Владимир Зоберн.

Большая книга рождественских рассказов



скачать книгу бесплатно

ДОПУЩЕНО К РАСПРОСТРАНЕНИЮ ИЗДАТЕЛЬСКИМ СОВЕТОМ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ

ИС Р19-913-0512


Предисловие

Рождество Христово – праздник свершившегося чуда. Каждый год – новое и волнующее переживание удивительной Святой ночи, когда среди нас родился Бог.

Рождество воспевалось в человеческом творчестве с незапамятных времен. В Средние века народ радовался рождественским мистериям – религиозным театрализованным представлениям. Огромный пласт народной культуры, связанный с великим праздником, дошёл до наших дней – это всем известные рождественские гимны и колядки, хождение со звездой, создание игрушечных вертепов и, конечно, украшенная ёлка.

Но когда же Рождество вошло в большую литературу, создавая новую традицию? Когда родился жанр святочного, или рождественского, рассказа, представляющий читателям яркие истории из жизни, новеллы, притчи, сказки, овеянные духом зимнего праздника, осиянные светом Вифлеемской звезды?

В середине XIX века великолепный Чарльз Диккенс представил на суд читателей свои рождественские истории. Он публиковал их в декабрьских номерах журналов «Домашнее чтение» и «Круглый год». Всего историй было пять, и среди них наибольшую известность приобрела «Рождественская песнь в прозе», носившая подзаголовок «Святочный рассказ с привидениями». Да-да, была такая традиция, собираясь на Святках, пугать друг друга страшилками. Но книга Диккенса не «ужастик» и рассказывает она не о привидениях, а о духе Рождества, о чуде возрождения погибающей души – излюбленная тема творчества писателя. К этой теме он обращается и в своём произведении «Сверчок за очагом». Именно оно представляет в нашей книге цикл «Рождественские повести». Обычно «Сверчка» не включают в современные сборники рождественских произведений, видимо, потому, что Рождество и Святки в нём не упоминаются, хотя дело происходит в январе и мы видим и зимний английский туман, и серебрящийся иней, и лёд на воде, и звёздную ночь…

На самом деле во времена Диккенса, наверное, вполне было достаточно приуроченной к празднику публикации, ведь это самый что ни на есть настоящий святочный рассказ, каким он и был задуман писателем. В нём есть любовь и тайна, уют и тепло домашнего очага, немного волшебства, противостояние добра и зла и, конечно, тот финал, какой и должен быть в классическом рождественском рассказе.

Кстати, именно истории Диккенса дали нам возможность говорить о рождественском рассказе как о жанре. Хотя до Диккенса к теме Рождества обращались и другие писатели (Э. Т. А. Гофман, Н. В. Гоголь), но «Рождественские истории» приобрели такую популярность, что из подражаний им и родился жанр литературного святочного рассказа. И кто только ни писал эти рассказы, радуя ими на праздники почтеннейшую публику! Даже не особо верующие писатели с удовольствием сочиняли их. Надо сказать, что в основе классического святочного рассказа лежит чудо – будь то нечто необычное, свершающееся в духовной жизни, или же откровенно сказочное, а может быть, и происходящее в рамках привычных для нас реалий.

Но главное здесь – осознание того, что в удивительную рождественскую ночь как бы расширяется пространство, Небеса сходят на землю, материальное подчиняется духовному. Чудом может быть, как у Диккенса, преображение человеческой души или же спасение от гибели, неожиданная помощь в трудной ситуации.

Но Рождество в литературе представлено не только классическими святочными рассказами. Охотно писали на эту тему и притчи, и сказки.

Например, немало рождественских сказок у знаменитой создательницы путешествующего с гусями Нильса – Сельмы Лагерлёф. Она была первой женщиной-писателем, получившей Нобелевскую премию (в 1909 году) – «…в знак признания возвышенного идеализма, яркого воображения и духовного восприятия, характеризующих её труды…» Легенды, сказы, сказки Скандинавии – на этой почве возросла писательница Лагерлёф. Перенеся тяжёлую болезнь, она научилась мечтать, сочинять свои волшебные истории и не унывать – сказки помогали ей в этом. На всём творчестве Лагерлёф лежит отпечаток её мировоззрения, а она была искренней христианкой, готовой помочь людям не только словом, но и делом. Так, например, в годы, предшествовавшие Второй мировой войне, Сельма Лагерлёф помогала германским художникам и писателям спасаться от преследований нацистов.

