Владимир Звездин.

Замечательная жизнь людей



скачать книгу бесплатно

На лесоповале в режимных зонах, как правило, были конные вывозки леса. Это значило, что все бревна до КЛД (Конная-Лежневая Дорога) тащить нужно на горбу, чтобы загрузить лошадиную тележку. Я, например, через три дня, дотянув до барака, упал на нары и не мог встать, чтобы дойти до столовой на ужин. Пришла мысль: все, мне тут конец. В дополнение еще горе: оставленную в тумбочке часть пайки хлеба украли. «Человек человеку волк» – это не пустые слова. Но, если добавить к ним, что «и у крокодила есть друзья», будет равновесие, которое и позволяет людям в экстремальных условиях находить поддержку друг у друга. Это жизнь в лагерях.

Приятный сюрприз

Я уже говорил про судьбу, про рок, про ангела, в конце концов. Не знаю, кому я понадобился? Кто меня решил спасти? Но мне объявляют, что на работу я не занаряжен, иду на этап, на пересуд. Как тут было не запрыгать от радости? Пришел Вовка Партизан: «Ну, ты, брат, и фартожопый». В смысле счастливый, да я и сам не сомневался, с такого крюка сорвался.

Теперь мне предстояло проделать обратный вояж более двух тысяч километров. По пересылкам Ныроблага (его сейчас даже нет на картах). Это я так думал. А, нет, «жив курилка». Даже можно посмотреть обзорные фотографии, как он преобразился. Соликамска, Перми (бывший Молотов), Кирова до Ленинграда. Путь не близкий и тернистый, кто испытывал его, знают, что не просто каждый раз сходиться с разными людьми или расставаться с хорошими попутчиками. Да и без приключений не обходится.

Партизан меня предупредил о «сухарях». Это з/ки, по согласию изучают друг у друга досье и при вызове на этап выходит не тот, кто должен, а другой. Пока поймут подвох, оставшийся может уйти в неизвестном направлении. На разборки уходят года, а эти друзья сидят годами на пересылках, не работая, получают полную пайку. Но есть такие ухари, которые узнают все нужное о тебе без согласия и при твоем замешательстве выскакивают, и уходят вместо тебя. Его разоблачают, он не говорит, кто он на самом деле, и ты не знаешь, кто ушел вместо тебя. И тут ты будешь париться годами.

Вот в настоявшее время идут споры насчет смертной казни. Правительство наше никогда не думало о своих гражданах. Всегда оглядывалось на запад, а что они скажут? А как они подумают? Я видел таких людей там. И скажу прямо: люди такие скоты, что приспосабливаются жить в любых условиях, только бы жить. Находят себе занятие, изучают что-либо, углубляются в работу, в мечты, уходят в себя и радуются, перебирая в мечтах свои преступления, что легко отделался. Вот по мне, конечно, в лагерях легче, чем в тюрьме, но это только тем, кто может и любит работать.

Но есть такие, что они идут на все, чтобы избавится от труда. Рубят себе руки, ноги, травят глаза, заражаются болезнями за деньги. Болезни, которые подлежат комиссии. Маньяк, он столько натворил, что ему до конца жизни хватит смаковать это лежа, сытому, без забот, ни где-нибудь в канализационном коллекторе, а на нарах, в тепле и под охраной.

А наши народные избранники ломают башку, как улучшить быт, условия, построить новые с кондиционерами тюрьмы.

Они себе обеспечили пенсии и на всякий случай решают эту проблему. По пословице «от суммы и тюрьмы не зарекайся». А расстреливая по принципу «бровь за бровь, глаз за глаз», сэкономив на содержании, нашли бы средства для простых людей, ни в чем не виноватых, о бездомных бомжах, о сиротах. Да сколько у нас пенсионеров? Ладно, я отвлекся.

Вот, в принципе, этим и объясняется поведение «сухарей» Я, конечно, держал ушки топориком, ведь шел на свободу. Но в Соликамске один рванул к дверям на мою фамилию, я его буквально за шиворот схватил, но он оказался моим однофамильцем. Это был первый случай в жизни, когда мне встретился однофамилец. Мы перебросились несколькими словами и разошлись, но судьба нас свела через двенадцать лет, в городе Свердловске.

