Владимир Рунов.

Крик жаворонка. Жизнь и судьба Ивана Трубилина



скачать книгу бесплатно

Дети росли дружные, работящие, что, впрочем, было естественным для любой казачьей среды. Одна беда – обрушившийся на Кубань голод. Он пришелся как раз на время формирования семьи, и то, что в ней тогда обошлось без трагедий, скорее чудо, чем закономерная естественность – люди вымирали хуторами…

Только через много лет Иван Тимофеевич узнал, что пришлось преодолеть родителям, дабы семья не превратилась в прах, в гулкое забвение, что неодолимо входило в еще недавно процветавшие пространства, пораженные мертвой поступью всеохватного голода.

Коллективизация на Кубани шла туго, много сложнее, чем даже описанная Шолоховым в «Поднятой целине». Богатые станицы, как могли, сопротивлялись накату обобществления, нажитого трудом поколений. К тому же на те годы, как по законам зла, выпали несколько малоурожайных сезонов. Темпы хлебозаготовок не устраивали партию, прежде всего, конечно, Сталина.

Позже, когда «вождя народов» уже не стало, Тимофей Петрович потихоньку рассказал младшему сыну, чем таким был «закон о пяти колосках».

– Это когда из амбара выгребали все, до последнего зернышка, до мучной пыли… За хищение даже пяти пшеничных колосьев – 10 лет тюрьмы, иногда и расстрел. Вскоре, правда, и стрелять было некого – люди мерли станицами…

По данным Всесоюзной переписи, в тридцатые годы сельское население на Северном Кавказе сократилось на четверть. На Кубани, по оценке специалистов, только за период с ноября 1932 года по весну 1933-го число задокументированных жертв голода составило 62 тысячи человек. Однако, по мнению большинства современных историков, реальная цифра погибших в разы больше. В числе наиболее пострадавших упоминаются не далекие от Шкуринской станицы: Роговская, Чепигинская, Старолеушковская, Щербиновская…

Тимофей Петрович вспоминал о том времени почти всегда шепотом, не рассказывая многого. Анна Акимовна, прожившая девяносто лет и в полной мере заставшая жизненный взлет своих детей, старалась вообще не воскрешать в памяти те времена, чудом оградившие потомство от худшего исхода.

Так уж получилось, что станицы Ейского отдела с житейской стороны всегда тяготели более к Дону. К Ростову поближе, чем к Екатеринодару – Краснодару, а уж к Азовскому морю тем более. Когда подошла пора и школу первой окончила Маша, встал вопрос: что дальше? Вопрос скорее родителям, чем дочери. Опека над младшими братьями выявила у нее тягу к работе с детьми, воспитательным процессам.

Да и детишки к ней тянулись, всегда ровной, доброжелательной. Маше совсем не в тягость было часами возиться с малышней. Она рано сообразила, что лучший способ их угомонить – позвать в мир волшебных сказок. Часами читала Пушкина, Лермонтова, Ершова, это про Конька-Горбунка. И как ей это удавалось, но ребячий круг заворожено затихал, когда где-нибудь на лугу, где по свежей траве передвигались отрешенные от всего коровы, начинало вдруг звучать:

 
Три девицы под окном
Пряли поздно вечерком.
Кабы я была царица, –
Говорит одна девица, –
То на весь крещеный мир
Приготовила б я пир…
 

По образу отношений к жизни и людям старшая сестра была, безусловно, прирожденным учителем, у которой, однако, тяга к педагогике никогда не носила характера назидания.

Потому, наверное, и выбрала под начало первоклашек, а впоследствии стала учителем русского языка и литературы, как бы предопределив и младшему брату тягу к этой науке.

Однако в семье много читали, и это в значительной степени определяло мировоззрение, а затем и будущее детей. Когда школу заканчивал Николай, то вдруг объявил, что собирается стать врачом. Традиционно в селе самыми уважаемыми профессиями слыли три: кузнец, лекарь и учитель. Учитель, точнее учительница, в семье Трубилиных уже была, судя по всему, наступала пора и лекаря.

Родители пытались выразить привычное для крестьян сомнение. Все-таки врачебное дело не агрономия, где неудачу можно списать на непогоду, но сын занял твердую позицию и стал усиленно готовиться к вступительным экзаменам. Вот это было дело нешуточное. Выбор остановили на ближайшем к дому, Ростовском медицинском институте, крупнейшем на юге страны учебном, научном и лечебном центре, берущем начало еще с медицинского факультета Варшавского университета.