А другой знаменитый сказочник писал о себе: «Жизнь моя – настоящая сказка, богатая событиями, прекрасная! Если бы в ту пору, когда я бедным, беспомощным ребёнком пустился по белу свету, меня встретила на пути могущественная фея и сказала мне: “Избери себе путь и дело жизни, и я, согласно с твоими дарованиями и по мере разумной возможности, буду охранять и направлять тебя!” – и тогда жизнь моя не стала бы лучше, счастливее, радостнее…» А сказал это Ганс Христиан Андерсен. Он начал писать сказки в зрелом возрасте, и они принесли ему величайшую славу.

Собственно, именно Ганс Христиан положил начало такому явлению, как литературная сказка. Многие сказки Андерсена могут быть непонятны современному читателю, их финалы покажутся ему грустными и трагичными, в то время как для христианина Андерсена они были светлыми и жизнеутверждающими, и, чтобы понять это, надо попытаться взглянуть на сюжеты таких сказок именно глазами их автора.

Представлены в этой книге и многие другие истории, действие которых происходит в Рождество и Святки. Некоторые из них нельзя отнести к классическим святочным рассказам, но все эти произведения представляют собой яркие и необычные образцы творчества их создателей.

Рождество – время чудес. И эта книга приобщит вас к чуду, создаст праздничное настроение, подтолкнёт к размышлениям на вечные темы – о смысле жизни, о любви и надежде, о том, что такое настоящее счастье!

Рассказы зарубежных писателей

Мария Луиза Раме (Уйда[1]1
  Уйда – псевдоним английской писательницы Луизы де ла Раме (Marie Louise de la Ram?e), произошедший от детски неправильного произношения её имени Луиза. Родилась в Англии от матери-англичанки, но отец был француз (отсюда французская фамилия). Б?льшую часть жизни прожила в Италии, на собственной вилле под Флоренцией. Литературное наследие составляет более 70 томов.


[Закрыть]
)
Птицы в снегу

Зима была такая суровая, какой никто не припомнит, и была она сурова повсеместно. Снег валил густыми хлопьями, беспрерывно, залепляя всем прохожим глаза. Он причинил много несчастий на воде и на суше: было несколько случаев кораблекрушений, занесения рельсов, задержки железнодорожных поездов, остановки почтовых служб, страшного замедления сообщений почти во всех провинциях южной Англии, а там, далее, на холодном, мрачном севере, эти сообщения даже совсем прекратились. И представьте себе, в самой южной провинции, в Девоншире, снег лежал также глубокими сугробами, а лёд образовал на реках толстую кору – в этом благорастворённом влажном климате, где даже и в зимнее время нередко цветут розы, дуют тёплые южные ветры и всё зеленеет, как в июле.

Этим обстоятельством были особенно поражены маленькие обитатели старого дома священника, что возле реки Дарт. Никто из них, кроме старшего – Рэя, которому было не более семи лет от роду, никогда не видел земли, покрытой снегом. Если же Рэй и получил о зиме некоторое представление, то это потому, что однажды провёл Святки у своей крёстной матери, жившей в покрытой тундрами и болотами местности Ист-Райдинга. Но его братья и сестры, Роб, Том и Дикки, и две крошечные младшие девочки-близняшки, Сузи и Нелли, никогда не видели земли под сплошным белым покровом, так что при взгляде на него им стало и весело, и боязно.

Итак, эти шестеро маленьких детишек жили в доме священника. Отец их был тот самый священник, которому принадлежал этот дом, а их мать… – увы, у бедняжек не было матери, потому что Бог взял её к себе на Небеса (как им говорили) в ту самую минуту, когда Он послал на землю с Небес Сузи и Нелли.

– Это, может быть, пёрышки от крыльев мамы, – глядя на тихо опускавшиеся хлопья ослепительно белого снега, сказал маленький Роб, который хорошо помнил мать и до сих пор часто плакал по ней.

– Если бы у неё были крылья, то она, наверное, прилетела бы к нам, – сказал Рэй, внимательно смотря вверх. – Я не думаю, чтобы у неё были крылья; конечно, нет.

– Но ведь папа говорит, что она теперь сделалась ангелом, а у ангелов всегда есть крылья, – заметил Роб, который отличался от других положительностью своих взглядов и мнений.

– Уж она, разумеется, воротилась бы к нам, если бы могла летать, – сказал Рэй. – Это, впрочем, если Бог отпустит её сюда, – прибавил он в виде глубокомысленного рассуждения. – А как вы думаете? Если бы она сказала Богу: «Мне хочется поцеловать Роба, и Рэя, и Тэмми, потому что им скучно без меня», то неужели бы Он не отпустил её к нам?

