Владимир Владыкин.

Расслоение. Историческая хроника народной жизни в двух книгах и шести частях 1947—1965



скачать книгу бесплатно

– Но мы ему напомним, чтоб уважал и не мешал работать…

– Товарищ Сталин, не нужно, а то Лаврентий Павлович подумает, что я на него вам жаловался.

– Ничего, всё будет хорошо, вот увидите.

– Я тоже так думаю.

Сталин внимательно посмотрел на Вознесенского, молча кивнул и велел тому идти, а сам стал раскуривать трубку. Именно после этого обмена мнениями Сталин и снял Берию с поста министра МГБ и поручил курировать атомную промышленность. Мнение Вознесенского по личности Берии для Сталина сыграло как последняя капля для смещения его и поручения ему ответственного дела, с которым лучше его никто бы не справился, и даже Жуков, которому, правда, это дело он не предлагал. Но Сталин никогда никого просто так не снимал и не назначал заново, о чём будет сказано ниже…

Берия с порученным делом справился за два с половиной года. А после гражданской Троцкому и Дзержинскому на это потребовалось шесть лет. К тому же Дзержинский не выдержал колоссальной нагрузки, отчитался на съезде и умер в 1926 году…

После войны Сталин почувствовал страшную усталость и душевное опустошение. Он испугался, что стал сдавать, но, должно быть, сказалось напряжение военных лет, спал совсем мало, а курил много. И Сталин, чувствуя зябкость ног и рук, подумывал бросить совсем курить, на что решился впервые в своей жизни. Но окончательно это получилось только через два года. Он как-то глянул на себя в зеркало, чего делал редко, и его взгляд тотчас выхватил не бледность щёк, а их подозрительную под глазами желтизну, а вокруг глазного яблока тёмные фиолетовые круги и сеточка прорезавшихся глубоких морщин как трещины на запечённом яблоке. Словом, цвет жёлтого лица, морщины, тёмные круги и всё чаще повторяющаяся зябкость рук и ног даже в тёплом кабинете, как никогда Сталина серьёзно насторожили. Да ещё мучило головокружение, вот оттого и стал он носить присланную братом Валентины Истоминой (только им он и доверял) овчинную тужурку, которую надевал, когда не ожидался приём и снимал, когда кому-то назначалась аудиенция. Он охотно принимал дельные предложения Маленкова, Булганина, Хрущёва. А последнего почему-то с самого начала, когда жена Надежда Сергеевна обрисовала его мужу как простого общительного, стал даже обожать. А всё потому, что Сталин хорошо разбирался в людях, и считал, что этот шут не способен против него организовать заговор. И он с удовлетворением отмечал рабскую покорность в глазах этой троицы. Он полагал, что ни один из них не смог бы успешно управлять страной так, как он, и потому не справятся с его системой управления. Но в этом он не спешил им признаться и намеренно оттягивал, выжидал, как они себя поведут дальше?

И не исключено, что уже тогда Сталина не могло не волновать своё здоровье, и было поразительно, что он не счёл нужным сообщать об этом своим лечащим врачам, и в том числе товарищам по партии и членам Политбюро. Хотя по уставу должен был поставить их в известность. Но как раз это признание, что он сдаёт, его пугало больше всякой оппозиции.

О состоянии своего здоровья он никогда не докладывал своим лечащим врачам. Он настолько боялся отравления, что не принимал без консультаций с Валентиной Истоминой выписанных таблеток и лекарств. И просил её выезжать с ним в аптеку, он тогда переодевался в старую одежду простого старика и они не на машине, а шли пешком из Кремля, о чём знала только личная охрана… Это называлось хождение в народ, хотя этот факт некоторые историки считают выдуман антисталинистами…

Со дня смерти пролетарского вождя Сталин боялся врачей как огня, ведь кто-кто, а он точно знал, что ускорило кончину Ленина. До него слухи доходили, что это сделал он, Сталин, дескать, не мог простить того, кому Ленин завещал передать его власть генсека партии ВПК (б), чем, собственно, и посеял среди соратников по партии затянувшуюся вражду. А потом, когда он стал во главе партии и правительства, завещание Ленина и раскололо партию. И создались ему две оппозиции: одна во главе Троцкого, вторая во главе Бухарина, к тому же Зиновьев, Каменев со своими сторонниками объединились так же против него, Сталина, и одно время метались между ними, не зная к кому примкнуть. И даже на какой-то миг встали к нему в оппозицию, и к этим двум группам Троцкого и Бухарина. Впрочем, больше они симпатизировали Троцкому как в его лучшие политические годы. Но бывало, выступали и против его оголтелой «перманентной революции». Хотя были не против того, что революцию можно было экспортировать в страны Европы и Америки. Но они хорошо знали, что там по вопросу революции, их соплеменники к единому мнению не сходились…

Сталин был всегда в курсе еврейского разногласия, оно происходило не только в мире, но и внутри большевистской партии, и что он использовал в своих целях. Он и сам искусственно ссорил между собой всех своих противников. Ведь еврейская сплочённость у него всегда вызывала большую тревогу, ведь благодаря этому они и смогли взять власть в России в купе с иностранными интервентами…

В первом правительстве евреев было большинство. Поэтому надо было исправить ситуацию, расколоть их единство и постепенно вытеснить из правительства.

