Владимир Рунов.

Особняк на Соборной



скачать книгу бесплатно

© В.В. Рунов

Глава 1. Белые…

Я думаю, что спас его от окончательного разорения Леонард Григорьевич Гатов, который выпросил старый дом у тогдашнего градоначальника под офис создаваемой им концертной организации под названием «Премьера»…

Жестокость времени

Надо подчеркнуть, что краснодарская мэрия начала девяностых годов была весьма неожиданна в своих проявлениях и решениях. Магистральное поведенчество заключалось в том, чтобы покруче насолить краевой власти, с которой мэрия пребывала в перманентном конфликте, причем публичном, с привлечением «верных» средств массовой информации. Например, с благословения краевой власти и под покровом ночи неизвестные борцы с большевизмом украли однажды статую Ленина и затащили ее в загородную лесополосу. Мэрия Владимира Ильича тоже не больно жаловала, но с самочинством мириться не захотела и к вечеру вернула вождя пролетариата из очередной «ссылки». Но чтобы не было излишних политических кривотолков, тогдашний градоначальник принял еще более радикальное решение и отдал актовый зал мэрии под высокое искусство – органный зал. Веселое, скажу я вам, было время! И «Премьера» в этом «веселье» играла большую роль, поскольку зажигательно пела и плясала во всех проявлениях тогдашней беспокойной жизни, в определенной степени создавая настроение «пира во время чумы». Мудрый Гатов удивительно замечательно умел это делать, что ценилось властями любых политических ориентаций.

Вот тогда ему и передали рассыпающийся в прах старинный особняк на углу улицы Ленина, которая в первородности называлась Соборной. Крайне энергичный Леонард Григорьевич восстановил дом, вернув ему первоначальную камерность, особенно небольшим концертным залом, там, где когда-то была парадная столовая екатеринодарского богача Фотиади. Дом, весьма примечательный для губернского города, на три четверти крытого соломой, был его собственностью. Облицованный итальянской глазурью, с куполообразной крышей, нечто среднее между минаретом и палаццо, он отдавал византийскими мотивами, погруженными в платановые аллеи. Они вели к огромному собору, колокола которого в царские и храмовые дни сотрясали центр города, где осколки парижских витрин были вставлены в обрамление махровой кубанской старины, отдававшей хрюканьем и конским навозом.

В особняке Фотиади я бывал много раз, особенно в гатовскую пору. И всегда не мог отделаться от чувства всевластия неукротимого времени, которое безжалостно перетерло в историческую пыль события, формировавшие самую жестокую эпоху. Однако тени давно канувших героев продолжают бродить по комнатам и коридорам, где снуют сейчас гатовские служащие, скрипят компьютерные «перья», иногда заходят видные персоны текущего времени, часто очень значительные, особенно из мира искусства. И все-таки мало кто знает, тем более помнит, что именно в этих стенах сто лет назад решалась судьба России. И решалась в противоречивых спорах, заранее обреченных на провал.

Я думаю, из-за нашей вечной неспособности к гармонии разумного компромисса. Всегда нам этого не хватало, зато нетерпеливой злобности друг к другу – сколько угодно.

В сентябре 1918 года в доме Фотиади поселился командующий Добровольческой армией генерал Антон Иванович Деникин, один из самых ярких представителей элитного русского офицерства, что, однако, не лишало его возможности соглашаться со всеми жестокостями разгорающейся гражданской войны. Они особенно проявились после кровопролитных боев за Екатеринодар. В полночь 17 августа 1918 года, после шрапнельного налета, по мостовым застучали подковы передовых эскадронов корниловского полка. Предчувствуя расправу за гибель генерала Корнилова, случившуюся при первом штурме города и дикий самосуд над его бренным телом, улицы погрузились в безумную панику. Люди бежали, бросая нажитое, уходили семьями, запихивая в повозки самое необходимое. Очевидцы утверждают: «…обозы не помещались на улицах, пребывающие из Пашковской трамваи были переполнены убитыми, ранеными, умирающими… Зимний театр стал лазаретом. Надежд отстоять Екатеринодар не было никаких…»