Поворот события

Вновь кресты, мне никто ничего не сообщает, никуда не вызывают. Зачем привезли? Что со мной будет и когда? Настроение отличное, занимаюсь текущими делами. Переговорами, где можно добыть курево или чего перекусить, одной баландой сыт не будешь. Передач я не имею, мать меня содержать не в состоянии. Начал изучать все тюремные премудрости, добывать огонь, катая вату, вить веревки из носков для «коня», чтобы через окно ездить в соседние камеры за посылками. Ученье давалось нелегко, надзиратели часто прерывали процесс. Отправляя меня в изолятор.

И вот, наконец, везут на суд. Суд тот же самый, только другой участок. Увидел Галю, стояла молча в сторонке, и укоризненно покачала головой. Мне было неудобно перед ней, чувствовал себя виноватым. Началось заседание, зачитали бумагу, что пересмотр дела по протесту прокурора мало дали. И в доследование и в вызове дополнительных свидетелей необходимости нет. Такое заявление судьи меня просто ошарашило. Для чего тогда эта комедия с судом, вы что, просто прибавить не можете? Я уже нормально говорить не мог. Потерял над собой контроль. Да просто взбесился, стал свое выступление я густо сдабривать самими нелитературными выражениями. Требовать, чтобы нас вывели из зала. Добился, что меня скрутили и выволокли. Друзья остались.

Итог был не утешительный. Мы с Витькой остались при своих: у него 15, у меня 16, а вот Валентину вместо двух лет округлили до 15. Моя мечта побывать в тюрьме на экскурсии продолжала осуществляться по полной программе.

По всем признакам набирался большой этап. Народ копили, как только могли, камеры набивались до придела. Это видно и была причина, что часть з/к из Крестов перебросили в «Большой дом» на Литейном проспекте, дом 4. Об этом доме ходили легенды, говорили про подвалы вниз несколько этажей. А в настоящее время сочинили сериал с участием героев из «Разбитых фонарей». Ради интриги я и приписал номер дома.

Там легендарная тюрьма для шпионов. Видно, шпионов и врагов народа стало мало, и чтобы КГБэшники не валяли дурака, им привезли уголовников. Среди них оказался и я. Это для меня было интересно и на время улучшило настроение после суда. Разница в содержании, в отношении и в питании простых советских заключенных и предателей со шпионами (их называли фашистами) огромная. Сравним: камера в Крестах с железной дверью, с двумя двухъярусными нарами, маленьким зарешеченным окном с козырьком.

У них здесь больше подходит название палата, двенадцать односпальных кроватей в два ряда, два больших окна, правда, с решеткой, но без козырька. Утро в Крестах. Как грохнет чем-то в железную дверь, как рявкнет: «Подъем, на оправку». Тут любой вскочит, схватит парашу трехведерную и в общий туалет. Ну а здесь нас насмешили на целый день. Открывается окошко, из него тихим голосом говорят, обращаясь к спящему, на крайней к дверям кровати: «Гражданин, вставайте, будите остальных, скоро завтрак».

Но, как говорится, «мягко стелют, да жестко спать». Там, благодаря параши, мы могли общаться со всей тюрьмой и не только записочками, но и передачей курева и даже продуктов. В камере не находились такие брезгливые. И отказались бы от гостинцев из параши. Кстати, мешков полиэтиленовых тогда не было и в помине. Ну, о питании у КГБ и говорить нечего, кормили как на убой. Вкусно как в ресторане и добавки от пуза, даже компот. Видать, шпионов голодом не морили. А мы с ужасом представляли, как кончится эта лафа, и вновь вернемся к фирменному блюду. И довольствоваться баландой из ржавой кильки.

Еще раз про любовь

Вскорости все опять вернулось на круги своя: меня выдернули из лагеря на пересуд: прокурору 16 лет показалось мало. Но уже со своими рассказами, как я был в раю. Слушали меня, развесив уши. Пришла на свидание мать, как обычно со слезами и печальным рассказом о моей последней любви: узнав о нашей связи, родители Гали выгнали ее из дома, и она живет у нас. Хочет ждать моего возвращения. Мама купила ей пальто. Брата Валерия отправила к бабушке, и они с Галей живут вдвоем и плачут вместе обо мне каждый вечер. Я, конечно, возразил. Попросил мать помочь ей первое время, но не обнадеживать. Что с нами будет через шестнадцать лет, решит судьба. Пусть свою жизнь устраивает сама, а меня пусть простит и забудет.

