Владимир Земцов.

Великая армия Наполеона в Бородинском сражении



скачать книгу бесплатно

В советское время, вплоть до 1960-х гг., отечественные авторы избегали обобщающих историографических сюжетов, предпочитая в лучшем случае скороговоркой упоминать недостатки своих предшественников, особенно у Покровского. Обширный историографический материал был предложен только в 1962 г. Л. Г. Бескровным[276]276
  Бескровный Л. Г. Отечественная война 1812 года. М., 1962. С. 7 –114.


[Закрыть]
, который установил своего рода историографическую традицию, продержавшуюся до рубежа 80 –90-х гг. Историографические оценки в рамках этой традиции нередко определялись такими категориями, как «правильные» или «неправильные», а это зависело во многом от принадлежности автора к официальной дворянской, революционно-демократической, марксистской или буржуазной историографии. Поразительно, но, нападая на официальную дворянскую историографию XIX в., Бескровный фактически возродил ее псевдопатриотический дух: Бородино было безусловной победой русских, причем не только в плане нравственном, но и в материальном, что, по мнению автора, подтверждалось несравненно большими потерями французов. Не меньшим схематизмом отличались и историографические подходы П. А. Жилина[277]277
  Жилин П. А. Гибель наполеоновской армии в России. 2-е изд. М., 1974. С. 8 –24.


[Закрыть]
.

На излете советского времени, в 1990 г., вышла интересная работа Б. С. Абалихина и В. А. Дунаевского[278]278
  Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков, 1917–1987. М., 1990.


[Закрыть]
. Заострив внимание на изменениях в источниковой базе и в тематике исследований советского времени, выявив спорные вопросы и, казалось бы, уже «закрытые» сюжеты в исследовании Бородинской битвы, авторы констатировали необходимость более активного привлечения зарубежных материалов и учета вышедших за рубежом исторических работ для более глубокого освещения «стратегии и тактики Наполеона в 1812 г.»[279]279
  Там же.

С. 241–243.


[Закрыть]. Вместе с тем Абалихин и Дунаевский обошли молчанием внутреннюю логику развития отечественной исторической мысли применительно к Наполеону и его армии в 1812 г. Пожалуй, в большей степени это удалось сделать А. Г. Тартаковскому на материалах русской мемуаристики[280]280
  Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика. Опыт источниковедческого изучения. М., 1980.


[Закрыть]
. Тартаковский увидел в русской традиции исторического осмысления событий 1812 г. определенное чередование всплесков националистических и патриархально-консервативных настроений и моментов более спокойного отношения к Западу, которые, как правило, сочетались с либеральным курсом правящих верхов.

Важным этапом в осмыслении историографии 1812 г., в том числе и Бородина, стала книга Н. А. Троицкого «Отечественная война 1812 года. История темы»[281]281
  Троицкий Н. А. Отечественная война 1812 года. История темы. Саратов, 1991.


[Закрыть]
. Отметив, что тема Бородина оказалась особенно «засоренной» в нашей литературе «издержками стереотипного мышления и фактическими ошибками», и прежде всего в отношении оценок противника, Троицкий призвал «устранить конъюнктурщину, заданность и, оставив все ценное из старого, двигать изучение темы вперед по-новому»[282]282
  Там же. С. 77, 97.


[Закрыть]
. Однако оставалось неясным, как именно по-новому надо было «двигать изучение темы», но, главное, складывалось впечатление, что все беды стереотипного отношения к войне 1812 г., к Бородину, к противнику проистекали исключительно от «конъюнктурщины». С этим нельзя согласиться хотя бы потому, что чуть ли не самым важным «прародителем» идеи о безоговорочной победе русских над Наполеоном в Бородинской битве был Л. Н. Толстой, далекий в своем творчестве от того, чтобы выслуживать блага и почести от властей предержащих.

Стремлением выделить ряд конкретных проблем в новейшем изучении Бородина и охарактеризовать степень их разрешения были отмечены публикации начала XXI в. А. В. Горбунова, Л. Л. Ивченко и монография И. А. Шеина, вышедшая в 2002 г.[283]283
  Горбунов А. В. Бородинское сражение в новейшей отечественной историографии (1989–1999 гг.) // Воинский подвиг защитников Отечества: традиции, преемственность, новации. Вологда, 2000. С. 135–151; Ивченко Л. Л. Историография Бородинского сражения // Там же. С. 124–135; Ее же. Актуальные вопросы изучения Бородинского сражения в современной отечественной историографии // Бородино и Наполеоновские войны. Битвы, поля сражений, мемориалы. М., 2003; Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2002.