Вообще Ростов-на-Дону для шкуринских школьников был как-то поудобнее, точнее, поближе, чем, скажем, довольно далекий и мало познанный краевой центр. Многие ехали в Ростов учиться, работать. Огромный город привлекал не только географической близостью – сел на проходящий поезд и через пару часов уже гуляешь по знаменитой набережной. Больше, конечно, возможностями, городским блеском, близким к столичному уровню.

Все-таки Папа! Тут все, тем паче вузы покруче. Опять же государственный университет, основанный на базе эвакуированного еще в разгар Первой мировой войны из той же Варшавы, с научной базой, европейскими традициями, что занесли на тихий Дон с берегов Вислы бежавшие от стрельбы польско-еврейские специалисты. В советское время появился и значимый для юга страны институт инженеров железнодорожного транспорта…

– Почему бы не пойти туда? Железнодорожники всегда в почете, билет к тому же бесплатный. Форма опять же казенная, – резонно рассуждали в доме Трубилиных.

Но Николай стоял на своем, хотя послевоенные конкурсы, особенно в медицинские и юридические вузы, зашкаливали. Из армии демобилизовались тысячи участников войны, молодых солдат, мечтавших о мирных профессиях. Для них открывались все двери, и по этой причине школьнику поступить в институт, тем более медицинский, было, мягко говоря, сложновато.

Братья обычно ездили в Ростов вдвоем. Город, который не раз находился в эпицентре фронтового противостояния, представлялся нагромождением закопченных руин. Лучшие здания были разбиты, но уже ходил трамвай, центр расчистили, в первую очередь улицу Садовую, Ворошиловский и Буденновский проспекты. Вечерами можно было гулять, тем более пижонистая ростовская публика ожила, особенно в своей криминальной части. По этой причине приезжих предупреждали об осторожности, ибо ростовским карманникам, как известно, равных не было. Но, несмотря на некую провинциальность, рослые и крепкие ребята из Шкуринской вызывали уважение у этой части ростовской публики, поэтому особо желающих задирать их как-то не случалось.

Но сорок седьмой год оставался для властей и населения самым озабоченным не только по части криминальных разборок. Он был труден, прежде всего, своей продовольственной скудностью. Засуха выжгла южные области страны, в первую очередь – Краснодарский край.

К тому же осенью Сталин отменил продовольственные карточки и провел денежную реформу, в результате большая часть населения стала влачить еще более жалкое существование, чем даже в войну. Поэтому если кто-то куда-то и зачем-то ехал, то непременно со своими харчами. В этом Трубилины не были исключением, к тому же Анна Акимовна всегда предупреждала:

– Деньги прячьте подальше! – их всегда в натяг.

Но братья советы пропускали мимо ушей, вполне уверенные, что за себя постоять смогут, и в Ростов ездили охотно, с удовольствием после станичной тишины погружаясь в суету огромного города…

За спинами старших как-то незаметно подрос Иван, рано повзрослел, особенно в суждениях. Он, кстати, больше всех ратовал за то, чтобы Николай учился в Ростове и непременно на врача. У себя в станице Ваня слыл парнем разумным и, что особенно радовало, быстро осваивал любое дело, за которое брался.

Например, неплохо играл на гармошке, старательно подбирая услышанную по радио мелодию. Тогда каждое утро оно звучало замечательными песнями первых мирных дней, успокаивающими душу после страшной войны, о которой напоминало, казалось бы, все окрест: руины эти тяжкие, калеки, заполнявшие городские улицы, нехватка всего самого необходимого, прежде всего одежды, еды, длиннющие очереди за всем, особенно мылом, которого в одни руки давали по два куска. Коля потом еще долго привозил родителям городские подарки – куски хозяйственного мыла, дурно пахнущего, но хорошо смывающего любую грязь. Им можно было очищать даже комбайновые моторы. Но это уже, когда мыла стало валом.

Бытовое уныние подавляла радость Победы, а для молодежи тем более, поскольку жизнь широко распахивала свои объятия, прежде всего уверенностью, что самое трудное позади. И Ванина гармошка часто отзывалась на все это мелодиями популярных песен, которые окрыляли душу и вселяли в сердце уверенность, что никакая вражья сила не посмеет поднять руку на страну, где ему посчастливилось родиться.