В камере появился новичок. При разговоре выяснилось, что у нас с ним на свободе общие знакомые. Там такие ситуации как-то сближают – срабатывает фактор землячества. Женя Питерский, вор. Везли его из Севастополя, там была в то время запретная зона, где он и сгорел. И пока везли его до Ленинграда, судили чуть ли не в каждом городе. Мы зачитывались, как романами, его приговорами. Его амплуа – магазины промтоваров. Можно было у него кое-чему научиться. И вот он решил пооткровенничать со мной о своих чувствах. Интересную мысль он мне поведал: парни до 25 лет не жалеют проходящие годы. В это время года тянутся долго, они думают, что жизнь бесконечна. А достигнув двадцатипятилетнего предела, почувствуешь вершину жизни, и года покатятся, как под уклон. Это он мне говорил, когда мне было восемнадцать. В двадцать шесть я вспомнил его и убедился, что он прав, но я добавлю: года катятся не только быстро, но и с ускорением.

Так вот что с ним случилось: он встретил свою любовь. Не поверил бы, если бы кто ему предсказал, что встретит ее, оказавшись на скамье подсудимых.

Выяснилось, что это моя Галя, секретарь суда Калининского района. Когда я ему сказал, что случилось так же со мной, то же самое, только все наоборот – она влюбилась в меня, он не поверил. Когда понял, что я говорю правду, разговоры у нас стали бесконечные, а тема одна – Галя. Он выудил из меня всю подноготную о ней. А узнав, что я отказываюсь от ее любви, стал просить ее адрес. Решили: если судьба сведет нас в один лагерь и появится возможность писать письма, я пишу домой и знакомлю ее с ним.

Женька был парень простой, статусом своим не козырял и не злоупотреблял. Но авторитет его чувствовался отношением соседних камер к нашей после его появления. Обычно эта категория заключенных – я имею в виду воров – пацанов стараются как-то приблизить к себе, особенно смазливых. Если он не приспособится к воровским идеям, то используют в любовных утехах. Женька прочитал мне целую лекцию. Не хочешь проблем, заруби себе на носу: зоны – по мастям, ты можешь выбирать любую. Но где бы ты ни был, выработай себе правило: никогда, нигде, ни с кем, ни на что не садись играть в карты. Ты будешь неуязвим, тебя не на чем будет поймать. Не лезь в блатные – это болото затянет на всю жизнь. Учись работать, даже пахать. Будет тяжело, ты хиленький, но если упрешься, получится. Это – твоя независимость. Ведь вижу, надеяться тебе не на кого. Ты веселый, шустрый и не жадный парень, таким и старайся быть при любых обстоятельствах. Не задумывайся ни о чем, у тебя до двадцатипятилетнего возраста, когда года покатятся с горы, есть семь лет. Используй быстро бегущие года, а там привыкнешь. Останься как есть, ни одной наколки. Если, не дай бог, освободишься, увидишь, как я был прав.

Да, Женя, ты был прав. Я благодарен судьбе, что встретил тебя на жизненном пути.

Поход в Сибирь

Пока происходили все эти события, заканчивался 1955 год. В Омске началось строительство нефтеперегонного завода. Вот и насобирали нас целый эшелон. В ожидании отправления на стройку, в четырехместной камере нас было набито до полутора десятка человек. Тяжко было, не хватало воздуха. Не хочется мне писать о грустном. Расскажу об интересном эпизоде. Все ребята молодые, как было принято говорить. «Все по указу, по первому разу, по 15–20 лет сразу». Все питерские, кроме одного, один из Пскова, по-народному «Скобарь». Он был постарше нас, с рябым лицом, и о себе говорил, что он красивый «просто не выкати кати». Так и прилипло к нему это прозвище, и я его так и помню, без имени и фамилии. И, между прочим, сообщил, что он в законе. Никто ему не поверил, блатных в камере не было, а спорить с ним себе дороже.

Я в их глазах с двумя судимостями, побывавший в лагере, на пересылках, о котором интересовались из других камер, как у меня дела и настроение. Представлял знаменитую фигуру и пользовался их уважением. Завязался у нас такой общий разговор о том, что нас ждет в будущем. Чтобы придать разговору больше юмора, я сказал, что мне можно не говорить, что я из Питера. Я жил в Рязани, Моршанске, даже в Киргизии. Потому что когда приходит этап, то в лагерях говорят: если из Москвы минетчики, из Питера педерасты. Посмеялись, не придали этому значение и забыли.