[Закрыть]
В обобщающем историографическом труде 2013 г. А. И. Шеин дал убедительную ретроспективную картину развития отечественной историографии применительно к войне 1812 г. и Бородинскому сражению в частности. Свою работу, написанную во многом с позиций современного «научно-критического» направления, автор построил на основе такой периодизации развития исторической мысли, которая снимает жесткое разделение авторов по их социально-политической принадлежности[284]284
  Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2013.


[Закрыть]
. Не менее интересна и в своем роде знаковой оказалась монография Л. Л. Ивченко «Бородинское сражение. История русской версии событий»[285]285
  Ивченко Л. Л. Бородинское сражение. История русской версии событий. М., 2009.


[Закрыть]
. Изучив «комплекс знаний» о битве и «источниковую базу историографических построений», автор попыталась доказать, что «решения русского командования были более взвешенными и продуманными, а действия более осмысленными, профессиональными и результативными, чем это представлено в великой легенде». Не во всем разделяя выводы Л. Л. Ивченко, мы, тем не менее, увидели в появлении ее работы явный признак перехода отечественной историографии 1812 года к тому, что принято сегодня называть «новой историографией», «интеллектуальной историей» и, до известной степени, «историей представлений»[286]286
  Не можем не отметить в этой связи и ряд наших статей, посвященных историографии 1812 года и Бородина (Земцов В. Н. «Образ врага» в русской историографии Бородинского сражения: рождение традиции //Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. М., 2002. С. 246–267; Земцов В. Н., Тотфалушин В. П. Историография // Отечественная война 1812 года. Энциклопедия. М., 2004. С. 309–316; Их же. Историография // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813–1814 годов. Энциклопедия: В 3 т. М., 2012. Т. 2. С. 60–77), а также соответствующих разделов в монографии (Земцов В. Н. Великая армия Наполеона в Бородинском сражении. Екатеринбург, 2001. С. 7 –120; Его же. Великая армия Наполеона в Бородинском сражении. 3-е изд., испр. и доп. М., 2008. С. 7 –70). Значительный интерес представляет также кандидатская диссертация М. В. Шистерова (Шистеров М. В. Отечественная война 1812 года в зарубежной историографии. Дисс…канд. ист. наук. Екатеринбург, 2009).


[Закрыть]
.

Как бы ни странно это звучало, но память русских о Бородине стала складываться еще до того, как произошло сражение. После вторжения в июне 1812 г. «армии двунадесяти языков» происходившее все более и более осмысливалось русским сознанием как событие не исторического, но космологического значения, связанное с покушением на какие-то базовые, первичные духовные основания России и русскости. И решительное сражение с этой инородной, чуждой по духу опасностью должно было стать решающим для жизни и смерти всего русского. 22 августа[287]287
  Все даты этого раздела, посвященные дореволюционной отечественной историографии, даны по старому стилю.


[Закрыть]
1812 г. поручик Ф. Н. Глинка, участник великой битвы, позже ставший одним из первых историков и публицистов темы Бородина, был у вечерни в Колоцком монастыре: «Вид пылающего отечества, бегущего народа и неизвестность о собственной судьбе сильно стеснили мое сердце», – напишет он чуть позже[288]288
  Цит. по: России двинулись сыны. Записки об Отечественной войне ее участников и очевидцев. М., 1988. С. 203.


[Закрыть]
. Многие из русских офицеров, кто смог, побывали в те дни в монастырской церкви. «Есть в жизни положения, более отмечающие некоторые дни ее, – писал о днях кануна Бородина П. Х. Граббе. – Не особенною деятельностью памятны они; скорее можно, напротив, назвать их страдательными. Это какое-то отражение внешнего мира в душе вашей… Эти кризисы нравственного образования, на целую жизнь действующие»[289]289
  Там же. С. 403–404.


[Закрыть]
.