Особенно любил песни голосистые, мелодичные, такие как «Сормовская лирическая», «Летят перелетные птицы», более всего, конечно, «Одинокую гармонь»…

 
Снова замерло все до рассвета,
Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь,
Только слышно на улице где-то
Одинокая бродит гармонь…
Веет с поля ночная прохлада,
С яблонь цвет облетает густой.
Ты признайся, кого тебе надо,
Ты скажи, гармонист молодой…
 

Слова и музыка двух великих песенников, поэта Михаила Исаковского и композитора Бориса Мокроусова, могли растопить любое сердце, а когда гармонь в руках молодого улыбчивого парня под два метра ростом, так уж тем более. Станичным девушкам очень нравилось…

Вскоре известность шкуринского гармониста пошла гулять по местным хуторам, и он стал получать приглашения на свадьбы. Какая сельская свадьба без гармони? Стал даже приносить в семью какой-то прибыток. Отец, удивленно рассматривая на обеденном столе смятые рубли, заработанные шестнадцатилетним сыном, только и сказал: «Ну-ну…»

Но однажды все закончилось – и свадьбы, и гармошка та разухабистая. Как-то Ивана позвали на свадебное торжество в малознакомую компанию, где, на удивление, гуляли непривычно для той поры широко и богато. Как говорится, столы ломились, а вино лилось. Какой-то местный заготовитель выдавал дочку замуж.

Распоряжался на свадьбе сам хозяин, мордатый мужик, всем видом подчеркивающий довольствие и превосходство над остальными, кто не в состоянии веселиться так, как он, способный даже в строго нормированную карточную пору ставить на столы жареных молочных поросят и бараний бок.

Ваня же терзал гармонику, сглатывая голодную слюну, поскольку никто не удосужился его покормить. «А чего его кормить, если человек из обслуги, – читалось на лоснящихся от сытости физиономиях. – Каждый должен знать положенное ему место!»

Однако, улучив момент, когда галдящая толпа повела молодых смотреть переполненные добром сусеки, паренек решился хоть малость отведать от застольных щедрот. Тут его хозяин и накрыл:

– Тебя кто звал за стол? – загудел в самое ухо. – Твое место вон там, в углу. Сиди и пиликай, коль позвали… Тут не для тебя приготовлено…

Вообще-то Ваня был парень незадиристый, спокойный, а тут жар ударил в лицо. Да и кулачищи вполне увесистые – так и захотелось дать в толстое рыло. Но, поднявшись во весь гренадерский рост, разодрал вдруг в клочья меха и, кинув то, что осталось под ноги, сказал, угрожающе играя желваками:

– Я про кулачье только читал, а сейчас вот и увидеть пришлось…

Дома хотел соврать, что гармошку потерял, а потом решил поведать правду – все как было.

– Ну, вот видишь, – засмеялся отец. – И к тебе, наконец, пришло классовое прозрение. Не журись, сынок, наступит время, купим тебе настоящий тульский баян… А этот кровосос все равно плохо кончит…

Как в воду глядел, посадили однажды заготовителя со всей свадебной компанией, с конфискацией всего наворованного, причем надолго…

Послевоенная Шкуринская возрождалась активно, но не просто. Даже через толщу лет с трудом, но можно себе представить масштаб страданий, прокатившихся по крохотному клочку земли, что с великими трудами осваивали, с любовью возделывали десятки поколений, создавая то, что назвали потом родиной отцов и дедов.

Через нее знойным летом 1942 года с огнем и мечом шли в глубину кубанских просторов: к Краснодару, Майкопу, Новороссийску, к советскому хлебу, нефти и морю – танки генерала Клейста, покорителя Франции, Польши, оставляя после себя выжженные земли, с обещанием жечь и вешать всех, кто этому будет препятствовать.

Много позже Иван Тимофеевич, перебирая материалы первого послевоенного года, убедился, что в половину станичных дворов мужики с фронтов так и не вернулись. Похоронные извещения приходили со всей Европы, последние из-под Остравы, аж с берегов Дуная.

Так и поднималась Шкуринская, тяжко, без опоры на трудоспособных. Больше на баб, калек да детей школьного возраста. Но поля тем не менее вскоре загудели надсадно-дымными голосами (горючее ни к черту!), хоть и редких, но все-таки моторов.

Правительство, понимая, что из всех освобожденных Кубань быстрее даст реальный урожай, принимает решение оказать возрождающимся хозяйствам Краснодарского края материально-техническую поддержку и направляет туда партию техники: тракторы, плуги, сеялки, культиваторы и даже комбайны.

Одна беда – поля густо «засеяны» минами и неразорвавшимися боеприпасами, вплоть до авиабомб. Что ни день, то грохот сотрясает отгонные пастбища. Коров хоть на привязи держи…

В Кущевский район по этому случаю пребывает саперная рота, сформированная в Батайских госпиталях из вылеченных раненых, но отнесенных к нестроевым. Дело пошло активнее, и по очищенной земле осмелели запускать даже гусеничные трактора с семилемехными плугами – земля за три года слежалась до каменного состояния.

В числе других Шкуринская одна из первых почувствовала братскую помощь тыла, особенно из-за Уральского хребта. К осени 1943 года (бои еще продолжались на Таманском полуострове) на станцию Кущевская прибыл первый эшелон с тракторами Челябинского танкового завода. Вскоре из Кургана и Златоуста подоспели сеялки, плуги, бороны.

Немало из того попало и расторопным шкуринцам. Вот тогда нечто крайне волнующее запало в душу тринадцатилетнего подростка Вани Трубилина. Пусть не удивляет современного читателя возраст мальчугана. Для того времени он был вполне трудоспособным. Ведь детали танков и тракторов точили на Урале такие же пацаны, какие потом на Кубани вставали на лафеты сеялок. Вся страна жила единой заботой, рано, небывало рано возлагая на неокрепшие плечи вполне взрослые заботы.

Это время как раз совпало с массовой организацией ученических бригад. Конечно, мальчишек тянуло к машинам, особенно тем, что пахли заводской смазкой. Так в семье Трубилиных стал проявляться «последыш», он же «кузнец». При первой возможности младший спешил на машинный двор, где вскоре впервые и сел за трактор.

Это, кстати, было достаточно распространенное явление, и очень многие видные деятели сельского хозяйства Кубани начинали свой славный путь именно там, в школьных производственных бригадах образца середины 50-х годов. Достаточно назвать трех самых известных: дважды Героя Социалистического Труда Михаила Клепикова и легендарных Владимира Первицкого и Владимира Светличного, о которых потом слагали песни. Они, правда, были чуть постарше Ивана Трубилина, но за рычаги взялись, когда еще паспортов не имели, то есть не достигли 16 лет.

Хотя, как жители сельской местности, не имели их вплоть до прихода к власти Хрущева. Сталин таким варварским образом пытался удержать колхозников от разбегания по городам, где жизнь часто, особенно в первую послевоенную весну, была еще труднее. Немного, правда, посвободней, особенно если рассуждать с точки зрения полного отсутствия ценностей трудодней, на которые в деревне почти ничего не давали. Почти все выращенное шло фронту и оборонной промышленности.

Именно те мальчишки (и девчонки тоже) стали силой, что в то время во многом восполнила нехватку механизаторских кадров, сгоревших на полях танковых сражений за штурвалами «тридцатичетверок».

В январе 1943 года (Краснодар еще под немцами) Совнарком и ЦК ВКП(б) принимают решение, по которому вскоре и пошли на Кубань тракторные колонны, что обеспечили укомплектованность почти 150 МТС. К десятому классу Ваня Трубилин твердо видел свое будущее и считал, что оно непременно будет связано с машинно-тракторной техникой, и хотя старший брат (уже студент) предлагал протекцию в Ростовский медицинский, младший только посмеивался: «Да ты что, я от укола-то в обморок падаю!»

Но когда Николай поступал в мединститут, в Ростов поехали оба. Брательника надо было поддержать – конкурс огромный! Институт пользовался оглушающей популярностью, особенно после «огненного выпуска» летом 1941 года, когда три четверти молодых врачей ушли в армию и не просто в войска, а в медсанбаты, что в версте от передовой. Из этого выпуска далеко не все дожили до Победы, но те, кто вернулся, все с боевыми наградами.

Скажу, среди военных врачей не так много Героев Советского Союза, хотя каждый, кто под огнем, рискуя жизнью, спасал раненых, под бомбами стоял за хирургическим столом, по определению уже был герой.

Редко, но так бывало! Хирург Тимченко, выпускник Ростовского мединститута, вернулся с фронта с Золотой звездой. Не менее яркий факт – будущий профессор Перепечай стал полным кавалером ордена Славы. Десятком боевых наград удостоен один из самых известных медиков Дона, член-корреспондент Академии медицинских наук, профессор Коваленко.