Вот почему Сталин не терпел, когда партийные вожди женились на еврейках, как это сделал Вячеслав Молотов, Иосифу Виссарионовичу кто-то донёс, что Полина Жемчужникова по линии международного антифашистского еврейского комитета сотрудничает с международным сионизмом и встречалась с Голдой Меир. Сталин пришёл в бешенство, вызвал министра иностранных дел Вячеслава Михайловича. А тот, как увидел устремлённый на него долгий жёсткий взгляд хозяина, так внутри у него всё похолодело и дрогнуло, забилось сердце, лицо покраснело. Ведь обычно Сталин встречал его с добродушием, глаза мягко светились, но что же теперь случилось?

– Вызывали, Иосиф Виссарионович? – строго спросил Молотов.

– А тебе ещё нэ верится? Садись, в твоих ногах тэперь я знаю точно – правды нет! – Сталин ткнул в его сторону чубуком трубки. – Ты скажи, кому сегодня можно верить, как сэбе? Виходит – некому? – Хотя Сталин тогда уже всё реже курил, но всё равно с трубкой не расставался, чем демонстрировал, что со здоровьем у него пока всё в порядке. И сейчас он развёл в стороны руки и тут же их свёл, присел на край стула сбоку Молотова и спросил: – Ты часто видишь свою Полину?

Разумеется, Вячеслав Михайлович сейчас ожидал всё, что угодно, но не этот странный вопрос. О жёнах своих соратников Сталин ни у кого не интересовался, а тут вдруг заговорил. Значит, неспроста, думал Молотов, но его лицо было настолько каменно-непроницаемым, что было невозможно понять, какие чувства теснились у него в душе. Молотов давно научился говорить кратко, но исчерпывающе точно, как робот-автомат.

– Мы с ней видимся каждый день!

– И ты всё знаешь, чем она занимается, с кем встречается?

– Так точно!

– Тогда ты не знаешь, а почему? Да, помню твой визит в США в 1946 году. Я беру все основания утверждать, что тебя там завербовали наши бывшие союзники! Почему? Тебя там хорошо приняли, я бы сказал – слишком хорошо! Меня так не встречал Рузвельт ни в Тегеране, ни в Ялте. Сдержанно они вели себя, я бы сказал – почтительно и только. А тебя в объятиях сжимали. Почему? А Трумэн… говорят, твоей женой интересовался… Полина и Голда Меир – эта связка мне не нравится. Мировой сионизм – это не наша политика! Полина заходит далеко. Вредная эта политика – сионизма! Так что, я советую тебе с Полиной развэстись…

– Слушаюсь! – Молотов привстал и снова сел. – Иосиф Виссарионович, могу я высказать своё мнение?

– Что ты хочешь сказать, ми знаем; ти хочешь её защитить! Тогда уходи с поста и становись мировым адвокатом, – Сталин так зорко и холодно посмотрел, и Молотов под его взглядом неприятно поёжился. Но он опять взял себя в руки, взглянул и сухо заговорил:

– Приём в США проходил согласно протоколу, как того требовало…

– Я тебе ещё не выдвинул обвинение, – перебил Сталин ровным тоном. – Я пока тебя предупредил. Это касается всех вас – старых большевиков. Хочешь сказать, и меня тоже? Но я никуда не выезжаю. Врачи советуют больше отдыхать, посещать южные курорты, здравицы. Это хорошо? Хорошо! Но кто за вами будет смотреть? Думают, Сталин стареет, рычаги управления шатаются в его руках. Да, у нас есть хорошая молодёжь! Вот, например, Вознесенский, Попков, Родионов, Кузнецов и кто там ещё в очередь уже становится? Мне так говорят. А я этим шептунам вроде того же Маленкова, Хрущёва, Булганина, Берии не хочу верить. Они имеют цель – рассорить меня с молодёжью. А я ссориться не буду. Хрущёву только бы паниковать, а сам он только на то и годится, что быков и коров сводить вместе! Мне Ленин не доверял в управлении не государством, а партией. Ленин её расшатывал своим демократическим централизмом, а я цементом её скрепил. Вот я уже старый, ушёл бы, уступил бы нашей талантливой молодёжи управление партией. Но уверен – завалят всё дело… Вознесенский высоко ценит партию, но он великий экономист, увлечён идеей политической экономики социализма и забудет о партии, выпустит уздечку и её понесёт по ухабам и все шишки набьют. Я его воодушевил на написание политэкономии. Я и сам имею на неё виды. Да всё никак не могу собраться. Вот поеду на юг и там засяду!