Этот великий духовный подъем, который пережили вначале отдельные люди, 25 августа охватил всю русскую армию, когда в середине дня по полю пронесли икону Смоленской Божьей Матери, вывезенную из пылающего города на разбитом зарядном ящике. Множество описаний мощнейшего нравственного воздействия, произведенного на русских воинов, которые оставлены нам отечественными мемуаристами, подтверждаются свидетельствами со стороны войск Наполеона[290]290
  Fain A.-J.-F. Op. cit. T. 1. P. 11; Fran?ois P. 788–789; Lejeune L.-F. M?moires. P., 1895. P. 207; Rapp J.Op. cit. P. 199; etc.


[Закрыть]
. Эта процессия стала ритуалом, когда каждый православный воин соотнес свое бытие и свой дух с неким первоначалом. Конкретная, осязаемая реальность становилась для него до известной степени эфемерной, воскресал мифический момент извечного. Предстоящий бой теперь воспринимался многими как некое жертвоприношение, и этот разрыв исторического времени заранее включал грядущее сражение в круг сакрализированных русских архетипов[291]291
  См., например: Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. 2-е изд. М., 1984. С. 108; Успенский Б. А. История и семиотика (Восприятие времени как семиотическая проблема) // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. 1. Семиотика истории. М., 1996. С. 9 –70.


[Закрыть]
. Стоит ли удивляться, что в день Бородинского сражения история увидела картину исключительного единодушия всех его участников с русской стороны[292]292
  См.: Предтеченский А. В. Бородинский бой и русская общественность // ЛГУ. Ученые записки. Серия исторических наук. № 19. Вып. 1. Л., 1938. С. 101–110. В оглавлении статья названа «Бородинский бой и русское общественное мнение».


[Закрыть]
. Единодушие было и в ощущении победы, одержанной к концу дня над Наполеоном. Оно складывалось из того очевидного факта, что Наполеону не удалось разбить русскую армию, что он вынужден был остановить свои атаки, что русская армия продолжала держать оборону и намеревалась бороться дальше. Трудно указать с определенностью, какие обстоятельства заставили Кутузова принять решение о возобновлении боя на следующий день и насколько он сам был уверен, что это произойдет[293]293
  Так, в записке, отправленной вечером 26 августа Барклаю-де-Толли, русский главнокомандующий объяснил намерение возобновить сражение тем, что «всякое отступление при теперешнем беспорядке повлечет за собою потерю всей артиллерии» (Кутузов М. И. Письма, записки. М., 1989. С. 325), но в письме Ф. В. Ростопчину того же дня об этом обстоятельстве умолчал (Там же. С. 325–326).


[Закрыть]
. Но общее мнение, в том числе даже такого убежденного сторонника «скифской тактики», как Барклай-де-Толли, было продолжать сражение. Весть о Бородине как о победе восприняли в Москве и Петербурге[294]294
  Донесение Кутузова о Бородинском сражении было получено в Петербурге в день Святого Александра Невского. Император, который узнал о сражении со слов Кутузова, слушая в день своего тезоименитства обедню в Александро-Невском монастыре, воспринял это, конечно же, не только как случайное совпадение.


[Закрыть]
, об этом было объявлено и с церковных амвонов.

Последовавшие за этим трагические события – отступление к Можайску, затем к Москве, оставление ее без боя и страшный пожар второй столицы – заставили современников отнестись к Бородинской битве как к неудаче. Многие в правительственных кругах, и прежде всего Александр I и Ростопчин, были склонны винить Кутузова, который ввел их в заблуждение, «присвоив себе победу». Позже, в 1813 г., когда неприятель был уже изгнан из России, значение Бородинского боя предстало широким общественным кругам уже в новом свете. В вышедшей в том же году в Москве анонимной книжке «Русские и Наполеон Бонапарт» говорилось о Бородине так: «Можно поздравить с победой не только знаменитое российское воинство, но и весь человеческий род. На Бородинском поле погребены дерзость, мнимая непобедимость, гордость и могущество избалованного счастливца»[295]295
  Цит. по: Предтеченский А. В. Бородинский бой. С. 110.


[Закрыть]
. Из этого сложного комплекса чувств, вызванных мощным духовным подъемом, своего рода космологическим озарением национального бытия, сменой настроений и суждений о сражении в течение непосредственной борьбы с Наполеоном, и вырос удивительный феномен русской памяти о победе на Бородинском поле.