Белые вошли в истерзанный город под колокольный звон и песнопения благодарственного молебствования. Генерал Деникин в бронированном вагоне остановился штабом на вокзале, куда утром с поклоном пришли председатель краевой рады Николай Рябовол и руководитель кубанского правительства Лука Быч. Обе фигуры на фоне того времени очень приметные. Рябовол местный, родился в казачьей семье станицы Динской, окончил в Екатеринодаре реальное училище, потом учился в Киеве на инженера. Человек энергичный, одаренный. Судите сами – в 27 лет стал директором Черноморско-Кубанской железной дороги, грамотный и хваткий финансист, но до мозга костей ревнивый «самостийник», считавший, что Кубанский край может прожить без России вообще. Проявив первоначальную почтительность к «добровольцам», очистившим город от большевиков, Николай Степанович Рябовол не жалел потом крайних определений в адрес «Особого совещания» – правящего органа при генерале Деникине, называя его «компанией самозванцев из кадетов и черносотенцев». Ну, а о самом Антоне Ивановиче неосторожно как-то заметил, что «на Кубани сейчас всякий прапорщик – полный хозяин». Это был перебор, поскольку при любой власти военные при военном положении – действительно всегда безоговорочные хозяева положения. Рябоволу такая забывчивость стоила жизни. Через два месяца, в разгар дискуссий о кубанской государственности, Рябовола загадочно убили во время поездки в Ростов. Грешили на контрразведку (уж больно чисто все было проделано), но похороны устроили пышные (что еще более подогрело подозрения). Тональность споров о кубанской самостийности на время уменьшилась, тем более к гробу Рябовола встал в парадном облачении весь генералитет во главе с командующим. Хоронили тридцатишестилетнего Николая Рябовола из здания Рады (ныне Дом офицеров), отпевали в Войсковом соборе, а погребли на Крепостной площади при большом стечении народа, под гром оружейного салюта и траурные раскаты войскового оркестра.

Другая равновеликая персона, встречавшая Деникина на вокзале, был Лука Лаврентьевич Быч, председатель кубанского правительства, человек вообще приезжий, хотя и родился в станице Павловской. Он получил прекрасное образование на юридическом факультете Московского университета, но как политическая фигура состоялся в Баку, где был городским головой, а до этого руководил Бакинским отделением «Общества транспорта по Волге и Каспийскому морю». Ему было лет под пятьдесят, когда он возглавил кубанское правительство, которое если чем-то и блистало, то откровенными украинофильствующими мотивами противодействия большевизму трескучей демагогией, в чем Быч преуспевал изрядно. Деникина такое правительство устраивать не могло. Его дружеские беседы с Бычом за чашкой чая в доме Фотиади давали ничтожно малый результат, хотя и велись для секретности, а может приятности, на хорошем французском языке. Конфликт между главнокомандующим и местными деятелями нарастал, особенно при жизни Рябовола. К сожалению, не угомонился он и после его убийства.

Я листаю пожелтевшие от времени бумаги и удивляюсь, с каким исступленным отсутствием здравого смысла солидные люди вели непримиримые споры на краю собственной могилы. Тем летом в городе разыгрались эпидемии холеры и тифа, горожане вымирали сотнями, а политическая жизнь бурлила, словно никаких более забот не было. Никто никому не желал уступать. В следующем году противоречия между Радой и деникинским командованием достигло апогея. Образованный Быч, интеллигент высшей пробы, знаток языков, вызывающе ведет дискуссии на «кубанской балачке», суржике, подчеркнуто конфликтуя с Деникиным и его окружением, где выделяется начальник штаба генерал Романовский, близкий командующему человек. Большой, тучный, с виду немного сонный, но умевший сгладить это впечатление когда точно определял ситуацию и принимал мгновенные решения.

«Особое совещание» собиралось два раза в неделю, по вечерам во вторник и пятницу, в особняке пивовара Ирзы (ныне отель «Престиж»). После смерти генерала Алексеева, который квартировал в покоях сбежавшего еще при красных в родную Чехию пивовара, здесь поселился генерал Драгомиров. За длинным обеденным столом усаживались члены «Совещания», человек этак восемнадцать – пятеро военных, остальные гражданские чины, в основном наехавшие из Питера. А по средам, в более узком кругу, собирались в доме Фотиади. Антон Иванович появлялся ровно с последним ударом старинных часов, обходил всех, кланялся пожимая руку и говорил при этом теплые слова. Дежурный ординарец предлагал скромный чай из старинного купеческого самовара. Обсуждалось главным образом военное положение, которое всегда было тревожным. К проблемам гражданского управления чаще относились иронически, как к назойливой, но не сильно опасной скандалезности. Да зря! Раздор между Деникиным, настойчиво проводившим идею единой российской государственности и местной кубанской самостийностью нарастал, приобретая характер все большей неприязни. Разведка красных не дремала, внимательно отслеживая ситуацию, складывающуюся в Екатеринодаре, получившую впоследствии наименование «кубанское действо». Ответственный за Северный Кавказ большевик Сергей Киров телеграммой докладывал разведданные самому Ленину.