– Вам не надо никуда уходить! Вы незаменимы на любом посту, – подхватил Молотов. – Я бы и сам был рад уйти…

– А что мешает? Полина у тебя в советниках? Мы её у тебя заберём. Кто её сделал государственным деятелем, поставил во главе еврейского антифашистского комитета? Кстати, фашизм разбит. А комитет действует! Фашистских преступников мы и без него повесим. А комитет разгоним…

Молотов был немало удивлён, Сталин до этого всегда мало говорил, он и сам учился у него не многословию. А теперь его будто подменили? Вячеслав Михайлович это связывал со снятием Берии с поста председателя МГБ, поскольку Сталин боялся, что тот мог его прослушивать. Но он не был уверен в том же, что этого не будет делать и его соратник Виктор Абакумов, а впоследствии и преемник С. Игнатьев…

Однако Сталин просто так не бросал слова на ветер, Полина Жемчужникова была исключена из партии, Молотов развёлся с ней, не прекращая в душе ею дорожить. Говорили, что он тогда впервые заплакал, так как знал, что жена хоть ни в чём и не виновата, но всё равно не избежит ареста, что, впрочем, через год и произошло. Тем не менее за это Молотов не возненавидел Сталина, он остался ему верен, несмотря на то, что был снят с поста министра иностранных дел. А его место занял – А. Я. Вышинский – бывший эсер и соратник Керенского…

Глава пятая

После того дня, как Фадей Ермолаев на подворье Волковых учинил самостийный обыск, не прошло и трёх дней, как поздним вечером, выйдя на дорогу, возле двора лавочницы, он увидел свет автомобильных фар. Фадей жадно затянулся горькой махоркой, скрученной козьей ножкой и, не спуская глаз, смотрел и смотрел в заветном направлении и думал, что же там сейчас могло происходить? «Ох, и хитрюга же Фаинка, – думал он, затягиваясь цигаркой, глотая до одури горький дым, – нешто надула меня, есть у неё ещё схоронка? Чую – есть! А то бы разве ходили к ней наши начальники? Городского покроя баба, всё знает, окаянная! Чем-то Домну мне напоминает, одёжка на ней вся фасонистая, вся опрятная, это, поди, не моя замарашка, Фёкла. Пойду, прогуляюсь, гляди, что угляжу и тогда…».

Но он не договорил. В это время из темноты вышла чья-то женская фигура.

– Дорка, это ты чи, что ли? – спросил удивлённо, с протягом он.

– А то кто же, я батя! – отозвалась дочь. – Меня всё выглядываешь иль слизнуть куда хочешь? – спросила насмешливо, даже с какой-то вызывающей бойкостью.

– Да ты во то не выдумывай, чего, куда и ради кого! Ты же ранёхонько не заявлялась, вот и спросил. Я это так… курю. Смотрю, откуда пойдёт холод. А ты бы сваму Ивану сказала, чтобы на растопку соломы привёз.

– Батя, а тебе чего делать? Возилку выпроси, нагреби скока надо, да и все дела!

– Дак на машине быстрей. Ты меня не учи, а то заставлю саму с матерью, нашли моду мне ума вставлять. А сами замарахи! – сердито, разобижено, проговорил отец.

Дора больше его не стала выслушивать, за ней щёлкнула с лязгом щеколда входной двери в хату и она скрылась в коридоре, точно в тёмной пасти огромного зверя, какой ему сейчас представлялась крытая чаканом крыша.

Фадей от досады ещё разок глубоко затянулся самосадом, потом бросил окурок цигарки в сторону, несколько искр брызнули и тут же погасли и он нехотя, словно раздумывая – идти или не идти – сделал несколько шагов. И вот он зашагал по уже хорошо укатанной грунтовой дороге, шагал размашисто, уверенно. Воздух пах стылой землёй и от балки веяло сухой полынью, чередой и репейником, который называли по-своему – репяхом. Было тихо, правда, откуда-то тянуло дымком перегоревшего бурьяна и доносился ленивый лай собак. На тёмно-сером небе – ни звёздочки.

В хатах кое-где ещё светили керосиновые лампы. Фадей вышагивал, но уже не спеша, фары машины потухли, дорога уже шла неровная, местами после дождей образовались колеи. В октябре стояла в основном тёплая и сухая погода. Зато в ноябре прошли дожди, под конец даже выпали заморозки. И земля вновь схватилась задубелой крепью. С деревьев листья давно облетели, в палисадниках у всех в основном росли акации. А садов почти ни у кого в ту пору ещё не было. До войны Полосухины, Глаукины да Половинкины было стали разводить фруктовые деревья, а тут тебе из района уполномоченный и описал все деревья. Говорили, дескать, для социалистического учёта, а потом на них прислали самообложение. Хотя деревца только начали тянуться кверху. Хозяева уж и не знали, что им делать с садом. Но раз записали, не спешили пустить их, неокрепших, на растопку. Потом грянула война, не до садов стало. А после войны опять пришли с описью всех построек, деревьев, скота, птицы. Люди уже думали, не будут облагать налогом, но не тут-то было, в несколько раз подняли в денежном выражении…

Фадей отвлёкся от того, о чём думал, так как увидел полуторку, стоявшую перед самым двором Фаины Волковой. Он осторожно подошёл к машине, однако в кабине водителя не было, тогда Фадей встал на подножку и заглянул в кузов, но там было пусто, лишь пахло бензином да пылью, да зерном или половой. Но на этом Фадей не успокоился и пошагал ко двору Волковых, в хате которых горел в дальней комнате свет «керосинки». Но в окнах, которые выходили на улицу, из-за плотно задёрнутых цветных занавесок он ничего не сумел разглядеть, что там происходило, какой мог состояться важный разговор между хозяйкой и гостем? К тому же на дверном проёме также висели длинные до пола шторы. Тем не менее, он видел передвигающуюся тень женщины: это была сама Фаина Николаевна. А потом женская тень исчезла, и только сквозь ткань штор сеялся мутно-жёлтый свет.

Фадей решил посмотреть со двора, куда выходило одно окно, и только он вошёл в калитку, сделанную из штакетника, как у соседей Верстовых вдруг раздался громкий лай собаки. Фадей замер, злобно в досаде сплюнул и не знал, что теперь ему делать. Но желание подсмотреть, какого гостя принимала хозяйка, было настолько велико, что он стал пробираться пригнувшись вдоль хаты к дальнему окну передней комнаты. Собака Верстовых сидела на цепи и всё громче, всё настойчивей лаяла.

«Ах, ты чертовка проклятая, да чтоб ты слюной захлебнулась!» – проговорил в сердцах про себя Фадей. Между тем азарт шпиона отчаянно толкал его вперёд. Вот уже до окна осталось сделать несколько шагов, и в этот момент дверь хаты Верстовых вдруг скрипнула, и тут же послышался приглушённый бас невнятно говорящего старого хозяина:

– И ты чево, Шарик, разорался? Какого вора учуял? – это был сам Селиван Егорович, отец Тимофея Верстова. Он был такой же крупный, широкой кости, что и сын. Но о них будет рассказано в потоке нашей хроники. А пока ограничимся некоторыми замечаниями. После войны с ногами Тимофея что-то случилось, и тогда отец Селиван поехал проведать сына. Агапка, жена его, не ладила со свёкром ещё на родине в селе Сумской области. Но с его переездом была вынуждена смириться. Свекровь умерла от истощения ещё в войну, но родня ещё там осталась…

Фадей как только услышал голос Селивана, присел на корточки и тотчас превратился в каменное древнее изваяние. Этот дед, хотя весь седой, но с виду был ещё крепким. Он занимался тем, что ходил по балкам рубить на растопку хворост, за что на него покрикивали бабы, так как старик смахивал топором кусты тёрнья, шиповника, боярышника, барбариса, айвы, чего они себе не позволяли. И Корсаков лично приезжал к Верстовым и предупредил старика, что его ожидает за уничтожение полезных ягод. И тогда стали поговаривать, мол, Селиван прислушался и теперь уходил далеко в степь и приносил на себе две больших вязанки хвороста, которые могли занять всю возилку с её широкими перилами. Так что посельчане неподдельно дивились его выносливости, а невестка Агапка, когда услышала восхищённые отзывы об её свёкре, бросила горячечно, что лично слышала Фёкла. А потом ему, Фадёю, со смехом рассказывала.

– Ух, полоумная, Агапка, то ругается со свёкром, а то вон как защищает, – она покачала головой. – Говорит, вы только бы завидовали, и больше мне не смейте так говорить. Хотите своей чёрной завистью свалить его? Вот вам – не видели! Своих мужиков гоняйте. А на моих рот не разевайте!