Роб помолчал несколько секунд, потом сказал своему брату:

– Папа всегда говорит, что мама уже не придёт опять к нам; может быть, и Бог точно так же скажет: «Нет, я не пущу тебя туда».

– Конечно, может быть и так, – сказал Рэй, глубоко вздохнув.

– Нет, мама уже больше никогда не воротится к вам, – беспрестанно твердили детям все, нисколько не подозревая, какую печаль вносят они этими словами в детскую душу.

Священнический дом был старинной постройки, очень ветхий, весь обросший снаружи ползучими растениями, именно такой дом, в каких особенно хорошо живётся детям и собакам, где пропасть разных нишей, глубоких окон, выступов каминов, закоулков, образуемых шкафами, и тёмных коридоров; это был именно такой дом, в котором можно было с большим удобством играть в прятки во время сумерек и найти уютное местечко возле пылающего камина, чтобы выслушать кем-нибудь рассказанную сказку; одним словом, такой дом, в котором чаще, чем где-либо, могли слышаться детский смех, шум и возня разыгравшихся детей, их весёлые возгласы и детские ссоры. Но ни смех, ни резвость, ни веселье, ни детские ссоры не были терпимы в священническом доме, и, хотя все эти запрещённые вещи составляют необходимую принадлежность всякого места, где находится шестеро детей, тем не менее они проявлялись как-то робко, втихомолку, а если и слышался иногда смех, то он был сдержанный, подавленный, а не свободно-звонкий, каким вообще смеются дети. Это было вследствие того, что над всем домом и над сердцами детей тяготела холодная, мрачная фигура отца. Он был приходским священником в отдалённом захолустье Гольденрода, лежащем по обе стороны речки Дарт, куда он был переведён на место прежнего священника Геррика, добродушного, любящего, настоящего деревенского духовного пастыря, с которым он положительно не имел ничего общего. К несчастию его бедняжек детей, он был молчаливого и угрюмого характера, кроме того, очень скупой и строгий, так что, когда его тяжёлые шаги раздавались по коридору, Роб и Рэй спешили как можно скорее убежать прочь, а остальные малютки принимались плакать. Даже прежний небольшой запас отцовской нежности, находившийся в его душе, исчез с той самой минуты, как он похоронил свою жену под развесистыми ивами в церковной ограде; так что дети положительно боялись его, боялись ужасно, с замиранием сердца.

А между тем отец их был, в сущности, хороший человек, то есть он был в высшей степени правдивый, честный, трудолюбивый человек, никогда не отступающий от точного исполнения своих обязанностей, как бы ни были они трудны, и никогда не позволявший себе ни малейших развлечений, как бы невинны они ни были. Но он был крайне угрюмым и суровым и притом ещё очень скупым – «кулак», как называла его Кезия. Приход его был разбросан на дальнее расстояние, но дохода приносил ему чрезвычайно мало, так как прихожане были народ бедный. Однако же он лично сам ни в чём не нуждался, так что у него был даже припрятан в банке небольшой капиталец, и хотя он далеко не находился в стеснённых денежных обстоятельствах, тем не менее жил как самый бедный человек, более по свойствам своего характера, чем вследствие необходимости; он был скряга в душе, и потому требования его в домашней и семейной жизни были крайне тяжелы для окружающих.

Но дети всё-таки считали себя счастливыми, потому что около них был и старинный сад, и огород с поросшими мхом канавками, и плетни, и леса, и рогатый скот, и цыплята, а в самом доме – просторная кухня, где они без стеснения усаживались на деревянные скамейки, ели свою горячую похлёбку и слушали чудесные истории, рассказываемые им Кезией, которая была и кухаркой, и нянькой, и скотницей, и хозяйкой. Она очень любила детей, все они родились при ней, а когда мать их умирала, то Кезия обещала ей никогда их не покидать. И сдержала своё слово, несмотря на то что была красивая женщина, за которую сватался давно ухаживавший за ней богатый мельник, живший милях в одиннадцати вниз по реке, где находилась его мельница. Кезия много чего хотела бы сделать для детей, но не могла, потому что никогда не смела ослушаться своего господина, и ей нередко приходилось давать детям воды вместо молока и холодные, неразогретые остатки еды, тогда как она охотно дала бы им тёплого, только что вынутого из печи хлеба; а когда она одевала детей в их старые, совсем выношенные платья, то ей просто бывало совестно перед ними за их отца. «Раньше чем исполнять свои обязанности по приходу, нужно было бы прежде всего позаботиться о своих детях! – думала она про себя. – Что толку от того, что он ведёт строгую, безукоризненную жизнь, когда он такой противный скряга!» – говорила она самой себе, подразумевая под именем «скряги» священника.