Тесным образом с этой начальной историей «русского Бородина» связан и вопрос о том, как воспринимали Наполеона и его «общеевропейскую» армию русские современники. Скажем сразу, что почти все они отдавали себе отчет в силе и могуществе Наполеона и его войск. В сентябре 1812 г. в письме великой княгине Екатерине Павловне Александр I писал, что ему приходится иметь дело с «адским противником, в котором самое ужасное злодейство соединено с выдающимся талантом»[296]296
  Цит. по: Казаков Н. И. Наполеон глазами его русских современников // Новая и новейшая история (далее – ННИ). 1970. № 3. С. 44–45.


[Закрыть]
. «Кто не жил во время Наполеона, – скажет позже А. И. Михайловский-Данилевский, – тот не может вообразить себе степени его нравственного могущества, действовавшего на умы современников. Имя его было известно каждому и заключало в себе какое-то безотчетное понятие о силе без всяких границ»[297]297
  Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 г. 2-е изд. СПб., 1840. Ч. 1. С. 138.


[Закрыть]
.

Немало русских помещиков всерьез опасались возможности освобождения крепостных этим «французским Пугачевым». Проснувшееся патриотическое одушевление народных масс вызывало сильное недоверие со стороны правящих классов, которые во что бы то ни стало стремились не допустить какого-либо идейного воздействия наполеоновской пропаганды на простонародье[298]298
  См., например: Предтеченский А. В. Указ. соч. Казаков Н. И. Указ. соч. № 3. С. 31–47; № 4. С. 42–55; Сироткин В. Г. Официозная военно-политическая публицистика Франции и России в 1804–1815 гг. // Бессмертная эпопея. К 175-летию Отечественной войны 1812 г. и Освободительной войны 1813 г. в Германии. М., 1988. С. 222–243; Его же. Наполеоновская «война перьев» против России // ННИ. № 1. С. 137–152.


[Закрыть]
. Широкий арсенал средств, пущенных в дело русским правительством, должен был закрепить в сознании масс представление о Наполеоне как о «изверге», «хищнике», «сыне сатаны и антихристе» и т. д. Нередко пропаганда отождествляла Наполеона и Францию, Наполеона и Европу, перенося ненависть к захватчикам на всех французов и европейцев[299]299
  Предтеченский А. В. Отражение войн 1812–1814 гг. в сознании современников // Исторические записки. М., 1950. С. 222–241. «Восставшая против веры и законных властей часть Европы представляла Содом и Гомор, а Наполеон пламя всепожирающее», – писал неизвестный русский автор того времени о войне 1812 г. (Что сделала бывшая 1812 года в России война // ОР РГБ. Ф.344. № 256. Л. 49).


[Закрыть]
. Заносчивость, эгоизм французов стали постоянными темами в литературе того времени.

Конечно, откровенная франкофобия, присутствовавшая в писаниях А. С. Шишкова, Ф. В. Ростопчина и, до некоторой степени, С. Н. Глинки, не стала повсеместным явлением. Многие из тех русских офицеров, которые оказались на Бородинском поле и позже стали первыми историками сражения, воспринимали «европейскую армию» и Наполеона в тираноборческом духе, духе борьбы свободы против деспотизма. Но и они, пытаясь избавиться от гипноза наполеоновской военной славы, усиленно убеждали себя в сомнительности его полководческих дарований[300]300
  Так, в 1816 г. Ф. Н. Глинка даже заявил, что «многие правила военного искусства» Наполеон «занял у великого нашего Суворова» (Глинка Ф. Н. Краткое начертание «Военного журнала». СПб., 1816. С. 10).


[Закрыть]
. Великие победы, последовавшие после оставления Наполеоном Москвы, вселили в сердца многих участников Бородинского сражения убежденность в явном превосходстве русского оружия над европейским. А еще позже, когда началось осмысление великой эпопеи 1812–1814 гг., непосредственное живое восприятие русскими офицерами Наполеона и его армии на Бородинском поле уступило место памяти и толкованию их образов. Как видим, в этой атмосфере эпохи 1812–1814 гг. уже изначально стали проступать две традиции восприятия противника под Бородином в русской памяти. Одна – во многом связанная с воинствующим самодержавно-крепостническим патриотизмом и другая – представленная демократическими и либеральными кругами, воспринимавшими Наполеона и его армию в тираноборческом духе. Попытаемся представить эти традиции более конкретно.

Уже в 1813 г., в ходе продолжавшейся войны с Наполеоном, стали выходить многочисленные книги, затрагивавшие бородинские события. Особенно много было откровенно пропагандистской литературы, в которой описание Бородина не отличалось глубиной анализа и широтой источников. Бородино, как писал Шишков в книге «Краткая и справедливая повесть о пагубных Наполеона Бонапарте помыслах…», якобы только переведенной с немецкого оригинала, была битва, где «многочисленные французские силы, темнотою и туманом прикрытые, напали с яростию на слабейшие силы русских, и с таковою же яростию были от них встречены». К концу боя русские удержали поле сражения, а французы отступили на десять верст[301]301
  [Шишков А.С.] Краткая и справедливая повесть о пагубных Наполеона Бонапарте помыслах, о войнах его с Гишпаниею и Россиею… СПб., 1814. С. 31–32.


[Закрыть]
. Цифры французской армии и ее потерь при Бородине были в этой литературе фантастически завышены. Своего рода «документальную» основу под это заблуждение подвел Ф. В. Ростопчин, опубликовавший еще в 1813 г. несуразные сведения, единственным источником которых, как установлено[302]302
  См., например: Васильев А. А. Лукавая цифра авантюриста. Потери подлинные и придуманные // Родина. 1992. № 6–7. С. 68–71; Троицкий Н. А. Первоисточник русских данных о потерях Наполеона при Бородине // Вопросы истории. 1990. № 9. С. 186–187.


[Закрыть]
, были показания швейцарского авантюриста Александра Шмидта, перебежавшего к русским в октябре 1812 г. и выдававшего себя за майора, якобы служащего в канцелярии маршала Бертье. Согласно этим опубликованным «данным», под Бородином Великая армия потеряла убитыми 10 дивизионных генералов; 15 бригадных генералов, 7 дивизионных и 14 бригадных генералов были ранены; убитыми и ранеными 57 полковников, 14 майоров, 105 батальонных и эскадронных командиров, 17 штабных офицеров, 1367 офицеров и 50 876 унтер-офицеров и солдат. Всего же в сражении якобы участвовало 180,5 тыс. неприятельских солдат[303]303
  Подробный список всех корпусов, составлявших французскую армию, вышедшую в поход против России в 1812 году, с приложением расписания потерь… М., 1813. С. 22–28.


[Закрыть]
. Удивительно несуразно говорилось о 5-м корпусе Жюно, 6-м Понятовского, 7-м корпусе Ренье, который был в это время на Волыни, о 9-м корпусе маршала Монсея и т. д. Для большей достоверности приводились подробности: «Маршал Даву ранен легко в пятку», а под принцем Евгением убита лошадь…

Большинство же подобной литературы было основано в лучшем случае на официальных сообщениях из действующей армии, публиковавшихся в газетах. Как правило, к газетным сообщениям добавлялись художественные подробности, как, например, в книге Якова Деминского «Поход Наполеона в Россию», выдержанной в духе франкофобии и умиления перед единством русских крепостных со своими господами: «Мрачный туман покрывал природу», неприятель в отчаянии бросился на смерть, «мучимый голодом и нуждою»[304]304
  Деминский Я. Поход Наполеона в Россию. СПб., 1813. С. 70–72.


[Закрыть]
. Заканчивались такие описания тем, что французы «ни на шаг земли не выиграли», а россияне ночь провели на месте сражения, но решили вследствие больших потерь отойти «навстречу подкреплениям»[305]305
  Там же. С. 74–75.


[Закрыть]
. Русские потери, как правило, оказывались несоразмерно малыми по сравнению с французскими.

Каков же был основной источник информации для подобного рода брошюр, впрочем, вполне оправданных в условиях военного времени? Главным образом этим источником были реляции, которые выходили из Главной квартиры действующей армии[306]306
  В 1813 г. эти реляции, частично опубликованные в прессе, были изданы отдельной книгой: Документы, относящиеся к истории 1812 г. СПб., 1813.