Даже первое знакомство с Ростовским мединститутом оказывало сильное впечатление на любого юношу или девушку, решивших избрать профессию врача. Не был исключением и Николай Трубилин, уже тогда понимавший, что идет учиться в ведущий медицинский вуз Северного Кавказа.

Поступил не без труда, но от этого еще более оценил важность самого факта, тем более что из Шкуринской мало кто решался на подобные намерения. Само собой, когда зачисление произошло – это стало предметом не только приятного семейного удивления, но и гордости всего педагогического коллектива местной школы, считавшего Николая Трубилина лучшим учеником.

Еще бы! Простой станичный хлопец, а на тебе, какой «конкурсище» выдержал! Тогда, по счастью, не было никаких ЕГЭ, игры в слепую удачу с помощью крестиков-ноликов. С глазу на глаз и подолгу с неподкупным экзаменатором надо было вести диалог по проверке действительности намерений, которыми всегда славилось российское здравоохранение, начиная от земства и кончая кафедрами императорских университетов.

Пока Коля в кругу таких же корпел в переполненной аудитории над задачками по физике-химии, брат с сестрой переживали, сидя на садовой скамейке напротив здания, плотно окруженного взволнованными родственниками и родителями абитуриентов. Тогда ведь поступление в избранный институт воистину становилось знаковым событием, поскольку для молодого человека, входящего в большую жизнь, высшее образование предполагало и высокую разностороннюю образованность, а значит, и будущую успешность по жизни. Судьба многочисленной семьи Трубилиных во многом это подтверждает.

Честно говоря, меня, вузовского педагога, немало коробит, когда современный «школяр», сдающий документы в пять разных вузов, мечтает не столько о профессии, сколько о том, где «прорежет». Ему подчас (он и сам говорит об этом) сугубо «по барабану», кем быть – агрономом, режиссером, собаководом, провизором или бухгалтером. Лишь бы диплом дали! А там, как повезет. В смысле, как и куда судьба-индейка поедет…

В пору, когда поступал в институт Николай Трубилин, для выпускника рядовой сельской школы, из семьи проще не придумаешь, практически никакой разницы в оценке знаний не было. Раз выбираешь серьезную профессию, готовься к высоким требованиям! Удивительно другое: почти все знаковые люди Краснодарского края, которыми по праву гордится Кубань – выпускники именно сельских школ. Да и не только Кубань!

Забегая вперед скажу, что Николай Тимофеевич Трубилин в отечественном здравоохранении занял одно из самых видных мест. В 1953 году с отличием окончил институт и выбрал хирургию предметом дальнейших интересов. Хотел вернуться домой, в станичную больницу, но не получилось.

Тогда ведь государственное распределение специалистов было процедурой весьма серьезной, и молодой врач оказался в сельской больнице Пролетарского района Ростовской области, с которой начинались ступени его профессионального роста от рядового хирурга до главного врача областной клинической больницы, впоследствии и заведующего облздравотделом.

В этом повествовании мы еще не раз вернемся к Николаю Трубилину, безусловно, оказавшему важное влияние на мироощущение брата и выбор им жизненной дороги, тем более гражданской позиции. А пока напомним, что село Пролетарское и станица Шкуринская находились столь недалече, что никакого семейного отдаления не чувствовалось, особенно когда Николай женился на своей однокурснице Майе Дроздовой. Молодые супруги часто бывали у родителей мужа, к тому же вскоре родилась Галя, внучка. В семье Анны Акимовны и Тимофея Петровича это была уже вторая отрада. Первым появился Женя, сын Маши, вышедшей замуж раньше всех.

Семья складывалась удивительно гармонично, где у каждого было свое призвание, но главное, оно ни в коей степени не противоречило общесемейной концепции – жить дружно. Поэтому окончание школы Иваном и его намерение продолжить образование было воспринято, как нечто естественное, тем более что и профессию Ваня задолго до этого определил – только там, где гудят машины, лучше мощные трактора.

Как те, что в первую послеоккупационную весну прибыли с Урала, с завода, что носил название не совсем обычное – «Кировский завод Наркомата танковой промышленности в городе Челябинске». Туда из Харькова и Ленинграда были эвакуированы моторный завод и знаменитый Кировский, по истории больше известный, как Путиловский, с начала века пронизанный мятежными настроениями питерского пролетариата.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное