Владислав Баяц.

Хамам «Балкания»



скачать книгу бесплатно

Признаюсь, эта цитата при всей ее точности имела для меня, по крайней мере, двойственное значение, потому как речь шла: а) об одном из редких, несомненных и трагических военных поражений Османской империи; к тому же б) находящейся на пике своего могущества.

Я спросил Памука, чем ему не нравится это поражение.

– Человек может сказать, что это поражение как любое другое. Но в этом случае поражения можно было избежать. Было глупостью допустить его, и, конечно, оно было совершенно ни к чему. Но сыграла свою роль османская имперская кичливость и необоснованная уверенность, вызванная предыдущими победами, и особенно завоеванием Кипра, – ответил он.

– Значит, принятие решения не было единоличным?

– Совершенно верно. Были и тогда осмотрительные, мудрые и опытные люди, которые противились слишком легкомысленному ввязыванию в открытую борьбу.

– И кто же какую сторону занимал? – спросил я.

– Верховный начальник султанского флота Али-паша Муэдзин-заде сумел привлечь на свою сторону почти всех членов совета визирей, высказавшихся за нападение под единодушное восхваление важности и величия предыдущих завоеваний. Кроме того, у него уже была поддержка великого муфтия.

– Так кто же был осмотрительным, кто мудрым, а кто опытным? – я продолжил расспрашивать, зная присущую Памуку путаницу в употреблении эпитетов.

– Второй визирь империи Пертев Мехмед-паша, который занимал в армии положение старейшего стратегического советника, не был уверен в точности сведений о силах неприятеля, особенно при таком пестром их составе. В союз, который в 1571 году сколотил христианский вождь папа Пий V, на этот раз успешно, вошла Венецианская Республика, Испания, Мальта и итальянские города. Но Али-паша не сомневался, что неверные и в этот раз продемонстрируют неумение договариваться, которое прежде не раз делало их слабыми, и не поддался осмотрительности Пертева Мехмед-паши. Великий визирь Мехмед-паша Соколович требовал отложить сражение до следующего года. Мудрость требовала от него выждать, пока флот не подготовится как следует. У него был опыт в таких делах: именно он в свое время, в 1546 году, заменил легендарного Хайреддина Барбароссу на посту капудан-паши османского флота. Прежде всего по той причине, что тот умер, иначе он ни за что бы не рискнул заменить его. Но султан Сулейман Законодатель[6]6
  В Турции он известен под этим именем (по-турецки Кануни), а в Европе – как Великолепный.


[Закрыть]
приказал, и никто не посмел воспротивиться его приказу. А согласившись, при тщательном обдумывании каждого своего решения он опирался на поступки или советы своего великого предшественника. Один из них был таков: никогда не спеши, даже побеждая!

– А опытный, кто был опытным? – продолжал расспрашивать я.

– Улудж Али, знаменитый корсар, которому султан доверил командование флотилиями, зная о его рабской преданности, которую тот доказывал на протяжении более чем пятидесяти лет.

Этот отважный человек десятилетиями исключительно успешно уничтожал европейское судоходство в Средиземноморье. Но он обладал двумя отрицательными свойствами. У него был поганый язык (что ему время от времени прощалось из-за его исключительного опыта). Но на этот раз он адресовал Али-паше Муэдзин-заде следующие ядовитые слова, когда увидел, что тот не желает отказываться от пагубного решения: «Царьградские турки не в состоянии даже приблизительно оценить силу христианского флота. Этим скотам (именно так он и назвал турок, – прокомментировал Памук) надо преувеличивать данные о количестве и силе европейского врага, чтобы хоть так они осознали, с кем имеют дело!» Али-пашу Муэдзин-заде, гордого и отважного человека, такие слова оскорбили, и он ответил ему в той же манере: «Ты хочешь пощадить христиан, потому что в молодости сам был таким! Ты хочешь спасти свою итальянскую родину!» Ответное оскорбление подействовало. Улудж Али умолк, не желая, чтобы кто-то усомнился в его преданности и отваге. (Христианское происхождение было после острого языка вторым его дурным свойством.)

Я подумал, насколько хитер был Али-паша. Этими словами он оскорбил и великого визиря, и другого визиря одновременно, и в такой ситации его дерзость могла остаться безнаказанной. Ни Мехмед-паша Соколович, ни Пертев Мехмед-паша не отреагировали на провокацию, проявив исключительную осторожность. Если бы они, сербы по крови, вместе с уже обиженным Улудж Али оскорбились открыто, то их, вне всякого сомнения, сочли бы тайными защитниками своей былой христианской веры. Али-паша был настолько хитер и изворотлив, что рассчитывал именно на такую реакцию. Памук вскоре подтвердил это:

– Султан Селим разрешил их молчание, сняв с головы чалму и произнеся: «Если эта чалма может покрыть три головы, тогда и неверные смогут выступить против меня, объединившись…»

После того как Памук процитировал самого султана, я подумал о том, чего стоило империи его элегантное и приятное красноречие. Вряд ли могло утешить проигравших то обстоятельство, что решение было принято не единогласно и вообще нелегко. Хотя все-таки сам процесс его принятия свидетельствовал о существовании на вершине весьма разумных, умеренных людей, склонных к всеобъемлющему предвидению.

К сожалению и к несчастью для Османской империи, «неверные выступили, объединившись». Решив принять бой у Лепанто, где турецкий флот в ожидании противника укрылся в Патрасском заливе, Али-паша, попутно ограбив Корфу, вроде бы поймал в свои паруса дополнительный моральный ветер, хотя перед самым началом сражения настоящий ветер задул в помощь христианам.

Памук рассказал мне о расстановке сил перед сражением:

– Али-паша Муэдзин-заде командовал флотилией из 210 галер и 66 галиотов[7]7
  Галиот (от итал. galeotta) – небольшая галера с числом весел от 16 до 20. Очень быстроходное военное судно средней величины.


[Закрыть]
, в его распоряжении было около 50 000 гребцов и моряков и около 25 000 воинов. Дон Хуан Австрийский вступил в сражение с флотом из 236 галер и 6 тяжелых галеасов[8]8
  Корабль, вооруженный крупнокалиберной артиллерией.


[Закрыть]
. На кораблях было 44 000 гребцов и моряков, а также 28 000 воинов. Хотя христианский флот располагал меньшим количеством судов и живой силы, он в два раза превосходил противника в вооружении как тяжелыми орудиями, так и другим огнестрельным оружием. Это и решило исход битвы.

– А сейчас представь мне цифры после сражения, – попросил я.

– Да. И не стану описывать стратегию боя. Хотя каждую его деталь и сейчас изучают в военных училищах как пример величайшего морского сражения той эпохи. Итак, армада Али-паши потеряла более 200 кораблей, из них потоплено более 80, а захвачено 117. Погибло около 25 000 турецких воинов и моряков, 3500 были взяты в плен. С захваченных судов освобождены 12 000 христианских рабов, служивших гребцами. В то же время флот Священной Лиги потерял всего лишь полтора десятка галер, 8000 убитыми и 2500 ранеными. Следовательно, поражение Турции было полным и ужасным.

– Я думаю, ты излагаешь все эти цифры, чтобы отвлечь мое внимание, – предвосхитил я его. – Могу предположить, что главное в этом – эхо поражения.

– О да. Шок в империи был просто неописуем. Убаюканные и постоянно подзуживаемые восхвалением собственной силы подданные не смели допустить даже теоретическую возможность поражения, а ведь оно случилось! Весть о нем великому визирю Соколлу доставили от Пертев-паши, который успел спастись, кое-как добравшись до берега. Он сообщил, что капудан-паша Али-паша Муэдзин-заде погиб в сражении, а оба его сына попали в плен. Это письмо застало Мехмед-пашу в Эдирне, где он пребывал при султане на осенней охоте в составе его свиты. Свидетели сообщают, что он рвал на себе бороду. Мехед-паша сообщил о поражении султану Селиму в то время, когда султан беседовал с дубровницким драгоманом[9]9
  Официальный дипломатический переводчик, чаще всего при иностранных посольствах в Турции. В данном случае речь, скорее всего, идет о посланнике.


[Закрыть]
. Тот засвидетельствовал: султан, получив известие, был поражен, после чего ужасно испугался, что победители двинутся на Царьград. Он немедленно приказал как можно надежнее перекрыть Дарданеллы и обезопасить столицу от возможного нападения.

– Я читал, что эта весть вызвала панику и страх во всей Турции, – сказал я Памуку. – Народ, выражаясь современным зыком, пережил коллективный стресс. Вот, процитирую тебе свидетеля, присутствовавшего при докладе султану, дубровницкого посланника, которого ты только что упомянул. Благодаря непосредственному присутствию, а также тому, что говорил на одном языке с великим визирем Мехмед-пашой, он весьма подробно описал реакцию общественности и отдельных людей: «Вопли и стоны были невероятные, равно как и безмерное малодушие, которое внезапно продемонстрировали эти люди, только что настроенные уничижительно и с презрением по отношению к христианским силам. Они, как только их покинула турецкая напыщенность, стали рыдать, словно женщины. Теперь они думали только о том, как избежать близящейся опасности, и старались не произносить само это слово – война».

Памук продолжил:

– Если говорить объективно, страх не был беспричинным. Поражение стало причиной многочисленных восстаний ободренного христианского населения, находящегося под османской властью. В западном мире победа христиан вызвала исключительно сильную реакцию, вдохновив Европу и заставив ее думать, что после двух веков постоянных поражений и постоянного страха может случиться и нечто противоположное. Устоявшееся на протяжении длительного времени соотношение сил было поколеблено.

– Мне также довелось читать, – продолжил я, – что настоящие проблемы начались, когда великий визирь Мехмед-паша Соколович, который, похоже, единственный не потерял голову или, по крайней мере, первым пришел в себя, сумел уговорить султана перейти к своего рода активным наступательным действиям, для того чтобы преодолеть пассивность, которая полностью обезоружила все государство. Так, вскоре были изданы фирманы[10]10
  Письменный приказ султана, подтвержденный тугрой – печатью султана; монограммой, составленной из имени и титула.


[Закрыть]
о дополнительном усилении армии и укреплении флота. Но, похоже, именно тогда и возникли проблемы! Правоверные подданные султана, как говорят бумаги, «более не хотели слышать о войне», и случилось так, что все население «трехсот анатолийских сел перебежало на персидскую территорию, чтобы их опять не угнали на галеры».

Памук дополнил эти мои цитаты:

– Случилось не только это. Много зажиточных людей отреклись от своих титулов и доходов, так как, не имея таковых, они не обязаны были отвечать по налоговым или военным обязательствам Порты. По этой причине султан посадил на кол немало помещиков, чтобы застращать других. Однако акты отчаяния не прекращались. И вот безутешный Селим II, вернувшись в Царьград, попытался вникнуть в причины поражения. Он проводил бесконечно долгие заседания дивана, опрашивал каждого в своем окружении, беседовал с великим визирем до глубокой ночи, стараясь выяснить, что стало причиной и каковы могут быть последствия, приглашал к себе каждого, кто считался мудрым и опытным, общался с ясновидцами, приглашал прорицателей… и всюду и каждому повторял, что «такого несчастья еще не случалось с Турецкой империей». Он нисколько не старался скрыть своего потрясения.

Я продолжил расцвечивать эту редкую историческую картину паники сведениями, почерпнутыми из хроник современников:

– Султан, охваченный страхом, иногда совершал иррациональные действия: некоторых участников сражения при Лепанто беспричинно наказывал, иных незаслуженно награждал. Второго визиря, старого Пертева Мехмед-пашу, который выступал против сражения, но храбро бился в нем, лишил звания визиря, не позволив ему даже оправдаться за чужие ошибки (потому что его вины в том не было). В то же время он наградил алжирского корсара, бега Улуджа Али (который тоже был против этого сражения!), потому что видел в нем героя. На самом же деле тот, увидев, что ситуация складывается не в пользу турок, вовремя или, если быть точнее, преждевременно уклонился от схватки. Он тайком выплыл из гавани Превезе, собирая по дороге остатки флотилии. Ему удалось собрать десятков восемь частью целых, частью поврежденных галер и с развевающимся флагом, отнятым у мальтийских рыцарей, едва ли не победителем прибыть в гавань Царьграда. За это отважное возвращение он получил звание нового адмирала турецкого флота. (Но, может быть, султан проявил хитроумие, чтобы безболезненно поставить его на место прежнего, убитого капудан-паши Муэдзин-заде.)

Конечно, Памук знал об этом больше меня. Он добавил:

– О психическом состоянии султана мне больше всего сказало его отношение к своему любимому старому другу челеби Джелалу, с которым он много лет пьянствовал, блудничал и делился всеми своими тайнами. Он отрекся от него, изгнал от двора только потому, что великий муфтий Эбусууд Эфенди счел его одним из виновников поражения (хотя и по сей день вряд ли кто может связать его с этой битвой или с принятием решения о сражении). Следует сказать, что и султан, и великий визирь в своих отношениях сохранили трезвость и не восстали друг против друга. Видимо, оба поняли, что это только бы усугубило положение дел, а также то, что им друг без друга пришлось бы значительно тяжелее. Оба продемонстрировали достойные похвалы жесты: Мехмед-паша не ссылался на свое отрицательное отношение к планировавшейся битве при Лепанто и не воспользовался возможностью свалить на кого-нибудь вину, что мог бы совершенно спокойно сделать. Султан не выказал великому визирю ни малейшего неудовольствия, не говоря уж о гневе. Самыми разными способами он дал ему знать, что понимает, насколько Мехмед-паша Соколлу был прав. Однако вслух этого так и не произнес.

Я спросил Памука:

– Как ты думаешь, принимая решение о начале сражения с христианским флотом, учитывал ли султан христианское происхождение первого и второго визирей, а также корсарского бега? Был ли он солидарен с мнением, высказанным адмиралом флота?

– Нет, я уверен в этом. Любой султан, находящийся у власти, имел сотни возможностей проверить верность своих подданных. Как ты думаешь, почему каждому из них приходилось преодолевать в своей карьере такое множество ступеней? И почему каждое карьерное восхождение длилось так долго? Ведь даже самый маленький шажок был для них испытанием их верности и амбиций! Султану не было нужды опускаться до оскорбления своих подчиненных, как то сделал Муэдзин-заде. Если султан сомневался, то отрубал голову.

Глава VI

Хотя поначалу возраст Баицы казался отягчающим обстоятельством в его предполагаемой карьере, спустя некоторое время он стал прекрасным дополнением к его талантам, старательности и целеустремленности, которые Баица демонстрировал в процессе обучения. К нему прислушивались не только те юноши, которым ничуть не нравилось принятие чуждой веры, воли или любого нового мировоззрения, но весьма часто к нему обращались и учителя, и старейшины из самых разных служб султана. На него все обращали внимание, так что он вместе с десятком подобным образом отмеченных учеников был определен для получения образования по ускоренному и сокращенному плану.

После трех лет, которые Баица провел в едренском сарае вместе с другими одаренными юношами, его стали обучать воинскому искусству. Через пять лет после завоевания Белграда, в апреле 1526 года, султан Сулейман отправился в новый поход на Венгрию. Любимец султана, великий визирь Ибрагим-паша, сам будучи родом из греческой Парги, пожелал, чтобы повелителя сопровождали взрослые ученики из сарая, с тем чтобы они как можно скорее получили закалку в настоящих боях и офицерские звания. Так что Дели Хусрев-паша, исполнитель доверительных и особо важных заданий, еще раз определил пути развития подрастающего поколения. Брата Мустафу он оставил в Эдирне при дворе, несмотря на то что тот попал в сарай раньше Баицы и уже поэтому был «старше» его.

В своей прежней жизни Баица воспринимал Белград как столичный город, в котором он ни разу не бывал. Он, как, впрочем, и все остальные, слышал о красотах этой великолепной крепости от торговцев, которые, если не считать военных, больше всех путешествовали по знакомым и незнакомым краям. Даже если не принимать во внимание их несколько преувеличенные россказни, все равно было понятно, что речь они вели о серьезно укрепленном городе. Он часто думал о нем, но не стремился попасть в него. Неподалеку от его родных мест протекала река Дрина, которая, как он полагал, не очень сильно отличалась от Савы и Дуная, а в других местах он видел немало небольших поселений-крепостей, так что он вполне мог вообразить, как выглядит столица. Путники говорили, что по величине своей столица не очень отличалась от главного города, выстроенного в 1404 году сербским деспотом Стефаном Лазаревичем[11]11
  Имеется в виду город Смедерево (прим. пер.).


[Закрыть]
.

Между тем, с тех пор как Баица стал Мехмедом Соколлу, его мнение о Белграде изменилось. Через пять лет после захвата города султаном Сулейманом Белград стал в первую очередь османской, а тем самым и важнейшей отправной точкой для походов в Центральную Европу с целью осуществления давней мечты султана – завоевания после Венгрии Австрийской империи. Теперь Баица рассматривал этот город как подданный империи, усвоивший ее стратегию и планы, осознавший военную мощь, и в то же самое время он ощутил совершенно новую эмоцию, которая весьма удивила его, потому что она внезапно возникла по отношению к городу, который он никогда не видел. Это могло случиться единственно по той причине, что в нем все еще жили остатки двойственности, в которой он воспитывался. А когда он увидел город, то понял, что должен был влюбиться в него именно так – без остатка и навсегда. Глядя на ворота, башни, стены и строения внутри этого Фичир баира[12]12
  По-турецки – Холм для размышлений. Так турки называли возвышение, на котором строили крепость.


[Закрыть]
, как и на дома в европейском стиле рядом с Калемегданом[13]13
  По-турецки – городское поле, от кале – город, мегдан – поле.


[Закрыть]
, на мощеные улицы и переулки со старыми православными церквями и строящимися мечетями, он понял, почему влюбился. Белград был похож на него: он был словно метис с отчетливыми признаками внедрения новой жизни в текущую историю, весьма отличную от предыдущей. В нем он видел и сербов и турок. Оба народа сосуществовали рядом, но он не мог видеть, спокойно они переносили соседство или просто терпели друг друга. Будущая судьба этого города была похожа на его собственную: сербы никогда не отрекутся от него, а турки будут считать его своим!

Если взглянуть на это шире, то эту его мысль подтверждали некоторые данные из общего сербско-турецкого прошлого. Первое турецкое нападение и первая успешная оборона Белграда произошли в 1440 году. Только пятнадцать лет спустя, через три года после захвата Константинополя и его превращения в Истанбул, султан Мехмед II в 1456 году начал новый великий поход на Белград. Такая поспешность свидетельствовала о том, какое значение придавала Белграду политика Османской империи. В битвах на белградских реках и их берегах защитники выказали невероятную отвагу, особенно сербские лодочники. Им удалось уберечь город. С этих дней Белград стал символом защиты ценностей Европы, он получил название Крепостной стены христианства[14]14
  Antemurale Christianitatis (лат.).


[Закрыть]
. Но в 1521 году Белград не устоял перед Сулейманом I Законодателем. Тот дал Белому городу[15]15
  Славянское племя сербов, как свидетельствовал византийский император и историк Константин Банрянородный, заселило византийский Сингидон в начале VII века. Имя Белый город, Белград, сербы дали городу из-за белизны известковой скалы, на которой располагалась крепость, выстроенная из камня того же геологического происхождения и цвета.


[Закрыть]
исламское имя Дар ул-Джихад[16]16
  Дом священной войны (тур.).


[Закрыть]
, а чтобы досадить врагам, добавил к своему имени эпитет Великолепный.

Для турецкой империи этот город стал прекрасным трамплином для следующего продвижения к желанной цели – к Вене, а для сил Европы, объединившихся в союз против османов, – желательной границей, на которой им не приходилось жертвовать собою. Сербы занимали идеальное положение в интересах обеих сторон – и исламской и христианской: сплав, попавший для придания нужной формы между молотом и наковальней.

Это было в прошлом! Но что, если сербы отрекутся от него, Баицы-Мехмеда, а османы никогда не признают его за своего? О такой возможности он не смел думать, поскольку перед его взором возникло сходство или, скажем, возможное совпадение судьбы города с его собственной судьбой.

Теперь Баица узнал, что такое Царский тракт, который сербы называли Царьградским и по которому он прибыл. Он не мог знать, сколько еще раз пройдет по этой дороге, вьющейся в основном по речным долинам, туда и обратно. Царьградская дорога станет ярким символом всей его жизни.

Военачальники щадили мальчиков из Эдирне только в одном отношении: ни при каких обстоятельствах они не направляли их в первую боевую линию и не заставляли принимать участия в сражениях. Они не осмеливались рисковать их жизнями, поскольку молодые люди еще только должны были продемонстрировать султану и империи свои истинные способности, в том числе и в умении защищать страну. Но сначала им надо было выжить. Пока что было вполне достаточно насмотреться на кровь в непосредственной близости; не было нужды марать ею собственные руки. Первая встреча с массовой смертью потрясла Баицу и всех его товарищей настолько, что им едва удалось сохранить самообладание и продолжить исполнять весьма простые задачи, которыми их загружали аги. Было понятно, что начальствующие часто сталкивались с подобными ситуациями, так что не совершили в отношении детей ни одного неверного действия. Поход требовал от них и других командиров множества других неотложных действий, и это на первый взгляд извиняло их «невнимание» к юношам. Но на самом деле все было спланировано; аги позволяли юношам окрепнуть и понять, что их ожидает в будущем. Конечно, аги внимательно, но весьма скрытно следили, чтобы жизням воспитанников ничто не угрожало. Такая, казалось бы, заброшенность поначалу вносила в юношеские души страх, но после его успешного преодоления вопитанники вознаграждались уверенностью в себе.

Баица и его товарищи во время похода находились в подразделениях, занятых всевозможным обеспечением войск – воинов, янычар и территориальных отрядов. На каждого воина первой линии приходилось по несколько обычных солдат и солдат запаса, ремесленников, торговцев, обозных, призванных заботиться о том, чтобы каждый из воинов надлежащим образом исполнил свои обязанности. Именно тогда Баица понял важность стратегии, организации последовательности всех действий и задач, которые составляли единое целое. Если бы хоть одно звено из этой цепи выпало, над походом нависла бы угроза. Со стороны все выглядело иначе: приметны были выдающиеся бойцы, в то время как вся армада, обеспечивавшая победоносное продвижение, оставалась в глубокой тени. На этом примере Баица-Мехмед смог понять механизм существования всей империи. Бойцы в первых рядах (как султан и его ближайшие сподвижники в империи) больше всех рисковали собственными жизнями (то есть на них лежала величайшая ответственность за государство), иногда они и погибали, но зато в случае триумфа принимали на себя «бремя» славы и богатства (власти и роскоши в государстве).



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26