Обострившиеся до крайности противоречия не могли закончиться хорошо. На совещаниях в доме Ирзы «радовцев» иначе как «бычеволами» не называли. Те же, уже не скрываясь, играли свою игру и, обнаглев, представительной делегацией отправлялись в Париж, чтобы принять участие в Версальской конференции как единственные представители якобы законного правительства Кубани. И тогда потерявший терпение Деникин приказывает немедленно арестовать членов парижской делегации, по крайней мере, тех, кто вернулся. Хитрый Быч, предполагая такое развитие событий, задержался во Франции вместе с бывшим командиром императорского конвоя генералом Савицким. И правильно сделал. Рада по поводу деникинского приказа встала было «на дыбы», но на этот раз Антон Иванович действовал железной генеральской рукой, особенно узнав, что парижская делегация подписала с горским меджлисом «договор дружбы» против «деникинщины». Реакция последовала незамедлительно.

В ночь на 5 ноября отряд полковника Карташова занял оба вокзала и прилегающие к нему улицы. В Пашковку, гремя оружием, вошли два офицерских полка. Утром рота юнкеров под командованием полковника Буряка окружила Зимний театр, где заседала Рада. На перекрестках были выставлены станковые пулеметы с заправленными лентами. Командующий операцией генерал Покровский потребовал выдачи «парижан». На переговоры с ним отправился один из делегатов, полковой священник Алексей Кулабухов. Покровский, молча его выслушал и тут же приказал повесить на Крепостной площади, рядом с могилой Рябовола. Дальше все было делом карательной техники – наиболее «горластых» скрутили и предали военно-полевому суду. За четверть часа десяток депутатов осудили к «бессрочной» каторге, а за неимением таковой отвезли в скотовозе в Новороссийск и в трюме ближайшего парохода отправили в Турцию, без денег, одежды, документов, что называется, голых и босых.

– Там мутите воду! – прорычал прибывший срочно из Кисловодска в Екатеринодар генерал Врангель, выступая по поручению Деникина перед враз присмиревшей Радой. – Турки вам быстро головы отрубят.

А потом, криво ухмыляясь, «поздравил» оставшихся депутатов с изъятием «кучки негодяев» и пожелал оставшимся «плодотворной работы». В тот же день Рада послушно «отстучала» все деникинские законодательные акты, избрала нового атамана. Деникинская пресса торжествовала по поводу «ликвидации самостийного бреда «бычеволов»». Да вот радовались, как всегда, рано…


Умный, умный Антон Иванович, да своими радикальными решениями только подтолкнул противодействие. Подогрело ситуацию и то, что кубанский атаман Филимонов принес и молча положил на стол президиума булаву и тем самым демонстративно сложил полномочия.

Плевать!

Александр Петрович Филимонов, пятидесятилетний генерал-лейтенант, был очень авторитетным человеком. Он дважды избирался кубанским атаманом, умел находить язык, как с рядовыми казаками, так и с начальством. Уроженец станицы Григориполисской, он начинал службу в кавалерийском полку, но впоследствии блестяще закончив в Санкт-Петербурге военно-юридическую академию, стал одним из видных армейских правоведов, причем умеренных демократических взглядов. Не случайно именно он выполнял обязанности «казенного» защитника Марии Спиридоновой, неукротимой двадцатилетней «оторвы» из партии левых эсеров. В 1906 году, в самый разгар российского террора, она хладнокровно расстреляла в умиротворенном «яблочном» городке Козлове руководителя карательного отряда Луженовского, всадив в него принародно три револьверные пули. Трибунал безоговорочно определил убийце виселицу, и висеть бы бедной Маше на невском ветру кронверка Петропавловской крепости, если б не Филимонов. Прошением на Высочайшее имя он добился замены смертной казни бессрочной каторгой, пусть во вьюжном Нерчинске, где звенели кандалами еще декабристы, но все-таки жизни. Спиридонову освободила Февральская революция, но к этому времени ее политическое буйство только укрепилось. Она вернулась в Москву и тут же кинулась во все тяжкие, став одним из организаторов убийства германского посла Мирбаха и левоэсеровского мятежа, стоившего десятков жизней простым столичным обывателям. На этот раз Машку спас Ленин. Ей дали лишь год и прямо в зале «за заслуги в борьбе с царизмом» амнистировали. Но от пули Мария Александровна все-таки не ушла. В первые дни Отечественной войны Берия, зачищавший советские тылы от нежелательного элемента, разыскал в Уфе больную и немощную старуху, давным-давно отошедшую от активных мирских дел, много лет выдававшую детям книги в школьной библиотеке и той же ночью расстрелял ее в гурьбе таких же сомнительных…

Александр Петрович Филимонов защищал в суде и казаков-артиллеристов, отказавшихся стрелять по восставшему Урупскому полку. Он имел на счету еще немало других благородных дел, поэтому бесцеремонное действо Деникина по отношению к депутатам кубанской Рады не могло оставить его равнодушным.

– Плевать! – сказал, глядя на бесхозную булаву, генерал Романовский. – Выберем другого! Поумней…

Но судьба или злой рок начали мстить за жестокое самоуправство. Новый атаман генерал Науменко через месяц неожиданно умер от тифа. Казачьи низы глухо роптали, наливаясь враждой к «добровольцам», отказывая им в пополнении, продовольствии, фураже. Красные агитаторы активно подогревали эти настроения. Дело дошло до того, что часть Рады провозгласила мир с большевиками. Станицы кишели дезертирами и всяким темным людом. Конница Буденного уже пробивалась к Ростову, в Черноморье зашевелились отряды красно-зеленых расцветок, объявившие себя армией. В доме на Соборной ночами слабо светились окна, горели керосиновые лампы (электричество подавали с перебоями). Однажды откуда-то раздался прицельный выстрел, пробивший раму в детской. Окна стали завешивать плотным брезентом, но тревога нарастала. Охрана особняка раздвинула границы защитной зоны, хватая в сумерках любых прохожих. Соборную начали оббегать «седьмой дорогой», особенно после того, как в подвалах контрразведки стали бесследно исчезать люди.

К концу 1919 года город переполняли беженцы из Москвы и Санкт-Петербурга. Это были люди, занимавшие в политической, общественной, культурной жизни страны довольно видные места. В декабре нагрянул сам глава Высшего Церковного управления митрополит Антоний. К тому времени в Екатеринодар собрали семь высших православных иерархов (такого никогда не было ни до, ни после), в том числе архиепископ Георгий, архимандрит Тихон, митрополит Питирим. Много было известных артистов. В Екатеринодаре спасался от бесчинств разгоравшейся гражданской войны Художественный театр во главе с Василием Ивановичем Качаловым. Ставили спектакли на той же сцене, где днем заседала Рада. Но по всему чувствовалось, что конец близок. Поезда, уходившие к морю, заполнялись до отказа, шло массовое перемещение беженцев в Новороссийск и Анапу. По распоряжению командующего, его личным вагоном в конце января в Новороссийск отправили всех иерархов во главе с Антонием. Многие добирались, как Бог пошлет, теряя в дороге последнее, даже близких: детей, стариков, убиваемых тифом, главной болезнью гражданской безысходности. Противостояние достигло такой силы, что основным побудительным мотивом становилась классовая месть через «кровопускание». Сквозь орудийные раскаты, уже вплотную приближающиеся к столице Кубани, все внятнее доносились обещания «выпустить кишки всем буржуям».

Я думаю, нам никогда не удастся, даже в малой степени, представить себе масштабы трагедии тех лет, когда разрушение ценностей общества шло через массовый террор, и – самое ужасное – во имя лучшей жизни. Сладость мести опьяняла и лишала людей последнего разума.

Весна 1920 года пришла на Кубань не с пахотой и севом, а с жестоким торжеством смерти. Безымянные трупы можно было встретить повсюду. 13 марта Деникин объявил на офицерском собрании: «Екатеринодар придется оставить, но я призываю не падать духом… Приказываю отойти за Кубань и защищать последний рубеж – от Екатеринодара и до Новороссийска…».

Дом на Соборной враз опустел. По углам валялись детские игрушки малолетней дочки командующего. Потом красные кавалеристы рубили подушки, заполнив покои куриным пером. Летели осколки венецианских окон, по паркету стучали другие сапоги. Город пах орудийным порохом и кровью.

Но и ничего защищать не пришлось. Как только первые добровольческие роты двинулись за Кубань, из города началось повальное бегство. Предшествующее действо повторилось с точностью. Страх опять стал подгоняющей силой. Снова обозы, снова крики отчаяния, исступленное лошадиное ржание, треск перегруженных повозочных колес. Март двадцатого года был такой, как всегда – с ледяной крупой и непролазной тягучей грязью, с пронизывающим до костей ветром. Телеги тонули, упряжь лопалась. Тысячи людей, еще недавно восторженно кидавшие букеты под копыта деникинских эскадронов, опять хватали узлы, спасаясь от красногвардейских штыков. Они бежали к последнему российскому рубежу – причалам Анапы и Новороссийска, где, теснясь на рейде, дымили плохим углем пароходы Добровольного флота.

На один из них под покровом штормовой ночи загрузили громоздкий дубовый ящик, обернутый текинским ковром. Немногие знали, что в ящике находится гроб с телом генерала Алексеева, бывшего главнокомандующего русской армии, того самого Михаила Васильевича Алексеева, который уговорил императора отречься от престола…

Предшествующей ночью шестеро крепких конвойцев под началом полковника Скоблина спустились в нижний предел Екатерининского собора, что в двух кварталах от особняка Фотиади, и при мерцании лампад торопливо застучали саперными лопатками. Они вскрывали могилу Командующего, умершего от тифа полтора года назад. Мертвого генерала спасали от участи Лавра Георгиевича Корнилова, останки которого сорокинцы растерзали в центре города, рядом с колоколами войскового собора. Именно там Алексеев, увешанный орденами еще за Плевну, принимал парады полков, полных решимости дойти до первопрестольной…

Рано утром следующего дня взмыленные кони красного комдива Дмитрия Жлобы ворвались на улицы упавшего в колени города, усеянного следами торопливого бегства – от детских распашонок до раздавленных самоваров. «Под мощным ударом пала столица южной контрреволюции…» – победно отстучал трофейный аппарат Морзе председателю Реввоенсовета республики товарищу Троцкому. Автор телеграммы – сын литовского крестьянина, двадцатичетырехлетний командир 9-й армии Иероним Уборевич. Радость военного успеха и жажда классовой мести вновь слились в бешеную ярость, не знающую снисхождения. От окраинных переулков босоногой толпой гнали пленных, промокших насквозь, в одном исподнем. Тех, кто не успел добраться до спасительного левого берега, выволакивали из мутной кубанской стремнины. Наспех сколоченные плоты рассыпались под тяжестью тел. Мимо Елизаветинской, Марьянской, Ивановской и далее ниже, к азовскому гирлу, еще долго плыли бревна пополам с трупами. Рачительные станичники дерево вылавливали, а мертвые тела баграми отталкивали – плывите дальше, бедолаги! И катились они далее в сопровождении каркающего, лоснящегося от сытости воронья, усевая обглоданными костями речное дно.

Добрались красные конники и до подземелий кафедрального собора. С ошпоренным звоном, цепляясь шашкам за каменные углы, спустились к усыпальницам. На месте могилы Алексеева зияла черная яма.

– Сбежал, собака! – выругался тот, что от сапог до фуражки блестел хромовой кожей и аптекарским пенсне на бледном, чахоточном лице. – У, дьявол! – процедил сквозь зубы и с дымным оглушением разнес в щепу из ревнагана забытый в яме заступ. Стреляли тогда по любому поводу. Чаще палили, чтоб душу облегчить, но лучше всего это получалось, когда по живым мишеням…

Через бездну лет я брал интервью у старенького и сильно ветхого революционера Федора Яковлевича Волика. Дело было на Октябрьской в больничной палате спецполиклиники. Федор Яковлевич, преодолевая жестокую астму, прерывистым шепотом (громче просто не мог), вспоминал свои впечатления о тех днях, когда он, храбрый портняжка, примкнувший к большевикам и притачав к диагоналевым штанам собственного пошива деревянную кобуру огромного маузера, занял место городского военного комиссара. Рассказ ветерана партии был, что называется, в «красную строку» – близился главный «храмовый» праздник коммунистической эпохи – пятидесятилетие октябрьской революции. Пропагандистский восторг преодолел все мыслимые децибелы. Мы с телевизионным режиссером Юрой Савиновым верноподданно суетились, пытаясь создать в старенькой больничке обстановку победительного торжества. Вытащили дедулю в фойе, усадили возле фикуса, надели на него пиджак с орденом Ленина. Орден был такой сиятельной свежести, словно только-только выскочил из-под штампов монетного двора. Так оно и было. К юбилею вспомнили о всех, кто живым выкарабкался из революционной «мясорубки» и дотянул до ее пятидесятилетия, пройдя лагеря, тюрьмы, ссылки. Федор Яковлевич прошел и дотянул, прожил многие годы под зековским номером портняжничая в колониях на севере Казахстана. Вспоминать-то о героическом штурме Краснодара вспоминал, с трудом преодолевая свистящий астматический сип, а потом взял и горько заплакал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное