Владимир Звездин.

Замечательная жизнь людей



скачать книгу бесплатно

Я как-то спокойно относился к картам. Меня больше привлекала компания. Открыв рот, заслушивался бывалого про огонь, воду и медные трубы. Дом, где я жил, находился напротив Крестов – это, наверно, самая знаменитая тюрьма. Правда, окон у нас в комнате не было, но из туалета было хорошо видно два крыла первого корпуса. Иногда видно, как что-то передают из окна в окно – даже не рядом, а с разных этажей: так интересно и непонятно, как это получается. Зрелища эти меня захватывали и волновали. Я завидовал тем пацанам и представлял себя на их месте. Но я не мог перешагнуть через себя и совершить что-нибудь противоправное несмотря на то, что окружение мое не было белым и пушистым. «Люблю блатную жизнь, но воровать боюсь. Это про тебя», – сказал как-то один из дружков. Но когда играешь с огнем, обожжешься обязательно.

1954–1963

Предисловие к продолжению

Вот закончил я описание своего детства. Остановился и задумался: продолжать или нет? Ведь в процессе так называемого «творчества» воспоминания, которые предстают передо мной, осмысливаются совсем другим человеком. Оглядываюсь на себя более чем через пятьдесят лет и вижу оболтуса, еле-еле закончившего пять классов и ремесленное училище. Безотцовщина. Вроде не дурак, но никакой цели в жизни. Мечты какие-то нереальные, не выполнимые по всевозможным причинам. То не хватает образования, возраста, здоровья, то неизвестно нахождение отца… Да мало ли чего еще.

Я жил в замечательном городе Санкт-Петербурге, а раньше в мое время он назывался Ленинград – самый замечательный город. В этом я убедился. За свою жизнь я повидал много городов. Но как я жил? Болтался по улицам. Ничем не интересовался. Ни музеи, ни театры – ничто не влекло. Смешно сказать, в Русском музее я не бывал лишь потому, что думал, там лишь лапти да деревянные ложки.

Вот сейчас сколько таких ребят, живущих без цели и интереса. Когда я встречаю их, ловлю себя на мысли, что на мою мораль они в лучшем случае просто не отреагируют. Тут же вспоминаю себя: никто мне не был авторитетом, никого я не хотел даже слушать. Пока, как говорится, не клюнул меня жареный петух. Вот поэтому я и решил писать дальше. Может быть, кто-нибудь из молодых – они шарятся по Интернету, прочитав эти строки, воспримут их не как юмор. Для примера расскажу. Зима. Мороз. Молодые ребята без головных уборов. Подходит к ним пенсионер. «Зря вы не носите шапки. Вы знаете, что такое менингит? Если заболел человек, два исхода: или он умирает, или остается дураком на всю жизнь. Вот мы с братом в детстве оба болели, так он умер». Не хотелось бы быть на месте такого учителя.

Я, конечно, не претендую на истину, рассуждаю лишь исходя из своего опыта. У меня сын. Маленький он прямо задыхался от любви ко мне, когда его спрашивали, где твой папа? До армии считал, что я у него самый лучший. Но, видно, наши кухонные разговоры, наши рассуждения о жизни, власти, морали… Говорим одно, делаем другое. В их проблемы не вникаем, считаем их не важными. А двор, улица их принимает и воспитывает и не всегда плохо.

И только от случая, кто ему встретится и будет для него авторитетом, зависит его будущее. Как правило, перебеситься должен каждый. Кто-то в детстве, другой, бывший таким хорошим ребенком, вдруг как с ума сойдет под старость лет. Нет, это не плохая молодежь, это наш менталитет. Не зря у нас такая поговорка: гром не грянет, мужик не перекрестится. И гром этот может быть и армия, и тюрьма, а результат все равно от случая – с кем поведешься, от того и наберешься.

Об этом я хочу написать, что со мной произошло, как складывалась моя жизнь, и что мне помогло остаться нормальным человеком. Пришлось похлебать. И детство, и отрочество, и юность прошли в годы, когда редко кто мог похвастать своим семейным достатком и выйти во двор с куском хлеба, намазанным маслом. Но самое интересное, что я и сейчас не жалею ни о чем. Считаю себя счастливым человеком. Годы, проведенные там, где Макар телят не гонял, не считаю потерянным.

Первый шаг на дно

Ленинград 1955 год. Кондратьевский проспект. Запрыгиваю по привычке в трамвай на ходу. На площадке парень, как будто знакомый. Вроде где-то видел, как зовут, не помню. Кивнул ему из вежливости и прошел на переднюю площадку. На повороте этот «дружок» сдергивает с пассажира ондатровую шапку – в то время это был дефицит – и спрыгивает на ходу. В вагоне легкая паника, и слышу ропот, бдительные граждане указывают в мою сторону – вон его дружок. Вижу, дело пахнет керосином. Чтобы мне не доказывать, что я не верблюд, пришлось с трамвая сигануть. Что я и сделал.

Видно, у пострадавшего было много сочувствующих или друзей. Трамвай остановили, организовали облаву, нас выловили и сдали в милицию. И началось осуществление моей заветной мечты. Я и не думал попасть с моим мелким преступлением в ДПЗ (Дом предварительного заключения) на самой Дворцовой площади. Даже не знал, что там такое заведение. Я уверен, что многие не знают. Вот когда наши деды выбегали из арки на площадь с Большой Морской улицы. чтобы захватить Зимний дворец и завоевать нам свободу, у них по правую руку находилось крыло здания, в котором и находится это учреждение. Сказать по правде, впечатляет – прямо настоящая тюрьма с прогулочным двором внутри и камеры выходят окнами на набережную Мойки, как в американских фильмах. Стена из решетки в двух метрах от окон. А бедолаги, которые хоть одним глазом хотят взглянуть последний раз на потерянную свободу, ползают по решетке, как обезьяны в зоопарке. Смешно смотреть, и это как-то разнообразит бытие. И отвлекает от горьких мыслей, чем все это кончится и когда?

Когда привезли на суд, признаюсь, я обрадовался – было много ребят и девчонок, я даже не ожидал. Мой «коллега» по грабежу был одинок. Его, правда, никто не знал. Миловидная девчушка, секретарь суда, подошла ко мне уточнить мои данные и шепнула, что меня, наверно, освободят. Что и случилось. Приговор прозвучал, и я немного разочаровался. Ему присудили пять лет, мне – шесть, но условно, с испытательным сроком пять лет. Освободили меня тут же. Это не описать. Радость безмерная. Все поздравляют, восхищаются – ну, прямо герой. Мало того, пробегавшую мимо секретаршу я шутя приказал своим друзьям поймать. Что они и сделали и подвели ее за руки ко мне, сидящему в кресле, как китайский мандарин. Я потребовал от нее ключ и домашний адрес. Всем было весело, на мою шутку она тоже пошутила. А через некоторое время подослала ко мне знакомую девчушку с поручением – пусть подойдет ко мне твой жених. А когда я подошел к канцелярии, она быстро сунула мне в руку бумажку, а там телефон и имя – Галя. Я обалдел: чтобы кто-то когда-нибудь вот так предлагал мне свою любовь или дружбу, убей не помню. Правда, в бочке с медом оказалась ложка дегтя – телефон был неправильный. Но это меня не очень огорчило.

Муки любви

В один прекрасный день я дома, дышу свободой. Заглядывает ко мне соседский шкет. «Володя, там девушка. Хочет, чтобы ты к ней вышел». Выхожу – мама моя родная! Стоит Галя, говорит: «У меня обед, шла мимо». – «Я сам, между прочим, тебе звонил». – «Я после поняла, что телефон неправильный написала». Проводил ее до работы и условились вечером сходить в кино. Так и закрутилось.

Ее знакомство с моей мамой в силу служебных обстоятельств дало ей возможность появиться у нас дома. Место жительства у Гали было в пригороде, в поселке Лисий нос. И когда наши с ней прогулки порой затягивались, и электричка уходила, ей приходилось ночевать у нас. Мама не возражала и даже пускала ее к себе в кровать. Галя мне очень нравилась. Но когда они объединились с матерью в один блок и взялись меня воспитывать, тут я взбунтовался. Такой союз меня не устраивал. Тем более, что жениться мне было рано. Потерять ее я уже не боялся и легко склонил ее к половому акту. Правда, удивился и огорчился, что отдала она мне свою невинность. Было как-то не по себе, такое чувство, будто я теперь чем-то ей обязан. И вместо того, чтобы к ней привязаться, стал ее избегать. Вновь вернулся к друзьям. Стал приходить домой пьяным.

И так получилось, что восьмое марта 1955 года я отмечал в заводском клубе без нее в силу своего раздутого авторитета в связи с последними событиями и будучи изрядно на взводе участвовал в какой-то разборке. Возвращал кому-то какой-то пиджак. Сам ничего не соображая и плохо помня. И когда появилась милиция, то скрутили меня одним из первых. Потерпевший был тоже пьяный, но меня он запомнил лучше всех. А пока я строил из себя такого рубаху парня, участники превратились в свидетелей, а я в участника. По железной логике сажают не за то, что ты воруешь или грабишь, а за то, что попадаешься. Не пойманный – не вор. Это закон. До самого суда я не знал, что же я натворил.

На скамье нас было трое: Виктор, Валентин и я. Самый осведомленный был Виктор. Перед судом он нам все рассказал. Этот пострадавший сам напал на Виктора в магазине, куда его послали друзья за водкой. Отобрал у него часы и бутылку. Витька прибежал в клуб и сторожу сказал, чтобы он позвал на помощь ребят. Они догнали этого мужика, отлупили, потребовали вернуть часы. Божась, что он не верблюд, в доказательство отдал Витьке свои часы. С него сняли для обыска кожаное пальто и пиджак и нашли Витькины часы. За то, что врет, отлупили. Пальто он надел, а пиджак остался у кого-то из ребят. Все вернулись в клуб. Тогда этот гусь обратился к сторожу, чтобы ребята вернули документы, которые остались в пиджаке. Сторож позвал меня, и я оказался в центре событий. Пиджак я нашел, вернул вместе с документами и хорошо запомнил его слова: «Простите, ребята, нашла коса на камень». Самое интересное, что он оказался членом партии. Это и решило нашу участь. Наших свидетелей – продавщицу из магазина, которая давала им стакан для распития бутылки, сторожа из клуба – вызвать и допросить нам отказали: «Следствие закончено, мало ли чего вы насочиняете». И приговор для меня был тоже неожиданным.

Нас, конечно, пожалели, присудили минимум. По указу от 04.06.47 г. «Об усилении охраны личной собственности граждан» ст. 2, ч. 2, групповой грабеж, мера наказания от 15 до 20 лет. Витьке, основному участнику, 15 лет. Мне, как уже отъявленному преступнику, по указу по второму разу – 16 лет сразу. Валентину за недонесение властям – знал и не сказал – 2 года. И загремели мы под фанфары. Шутка юмора, как любил говорить Мухомор в «Улице разбитых фонарей».

Кресты

А вот и Кресты, предел моих мечтаний. После суда по иронии судьбы поместили меня именно в то крыло, на которое я любовался из окна общежития. В камере я оказался совершенно один. Помню, как до сознания стало доходить количество лет хлебать кислые щи, отмеренных мне судьбой. Ужаснула такая мысль. Долго я сидел оцепеневший, и, казалось, стоит мне только встать, подойти к дверям и выйти. Но я себя останавливал и спрашивал: «Володя, в чем дело? Ты же этого хотел. Успокойся, все нормально». А когда на мой стук надзиратель спросил: «Чего стучишь?» – ответил: «Узнать, запер ли ты дверь на ночь». – «Не волнуйся, – говорит, – теперь тебя будут запирать даже днем».

Ночью мне приснился страшный сон. Лежу именно в этой камере, даже не понимаю, сон это или явь. Мне на грудь забирается кошка. Я ее хватаю двумя руками, прижав ей передние лапы к туловищу, и мы с ней фыркаем друг на друга. Я приглядываюсь, а у нее морда следователя. Я ее с ужасом отшвырнул, проснулся и не мог понять, что это было.

В одночасье я стал рецидивистом. Честно сказать, это мне даже помогало в новой жизни. Такой молодой, а уже вторая ходка. То, что первая условная, это никого не волнует. И обе по статьям указа. Это тебе не хулиганка, парень, видать, серьезный. В суть самого преступления тоже никто не вникает. Охрана, принявшая меня на этап, на моем формуляре начертила красную черту, что означает склонен к побегу. У меня и в мыслях такого не было, но когда на проверках проводят перекличку, почти все зеки видят красную полосу на моей карточке.

В те далекие времена лагеря были разделены по «мастям» То есть каждый лагерь, кроме лагерного начальства, имел у себя свое руководство. Это воры в законе, воры-суки, были зоны, где рулили сами мужики, ломом подпоясанные, и так далее. От того, кто рулит, зависели порядки и законы в лагерях. А чтобы не было стихийной резни, у заключенных, кроме ФИО, статьи, спрашивали «масть». Так сказать, партийную принадлежность. Чтобы, запустив человека в зону, не выносить его оттуда завтра вперед ногами. А еще воспитательный рычаг у начальства. Допустим, забузили. Этот коллектив грузят на машины и подвозят к зоне другой «масти». И пока в зоне готовят колы и пики, бунтарей спрашивают, будут они бузить или нет. Они, как правило, тут же перевоспитываются. А если нет, загоняют автоматами в зону, а там их так отделают колами, что какую-то часть оставят в санчасти поправить здоровье, а кое-кого и спишут. Остальные возвращаются тихие и послушные. Такое воспитание практиковалось до 58-го года. Когда вышел указ кровь за кровь и за убийство стали расстреливать, хвосты все прижали. И «масти» все исчезли.

Мало-мальски ознакомившись с законами, я предпочитал воровскую зону. В ней было свободней и справедливости было немного больше. Допустим, оброки с посылок брали как везде, но остальное кто что хотел, то и делал – работал или нет. То же в карты – никто тебя не заставлял и не запрещал. Это меня устраивало: посадили – сиди. Ходи-сиди, лежи – сиди, работай – сиди. За все отвечаешь сам, только перед начальником. Все эти нюансы характеризовали меня как отъявленного негодяя. Тут уместно сослаться на Крылова про Моську – «ведь я могу без драки попасть в большие забияки».

Этап

На этап меня взяли быстро. Компания была небольшая, все уместились в один столыпинский вагон. Он снаружи, как пассажирский. Внутри убраны боковые места. А купе разделены решеткой. Окна тоже зарешечены. А вот почему Столыпин? Убей, не знаю. Довезли нас до Соликамска. Но чтобы мы не завезли вшей, нас в Кирове доставили в баню. Ну, что в бане все должны быть голые, нас не удивило. Баня своеобразная: кругом кафель, цемент, лавочки мраморные, холод жуткий и вода только холодная. Если и были у кого вши, они точно все перемерзли.

Дальше на север на машинах через Чердынь в город Ныроб. Там впечатлила пересылка, рубленая вся из целых бревен. Забор высокий – частокол, даже нары не пиленые, а колотые вдоль плахи. Спать на них одно удовольствие, тем более без матрасов. Через несколько дней загрузили нас на баржу и потащили вверх по реке Вишера и дальше по Колве. Здесь впервые я услышал песнью про Колыму в тему: «Я помню тот Ванинский порт / И вид парохода угрюмый. / Как шли мы по трапу на борт / В холодные мрачные трюмы».

Лагерь, до которого нас доволокли, оказался не той масти, нас поселили в БУР (барак усиленного режима), чтобы не переломали нам ребра раньше времени. Там мы узнали, что отправят нас в зону, где строгий режим, на конную вывозку. В Чусовое отделение Ныроблага. Куда, собственно, мы в скором времени и отбыли по узкоколейке. Встретили нас нормально. Погода было отличная. На удивление перед воротами нас раздели до трусов. Все наши тряпки забрали и в зону загнали в чем мать родила, в трусах и в майке – на строгом режиме запрещена гражданская одежда. Нас привезли, а казенной робы не оказалось. Позже выдали нам кальсоны и нательную рубашку. Мы целый месяц болтались по зоне, как матросы с крейсера «Потемкин», в белых робах. Зато нас не водили на работу, чему мы были очень рады.

По виду зона была типичная: четыре барака и пищеблок, расположена на возвышенности, что осложняло жизнь комарам и мошке. По периметру колючая проволока – не затрудняла кругозора, но вид вокруг был какой-то тоскливый. Сколько видит глаз, одни пеньки. Видно, крепко поработала братва в свое время. Но мне праздное времяпровождение показалось много лучше, чем в детстве в пионерских лагерях.

Кто чем хотел, тем и занимался. Один скреб стеклом гвоздь – над ним посмеивались: мол, что-то у него с крышей. Но насмешки он игнорировал и выскреб настоящую иглу – к нему потом табунами за ней ходили. Много было умельцев, предпринимателей. Кто резал по дереву, кто писал на простынях лебедей да богатырей – получался ковер. Классно получались шкатулки, отделанные соломкой. Продукция шла даже на волю. Поразил меня еще гармонист. Он мало того, что классно играл, так еще подряд все, что называют музыкой. Вечерами заслушивались, собираясь на завалинке, а самое интересное, что и крысы выходили слушать. Поначалу их пробовали разгонять. Так они, разбегаясь, прыгали прямо через нас или бежали по спинам тех, которые сидели рядом друг с другом на завалинке. В итоге мы сами разбегались быстрее крыс. И решили их не гонять – пусть слушают.

Неожиданные сюрпризы

Да, многое я услышал, увидел, узнал. Такого не читал в книжках, не видел в кино и даже в телевизоре.

Несвобода, особенно новичку, первое время ощущается чуть ли не физически. Он в ее отсутствие просто не верит. И как правило, большинство клюет на всякие приколы. И только он клюнет, остальные, не сговариваясь, начнут подыгрывать. Вот заходит в камеру новенький – бывалый, пробы негде ставить, видит молодежь. «Ребята, в эту субботу менты отпускают на барахолку по одному из камеры. Собирайте у кого что есть продать. Вечером погуляем». Ведь собирают. А кто знает – молчит. И смотрю: здесь тоже объявление: «Набор добровольцев на сенокос. Желающих просьба пройти медосмотр». Лагерь строгий, кругом тайга, болота. Что косить? На сопках один иван-чай. Тут же очередь в медпункт. Там мед-брат с улыбочкой. Просит спустить штаны и зеленкой на заднице рисует кому кружок, кому крестик. Записывает фамилию, а тот, выйдя, помалкивает, никому ни слова. Веселья хватает на несколько дней. Этих косарей просят показать метку, что они действительно едут на покос. Они уже не рады, а остальным развлечение.

Вдруг один из наших заявляет: он узнал, что в одном бараке живут девчонки. Можно познакомиться, стоит это три рубля. Деньги были на руках, а цены рыночные постоянные определялись спросом. Три рубля стоило все: и булка хлеба, и пачка махорки, и маленькая пачка чая. Про девчонок не верится, а как хочется поверить. Конечно, в действительности там мальчишки.

Это моральное дно лагерей. Так однажды не поверил, что к нам в барак завели кобылу и насилуют ее. Зашел убедиться. Действительно стоит бедолага между двухъярусных нар, и очередь к ней внушительная. Оказывается, эта кобыла в свободное от аморальной жизни время возит воду в зону. Но это, конечно, не любовь, а шоу. Я как-нибудь вернусь к этой теме. Я всегда с осторожностью воспринимал всевозможные неожиданности, но тут от сюрприза просто обалдел.

Заходит в секцию один из авторитетов, спрашивает меня.

– Ну, здорово, герой-любовник, давно я хотел тебя встретить.

– Мы разве знакомы?

– Я думаю, ты слышал про меня, раз трахал мою девчонку. Я «партизан».

Я подумал: «мать честная, что же будет?» Но он, улыбаясь, взял меня за плечи:

– Очень рад нашей встрече. А ведь я тогда ждал вас с «пером» на пятом этаже, а вы меня обхитрили, простившись на первом. Если сорвался в прошлый раз, значит, судьба – жить будешь долго. Ну, пошли, отметим это событие.

Попили чаю, поболтали. Перед расставанием распорядился своей «шестерке» дать мне с собой утром попить чаю. Тот наложил чуть ли не полную наволочку пончиков. С криками восторга встретили меня друзья. Это любимое лакомство готовили часто и просто. Покупали вермишель, перед уходом на работу заливали ее водой. А по приходу ставили на огонь кастрюлю с маслом, ложкой бросали туда тесто, и получали классные пончики.

Вклад в строительство социализма

Но тем временем пока мы бездельничали и балдели, привезли робу. Быстро нас организовали по бригадам и двинули на работу. Путь не близкий где-то около восьми километров. В колоне мне попался интересный человек. Мне сейчас не вспомнить его имя, но интересным он был тем, что все время читал наизусть стихи и поэмы. Больше всего мне понравилась стихотворение «Девятнадцатый партсъезд», буквально за пару ходок до работы партсъезд я выучил. Он меня предупредил, что за стишок я десяткой обеспечен, но узнав, что у меня шестнадцать, сказал, что мне можно учить. И представить не мог, что через пятьдесят лет услышу это стихотворение по радио.

 
Проснись, Ильич, взгляни на наше счастье.
Послушай девятнадцатый партсъезд.
Как мы живем под флагом самовластья
И сколько завоевано побед.
 
 
Взгляни на сцену, там поют артисты.
В литературу тоже не забудь.
Но только за железные кулисы
Прошу, Ильич, не вздумай заглянуть.
 
 
От рабского труда согнуты спины.
Кровавые мозоли на руках.
Живут по быту тягловой скотины.
И спят под пломбой на сырых досках.
 
 
Их черным хлебом кормят не досыта.
Они одеты в драных лоскутах.
Дорога в жизнь им навсегда закрыта.
И их спасет лишь чудо или Аллах.
 
 
На ихних трупах сто каналов,
Дорог, мостов, их строила зыка.
На ихних шеях жены генералов,
Одеты в хромы, драпы и шелка.
 
 
На ихних шеях все дворцы советов,
Все пушки, танки, армия и флот.
О них не пишут в книгах и газетах,
О них не хочет, чтобы знал народ.
 
 
Но все равно, о них народ узнает.
Как процветает их социализм.
Как люди в тюрьмах кровью истекают
И проклинают светлый коммунизм.
 
 
Проснись, Ильич, взгляни, как коммунисты
Со славой украшают свою грудь.
Но только за железные кулисы
Прошу, Ильич, не вздумай заглянуть.
 
 
Указ создали здесь враги народа.
Срока дают по двадцать, двадцать пять.
И поневоле ждут переворота власти,
Чем кандалы и цепи надевать.
 

Работа в советских лагерях была самой главной частью, составляющая перевоспитание преступных элементов. Потому и придавалось этому такое большое значение. Заставляли всеми методами, даже тогда, когда плоды этого труда никому не нужны. За невыполнение нормы паек урезали наполовину. Вместо положенных 900 граммов хлеба, этот горе-работяга получал фунт с осьмухой, то есть 450 граммов. Через месяц-полтора с таким питанием человек погибал, шел на панель или на помойку. Если учесть, что норма была рассчитана по производительности на «Стаханова» да еще семь – восемь километров пешком до объекта и обратно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29