Но продолжение этого эпизода было еще смешнее. Этап был действительно большой. Целый эшелон. Это было новое для меня, в «Пульманах» я еще не ездил. Вагон товарный, как известно, не утепляется. А на носу новый год 1956. От дверей вправо и влево поставили буржуйки, за ними до стены сплошные двух этажные нары. Обеспечили нас углем, и в путь. Между собой организовали постоянное дежурство, на каждую буржуйку по два кочегара. В напарники мне попал «не выкати кати». Новый год мы встретили на горке Свердловск – Сортировочный. Я еще не знал, что в районе сортировок живет мой отец. Что где-то тут бегает голоногая девчонка тринадцати лет, будущая моя жена.

Мой «не выкати кати» сел играть в карты прямо у печки. Я предложил ему между делом брось пару совков, а я пойду спать. А закончишь играть, меня толкнешь, кочегарить буду я. И залез на нары спать. Проснулся от шума и холода. Разбираются, кто дежурные, одного нашли, на меня показывают: вон тот, что у стенки. Дернули меня за ноги, а я примерз бушлатом к стене. Тут давай все ржать, ну, как он мог кочегарить, когда бедолага примерз к стенке. Казалось, что напряжение спало, и все успокоились.

Но этот «скобарь», чудо в перьях, растапливая печь, на какое то замечание выдал на весь вагон: «Все вы здесь педерасты». Ой, что тут было, лупили его, как Сидорову козу, все, кому не лень. А самое интересное, лезет ко мне на нары, весь в крови.

– Ну, тебя почему они не тронули, когда ты их обзывал.

– Неужели ты не соображаешь, почему? Нужно думать, когда говоришь, кому, что, где и как. Это тебе урок.

Когда прибыли в Омск, человек сто загремели на штрафняк. К моему удовольствию попал туда я, Женя Питерский, несколько ребят знакомых и «не выкати кати».

Прощай, любовь

Вот интересное наблюдение, столько лет город носил в названии имя Ленина. А блатные упорно называли его Питер. И еще вся страна была безбожная, носили соответственно возраста октябрятскую звездочку, пионерский галстук, комсомольский значок, партийный билет, а блатные открыто носили крестик. Как будто знали и ждали, что все это временно и скоро все вернется.

По всему было видно, что мое поведение на судебном заседании добавило отрицательных черт к моей характеристике. И я не удивился, что оказался вновь на строгом режиме. И хотя с Женькой какое-то время мы теряли друг друга и в эшелоне были в разных вагонах, но здесь на штрафнике встретились вновь. Первое, о чем он спросил, написал ли я письмо домой. Конечно, не моргнув глазом, соврал я. Правда, в тот же день отправил письмо. Ответ получил, но в нем про Галю не было ни слова. В отместку я написал домой грозное письмо. Если они мне про нее не напишут, писать им больше не буду вообще.

Признаться, при всем моем бесшабашном поведении, у меня в голове что только не ворочалось: и тоска, и страх и не известность, когда это все кончится и кончится ли вообще. И мысли о Гале. Воспоминание о ней растревожили меня. Что мне еще надо было? «Лицом к лицу, лица не увидать. Большое, видится на расстоянии». Золотые слова. Вспомнилось из детского стиха слова мужика: «Такая корова нужна самому». Я уж подумал: зря я решил отдать ее Женьке. Но письмо, полученное мной, расставило все точки. Мой брат Валерий морочил мне голову в письме, всячески оправдываясь, рассказывая мне, что девиц разных на свободе много. Главное тебе вернуться. Наконец, приписал, – Галя вышла замуж за милиционера. И адреса они не знают.

– Вот видишь, – написал я ему. – Какая пара: один ловит, другая судит. Симфония.

А сам отреагировал так, что стыдно до сих пор. Умнее не придумал, как написать письмо на адрес суда:

 
Настал конец жилой глупейшей сцены.
Союза двух пылающих сердец.
Я с нетерпеньем ждал измены
И говорю с восторгом наконец.
Мне сожаленья пошлого не надо.
И было б глупо вспоминать с тоской.
Я выпил сок из кисти винограда,
А кожуру пускай жует другой.
 

Я искал ее потом, мне страшно хотелось извиниться перед ней. Но потом я решил, что письмо это она могла не получить благодаря цензуре. И успокоился. Но это все было потом.

Между прочим, в те времена к приговорам добавлялись нагрузки, в народе говорили «по рогам и по ногам» Имеется в виду поражение в правах, и 101 километр проживание от крупных (режимных) городов. Поражение озвучивали при чтении приговора. А вот про 101 километр умалчивалось. При освобождении это было сюрпризом. Мне нельзя было подъезжать к Ленинграду ближе, чем на 101 километр. Правда, мне было предоставлено место поближе – город Мга. За нарушение сажали обратно с удовольствием.

Захламино

Лагерь, видно, был приготовлен на скорую руку. Просто от огромного лагеря «фашистов». З/к ст. 58, враги народа, предатели, полицаи. Отгородили два барака. Корм привозили от них, столовой как таково не было. Была раздача. Так что рассчитывать на добавку не приходилось. Но зато прямо на улице у дверей стеллажами были сложены ящики с соленой килькой. Она была ржавая, но мужики все же брали ее на обед, вымачивали и жарили на лопатах над костром. Какая это было гадость, но выбора не было.

В баню водили тоже к ним. Процедура выглядела так. До ворот вели под конвоем, а дальше под надзором, что давало возможность убежать и общаться с врагами, что-нибудь продать или купить. Когда из бани возвращались, эти торговцы забегали в колонну. Если их ловили, они получали пять суток изолятора. Если проходило нормально, предприниматели имели 30 % от выручки. Торг не уместен, цены были стабильные, двадцать пять рублей. Все подряд: и телогрейка и сапоги и роба. Мы с новым корешем, Эдиком, решили подзаработать на этом деле. Обзавелись товаром и, дождавшись банного дня, осуществили затею, но она не удалась. Мы рванули не первыми, охрана как-то, подозрительно вяло реагировала. Мы, не разбегаясь друг от друга, забегаем за барак, а там колами полируют наших торговцев.

Увидев нас, группа товарищей (фашистов) отделилась и устремилась к нам. Ну, мы, долго не раздумывая, рванули, что есть мочи, в баню. Там в дверях менты умирают со смеху. «Бегите, – кричат, – скорей, а то они вас догонят». Тогда я и понял, что такое рыночные отношения, зарекся лезть в торговлю. Этот случай поставил под угрозу наши отношения с соседями. У воров был сходняк. Выяснили, что в предыдущий банный день один гусь свистнул у соседей хромовые сапоги. Их вернули, конфликт уладили. А Женьку выбрали «Паханом».

Сам Омск я не видел. На слуху было название района «Захламино». А строить мы будем нефтеперегонный завод. Выглядело это так. В поле огорожен участок колючей проволокой. Земля промерзла почти до двух метров. Разметили направления. Сформировали звенья по четыре человека. Выдали кирки, лопаты, ломы, клинья, кувалды. Поставили задачу, определили норму и вперед. Костры не разжигать, если увидят, так согреют, что потеть будешь очень долго, даже могут быть осложнения со здоровьем. А ветер свищет, пронизывая насквозь, одно спасение – это зарыться в землю. А для этого, ой, как нужно пахать. Но другого спасения от ветра нет.

Когда мы врубились до отметки, пришел бригадир, принес малюсенькую печурку с игрушечной трубой. Преимущество ее в том, что топить ее можно щепочками, обрывками бумаги, просто мусором, за что не карают. Я, правда, подумал, что это положено по технике безопасности, чтобы люди не обмораживались. Побродил по территории, смотрю, это чудо только у нас. Я, конечно, догадался, что это Женькина проделка. Обычно приходил я к нему редко. Когда совсем проголодаюсь или уговорят друзья, чтобы сходил в гости. Все недоеденное Женька велел мне забирать с собой. А это устраивало и радовало мою компанию. Пока не был назначен шнырь (дневальный), составили список дежурных по два человека.

Пришел из гостей, читаю, нет в нем меня и «не выкати кати».

– Меня, – говорю, – впишите, а его почему здесь нет?

– Так он в законе.

Подхожу к нему.

– Ты серьезно?

– Да вы что, ребята, просто не знал про список.

Парни его погнали помогать мыть пол. Умельцы для пользы дела решили нагреть воду. Вывернули лампочку, приспособили патрон, для самодельного, кипятильника. На стол поставили тумбочку, на нее табурет, на него бачок с водой. Наш испорченный блатной решил проверить, нагрелась ли вода. И умудрился всю эту пирамиду уронить на себя. Хохол высказался по этому поводу.

– Смеху было, як батька вмер, уси нажралысь, в корманы понапыхалы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное