмены… Ужас! А тут – ты! Я так рада!! Особенно я рада твоей помолвке со Стивом. Гладстоны – это что-то. Особенно Стив. – Видя, что Гейл слегка морщится, глядя за окна посольского лимузина, Мад поняла по своему. – Туда не смотри. Это пробка. Здесь всегда так. Будем ползти два часа, может больше. У тебя усталый вид, дорогая, выпей таблетку, наш энерджайзер. Мы всегда такие пьём, когда много работы или трудная встреча. Пей, пей, не бойся, это абсолютно наш продукт, ни какого фальсификата. Раз в неделю получаю со спецпочтой. Сто процентная гарантия.

– Мад, ну ты-то как? Ты хорошо выглядишь! Причёска, цвет лица и вообще… Вышла замуж, нет?

– Что ты, нет! – кокетливо поправляя волосы, воскликнула Мадлен. – Предложений много, особенно здесь, в Москве. Но, зачем мне это? Вот сделаю карьеру, настоящую, хотя и эта неплоха. Но… У меня честолюбивые планы… Мне бы такого, как твой Стив. Молодой, красивый, удачливый… Банкир!

– Да, Мад, это хорошо, и я рада, но…

– Я тебя понимаю, девочка. Правильно сделала. Умница, что прилетела! Тебе нужно развеяться, отдохнуть. Проверить ваши чувства, посмотреть на них со стороны… Мужчины очень ветреные существа… Я знаю, поверь.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10