[Закрыть]
. И в этой связи обращает на себя внимание один документ, ставший позже основой для более глубокой разработки официального взгляда на Бородинское сражение. Это черновик донесения Кутузова Александру I о сражении, озаглавленный «Описание сражения при селе Бородино…» и подготовленный, без сомнения, К. Ф. Толем. Иногда он датируется августом 1812 г. Мы полагаем, что он был составлен в сентябре, так как большинство рапортов корпусных и дивизионных командиров о Бородинском сражении, которыми явно воспользовался автор, поступило только в сентябре (августом были помечены только рапорты М. И. Платова и И. Ф. Удома, командира лейб-гвардии Литовского полка)[307]307
  К датировке этого документа сентябрем 1812 г. склонялся и А. Г. Тартаковский (Тартаковский А. Г. Труд К. Ф. Толя… С. 408).


[Закрыть]
. Документ этот во многом перекликается с прежними донесениями, которые были посланы от имени Кутузова Александру I и большие фрагменты из которых попали затем в газеты. Для «Описания сражения…» характерны три черты. Во-первых, чувствуется отпечаток недавно произошедшего сражения, когда впечатления участника еще очень живы и он только начинает отделять одно событие от другого, пытаясь расположить их в строгой логической последовательности. Так, из этого первоначального «Описания…» не ясно, сколько же атак сделал неприятель на Багратионовы «флеши», когда именно русские отошли к д. Семеновское, как по времени соотносились события у «флешей», возле Курганной высоты и в Утицком лесу и т. д. Во-вторых, весьма общее представление о противнике, его передвижениях и участии конкретных соединений в том или ином эпизоде боя. В-третьих, явное стремление представить действия русского командования в наиболее благоприятном свете. Так, уже в этом черновике автор пытался затемнить цели сооружения Шевардинского редута, а в связи с этим и вводит в заблуждение читателя о времени размещения 3-го пехотного корпуса Тучкова на Старой Смоленской дороге (по утверждению автора, корпус решили перевести только 25 августа, как только смогли убедиться в намерении неприятеля нанести главный удар по левому флангу русских; реально же, как нам представляется, возможность обхода левого фланга и необходимость отвода армии Багратиона от Шевардинского редута стали очевидны русскому командованию еще в первой половине дня 24-го, и тогда же было решено отправить Тучкова к Утице, но в этом случае труднее было бы оправдать упорную защиту Шевардинского редута). Все атаки неприятеля отбиваются с огромным для него уроном: «…потеря французов противу нас несравнительна». Русские, если и отступают, то под давлением целесообразности. К ночи артиллерию неприятеля заставили замолчать, а его «пехота и артиллерия отступила». «Таким образом, войска наши, удержав почти все свои места, оставались на оных», – констатирует автор. Потери неприятеля оценивались в 42 генерала убитыми и ранеными, множеством офицеров «и за 40 тыс. рядовых». Потери русских – до 25 тыс., в том числе 13 убитых и раненых генералов. «Французская армия под предводительством Наполеона, будучи в превосходнейших силах, не превозмогла твердость духа российского солдата…» Однако Кутузов все же решил войска «оттянуть», видя большую убыль в личном составе и «превосходство сил неприятеля»[308]308
  Описание сражения при селе Бородино… // Бородино. Документы. Письма. Воспоминания. № 131. С. 134–141.


[Закрыть]
.

Как известно, еще в ходе военных действий против Наполеона (определенно с 1815 г.) Толь начал работать над историческим трудом, своего рода журналом военных действий. Примерно в 1816 г., когда Александр I поручил А.-А. Жомини заняться историей Наполеоновских войн, Толь передал ему все разработанные уже материалы по 1812 г. В качестве переводчика и интерпретатора к нему был прикомандирован служивший под начальством Толя в 1812 г. квартирмейстерский офицер Д. П. Бутурлин. Позже, в 1817 г., в связи с отъездом Жомини из России, за историю Наполеоновских войн снова взялся Толь. Картографический материал для его труда готовил А. И. Хатов, начальник 1-го отделения канцелярии генерал-квартирмейстерской части, который, вполне понятно, ориентировался на указания и материалы Толя[309]309
  Тартаковский А. Г. Труд К. Ф. Толя… С. 380–408; Его же. Неразгаданный Барклай С. 67–68.


[Закрыть]
.

В 1822 г. в «Отечественных записках» было опубликовано «Описание сражения при селе Бородине…» Толя[310]310
  Отечественные записки. 1822. № 28. С. 145–193.


[Закрыть]
, а в 1839 г. вышло отдельной книгой на русском, французском и немецком языках. Изменил ли Толь, и насколько, свой первоначальный взгляд на действия противника при Бородине? Еще в 1815 г., только начав работу над трудом, Толь обратился в Коллегию иностранных дел с просьбой предоставить ему документы наполеоновского командования, захваченные у отступавших французов. Документы он не получил, так как оказалось, что они находятся у А. А. Аракчеева. Поэтому Толю ничего не оставалось, как воспользоваться уже опубликованными на Западе работами Лабома, Водонкура и, конечно же, 18-м бюллетенем. Однако это обращение к материалам неприятельской стороны нисколько, по замыслу автора, не должно было повлиять на главную цель работы, которая заключалась в том, чтобы выставить действия русского командования, а значит, и самого Толя, в наиболее благоприятном свете. Хотя автор в работе 1822 г. и конкретизировал действия отдельных соединений Великой армии, но делал этот так, чтобы не поставить под сомнение основной тезис своей работы, а скорее наоборот, чтобы подтвердить его. Главной целью Шевардинского редута, писал он, было «открыть настоящее направление неприятельских сил» и «главное намерение императора Наполеона»[311]311
  Бородино. Документы. Письма. Воспоминания. М., 1962. С. 318.


[Закрыть]
. Численность русских войск Толь определяет в 112 тыс. и 640 орудий, а французских – в 185 тыс. и более чем в 1 тыс. орудий. Неприятель, выходя к «флешам» утром 26 августа, якобы неоднократно «прогонялся» в лес, что дало в дальнейшем возможность ряду авторов сделать из этого «парочку отбитых атак». «Флеши», как можно было понять из текста, были окончательно захвачены французами после ранения Багратиона около или даже после полудня. Знаменитая же атака батареи Раевского силами Морана и контратака А. П. Ермолова состоялись еще до ранения Багратиона и взятия укреплений левого фланга. «Около двух часов пополудни» неприятель вновь попытался захватить Курган, кавалерия Нансути и Латур-Мобура атаковала пехоту, возле него стоявшую, но была отбита. После чего неприятель «потянулся» на левое крыло русских, но здесь его действия были остановлены удачным рейдом Уварова. Только спустя какое-то время неприятель вновь атаковал Курганную высоту и, двинув вперед Молодую гвардию, смог овладеть ею, но оказался не в состоянии двинуться вперед. Около 6 вечера удачные действия нашей артиллерии заставили умолкнуть батареи неприятеля по всей линии. Около 9 вечера французы попытались было овладеть д. Семеновское, но были вытеснены оттуда лейб-гвардии Финляндским полком, который якобы «удержал оную за собою»! Потери Великой армии Толь исчислял в 9 убитых и 30 раненых генералов, более 1,5 тыс. убитых офицеров и до 50 тыс. рядовых. Было захвачено 10 пушек. Русские же потери составили 25 тыс. убитыми и ранеными, около 800 офицеров и 13 генералов. Русские потеряли 13 орудий. Причины последующего ухода с поля боя и сдачи Москвы Толь объяснял тем, что якобы так и было задумано русским командованием с самого начала. Само же сражение имело целью «ослабить неприятеля, затем заманить его в Москву», где и «приготовить ему неизбежную гибель»[312]312
  Там же. С. 320–321, 326, 328–330. На рукописи Сен-При, начальника штаба Багратиона, Толь, препровождая ее Михайловскому-Данилевскому, указал, что из числа русских войск, не принимавших участия в бою, оставалось только 2 полка гвардии и 6 батальонов егерей, в то время как у французов вся гвардия силой в 30 тыс. не была введена в дело (Харкевич В. П. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Вильна, 1910. Вып. 1. С. 170. Примеч.). На сознательное искажение Толем событий и на его «авторские приемы», использовавшиеся с этой целью, уже обращали внимание отечественные авторы (См., например: Васильев А. А., Ивченко Л. Л. Девять на двенадцать, или Повесть о том, как некто перевел часовую стрелку // Родина. 1992. № 6–7. С. 62–67).


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19