А когда выпал снег, то она мысленно называла его так с ещё большим озлоблением.

Дети совсем почти закоченели от холода, а она не смела положить в печь побольше толстых дубовых поленьев и пожарче натопить все находившиеся в доме камины каменным углём, чтобы отогреть детей, как бы ей того хотелось, а потому в Гольденроде было и сыро, и холодно.

– Побегайте по двору, мои цыпоньки, так вы лучше согреетесь! – говорила она детям, когда непривычная для их глаз белая пелена покрыла сплошь всю землю, отчего надувшаяся река и обнажённые деревья казались ещё чернее.

Отец сам учил Рэя и Роба в своём кабинете, маленькой, тёмной, тесной комнатке, которая внушала им такой же страх, как инквизиционная камера, потому что их начальные познания были ещё весьма скудны, но зато дети были очень хорошо знакомы с камышовой тростью отца, который производил ею свои экзекуции над малютками именно в этой комнате. Но в это самое утро они были свободны, потому что отца их позвали к одному умирающему прихожанину, по ту сторону огромного топкого болота, которое шло на далёкое расстояние и примыкало к плетню их огорода.

Итак, Роб и Рэй не только сами выбежали на двор, но и потащили с собой меньших братьев, даже посадили в маленькую деревянную тележку своих малюток сестёр и принялись их катать; а затем они резвились, бегали взапуски, пробовали кататься на ногах, боролись, скакали, прыгали, веселились, как будто в классной комнате не было ни грозной трости отца, ни перепачканных чернилами тетрадей для чистописания, которые так несносны и так скучны. Так они играли «в санки», изображение которых видели в своих раскрашенных книжках, причём две малютки сестры должны были представлять принцесс; потом они стали играть «в Наполеона под Москвой», историю которого Рэй прочёл недавно в их общей книжке Markham’s History, и так увлеклись своей игрою, своими маршами и сражениями, своей воображаемой смертью и погребением под снегом, что даже совсем не слышали шагов, приближение которых всегда приводило их в трепет.

Вдруг знакомый голос священника перерезал воздух как ножом:

– Вы приготовили заданные вам уроки?

Роб, занятый в настоящую минуту зарыванием Тэмми, якобы умершего, в снег, и Рэй, нёсший на спине Дикки, который изображал замёрзшего солдата старой гвардии, услыхали этот голос одновременно и, остолбенев, тут же оставили свою забаву, как развизжавшаяся собака тотчас же прилегает к земле, заслышав над своей головой свист плети.

Роб, лицо которого сделалось белее снега, отвечал за себя и за брата:

– Мы приготовили наши уроки, папа.

– Что ж вы сейчас делали?

– Мы играли.

– Хорошо. Идите в классную.

Роб заплакал, а губы Рэя задрожали. Они знали, что значит такой приказ.

– Это я во всём виновата, барин, я одна! – закричала Кезия, выбегая во двор, но священник отстранил её движением руки.

– Для меня не новость, что вы всегдашняя баловница детей, – сказал он холодно. – Но мальчики оба уже не так малы, чтобы не понимать того, что они должны делать.

Протесты Кезии были напрасны, мальчикам строго приказано было идти в классную.

– Уж побейте только меня одного, папа, – сказал Рэй робко, – пожалуйста, только одного меня, потому что если бы я не вышел во двор, то и Роб не вышел бы, а остался в комнате.

Священник внутренне сознавал всё великодушие такого рода просьбы и в глубине души гордился своим сынишкой, но сделал вид, что не слышал его слов, и потому одинаково подверг обоих мальчиков наказанию, больно отколотив их по ладоням покрасневших от холода и почти окоченевших ручонок. Затем оба они были заперты на ключ, посажены за свои уроки и, вместо обеда получили только по ломтю чёрствого хлеба.

Священник был человеком, весьма уважавшим дисциплину и постоянно проводившим её в жизнь. Мальчики принялись за свои уроки, Рэй – поспешно, Роб – медленно, но оба вместе смачивая листы прописи и своих тетрадок горячими слезами; потом они прижались в угол, возле узкого окна, и стали спрашивать друг друга то, что им приказано было выучить наизусть. Окно комнаты как раз выходило на лужайку, посреди которой рос густой куст боярышника, а под кустом прижалось также десятка два разных птиц.

– Посмотри-ка, сколько там птиц, – сказал Рэй. – Какие они все измокшие, жалкие, даже все перья у них поднялись кверху.

– Они озябли, – отвечал Роб серьёзно и, услышав привычным детским слухом стук тарелок, вилок и ножей в соседней комнате, прибавил: – Они, может быть, так же голодны, как и мы.

– Голодны? – повторил Рэй, которому никогда не приходило в голову задуматься о том, чем питаются птицы. Его бледное личико вдруг вспыхнуло, и он бросился прибирать книги и тетради.

– А ведь в самом деле они голодны. Ах, какой я глупый! Ведь земля замёрзла, а они питаются червяками и разными семечками. Где же им теперь взять всего этого? Ах, бедные, бедные, несчастные пичужки!

Взяв свой кусок чёрствого хлеба, он вскочил на подоконник, отворил одну тяжёлую половинку оконной рамы, искрошил весь этот кусок и выбросил целую пригоршню хлеба птицам. На эту приманку разом слетелись все приютившиеся под кустарником птицы: воробьи, серенькие коноплянки, пёстренькие зяблики, три больших чёрных дрозда, одна синичка и несколько ряполовов. Теперь уже не жалко было смотреть на них; они прыгали, клевали, перепархивали, щебетали и ели вместе, не отнимая у других пищи, как это иногда случается между людьми.

Наевшись досыта, они опять разместились под развесистым кустом боярышника, ветви которого были увешаны ледяными иглами, опушёнными мягким белым снегом, и тотчас же повеселели; началось общее чириканье и щебетанье, разносившееся в морозном воздухе как «Песня без слов», точь в точь как это бывает, когда боярышник находится в цвету, а они собираются вить свои гнёзда. Роб и Рэй были в восхищении; высунувшись из окна, они продолжали бросать птицам хлебные крошки, радуясь и почти смеясь от удовольствия по поводу своей находчивости и сообразительности насчёт птиц, когда те сидели голодные в снегу. Им положительно ни разу не пришло в голову, что они сами могут проголодаться, и потому в минуту нервного возбуждения и порыва участия они истратили весь свой хлеб. Они таким образом дождались той минуты, когда всё до последней крошки было склёвано птицами, которые встряхнули свои пёрышки и улетели прочь. Один ряполов взлетел на самую верхнюю ветку куста и прощебетал что-то как бы в знак благодарности от имени всех прочих за полученный корм.

– Ах, как весело! Как хорошо! – почти вскрикнул задыхающимся от удовольствия голосом Рэй. – Ах, какой ты умник, Роб, что догадался напомнить мне накормить голодных птиц!

– Ну что ты, какой же я умник! – отозвался на это Роб с некоторым чувством самодовольства.

– Эй, ребята! Что вы тут делаете у окна? – внезапно раздался голос их отца.

В одну минуту вся их радость исчезла; ряполов перестал петь и улетел. На этот раз уже Роб отвечал за себя и за брата.

– Мы кормили хлебом голодных птиц. Это я придумал, папа.

– Как? Вы искормили им весь свой хлеб?

– Да, папа, оба куска.

Священник нахмурил брови.

– Ну так вот за это вы сами будете голодать вплоть до чая, и знайте, что я не потерплю таких глупых проказ на будущее время. Поберегите свои крохи для тех, кто нуждается в них более птиц, которых можно сравнить с ворами, похищающими из наших садов плоды, а из наших полей – семена и зёрна, так что на теперешний мороз нужно смотреть как на одно из многочисленных благодеяний Божьих, потому что он поубавит количество этих истребителей наших трудов. Вы знаете ли, что грешно идти наперекор Божьей воле?!

На лице Рэя выразились грусть и смущение, а лицо Роба сделалось вдруг серьёзным и сосредоточенным.

– Да неужели сам Бог убивает птиц? – спросил наконец Роб, на что отец отвечал ему:

– Бог посылает мороз, который, конечно, убивает их.

– Ну, после этого не стоит любить Бога, – сказал Роб, помолчав немного.

– Что ты! Как можно так говорить? Бог добрый! Верно, папа ошибся и сказал не то, что надо, – отвечал ему Рэй.

Отец их пришёл в ужас и совсем позеленел от злости при мысли: неужели эти богохульники – его родные дети?

И они ещё раз были наказаны, с той только разницей, что вместо битья линейкой по ладоням они были высечены, а вслед затем их дрожавшие от побоев ручонки должны были выводить буква за буквой вычурным почерком в своих тетрадях такого рода пространное изречение: «Мороз есть явление природы, ниспосылаемое премудрой благостью Творца для истребления массы расплодившихся птиц, которые опустошают осенью сжатый хлеб земледельцев и уменьшают летний сбор плодов в садах».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2