– Правильно баба сказала, вам бы только чужую удаль замечать. А своих не видите, – заметил тогда серьёзно Фадей.

С появлением хозяина собака умолкла и только заискивающе повизгивала.

– Ну всё, всё, хорошо служишь, шмыгай в будку, покормлю завтра. Еды самим нема. Так что, помолчи. Ворам всё равно незачем шататься по чужим дворам. А то смотри, как бы тебя, собачья душа, не утащили, – проговорил с добродушной суровостью хозяин и скрылся в дверях, и опять с подвывом она закрылась, а пёс заскулил и скоро замолчал.

Фадей воспользовался заминкой пса и быстро очутился возле окна, и тут же собачий лай опять зазвенел отчаянно, надрывно в стылом воздухе. «Да чтоб ты околел!» – выругался Фадей, приподнимаясь с присядок. И Фадей, как глянул в окно, так почти тут же столкнулся глаза в глаза с председателем Гаврилой Корсаковым, тот мгновенно в оторопи, а скорее всего, в недоумении замер. Фадей почувствовал в груди страшные удары сердца с болью отдававшиеся в рёбра, причём как раз там, где сидел вражеский осколок. И ему вдвойне стало страшно, как бы он не стронулся с места, тогда на месте погибнет. Он быстро осмотрел стол и тут же упал на холодную землю, точно сражённый вражеской пулей. А может, осколком, мелькнула страшная догадка, но нет, пока, слава богу, ещё жив. Фадей, елозя животом по шершавой земле, полз к забору, слыша беспрерывное тявканье собаки. И тут снова послышался досадный голос хозяина:

– И что же ты думаешь, своим лаем заработаешь жрачку? Никого тут нет! На улице стоит грузовик, а ты думаешь, хлеб привёз? А правда, чёго он тут стоит? – Селиван пошёл к калитке. Где-то на краю улицы перекликались собаки. А в стороне города небо ближе к горизонту матово-жёлтым светилось.

Селиван постоял, справил малую нужду и пошагал грузной фигурой обратно в хату, больше не обращая внимания на лай собаки. Фадей привстал с холодной земли, которая пахла пылью и навозом. Он опрометью побежал к калитке, очутившись, не помня себя, вскоре на улице, так как в коридоре Волковых звякнула металлическая щеколда. И послышались приглушённые женский и мужской голоса. Но Фадей смекнул, что Фаина Николаевна о чём-то договаривалась с Корсаковым, а затем он быстро вышел из калитки и также быстро пошагал к машине. А собака в безудержном лае прямо-таки рвалась с цепи. Он стал вертушкой заводить мотор и тот вскоре загудел. Корсаков сел в кабину. Вот ярко полыхнули фары, вот машина резко, надрывно газанула и тронулась в путь.

«Ишь ты, мать твою, председатель сам чинно гоняет грузовик, – то ли восторгался, то ли изумлялся Фадей, сидя под забором двора Ильи Климова, который купил хату у брата Гурия Треухова, недавно уехавшего из посёлка навсегда, пожившего тут всего какой-то год. Об этом Фадей думал, когда бойко шагал домой, где он рассказал жене Фёкле о своём ночном приключении, которое представлял себе как вылазку во вражеский стан.

– Ты подумай, такой сурьёзный мужчина, а туда же себе в блуд! – поразилась Фёкла. – А Костя-то что, вон жа блаженный? Рази при нём они могли? Можат, ты врёшь, Фадей?

– Дак его там и близко не было! Значит, дрыг, парень! А ты меня всё чихвостишь, вона чего делает Гаврила! – Фадей визгливо засмеялся.

– И нешто он тебя взаправду узрел? – восхищённая рассказом мужа, переспросила жена, желая ещё раз услышать. – Как ты сказал: глаза в глаза столкнулись? А-ха-ха, батюшки! Это же он тебя из пастухов телят выгонит! – спохватившись, напомнила она.

– Да и что из того! Ты только языком бабам не полощи, и не мели что зря. Я-то запросто умолчу!

– Ой, да ладно, буду молчать… А чего Гаврюшка на машине прикатил к ней? Может, что ей сгрузил, ты чи, не видел, а про это молчишь?

– Как «не видел», заглядывал в кузов – пустой! Может, раньше, ещё до моего прихода? Файку надо прижучить, с ним вместе и жульничает. Селеван Верстов и тот караулил, знамо до меня учуял нечистого, дважды из хаты на лай кобеля выходил. Так что, ежели не ты да я, то он разнесёт по посёлку. Его невестка не хуже тебя языком полощет…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23