Владимир Новодворский.

Сегодня и вчера, позавчера и послезавтра



скачать книгу бесплатно

Счастье – это когда любишь человека, любящего тебя, не за то, что он любит тебя, не за то, какой, и не за то, что в нём, и что у него, а за то, что он есть в этом Мире и Бог дал радость его встретить и разделить с ним самое важное, что у тебя есть – Жизнь.



Быть собой – трудно…, встать на место другого – трудно…, боимся – осудят, накажут, разлюбят…, предпочитаем жизнь со страхом жизни с собою…, себя надо любить, а за страх прятаться…, прятаться учили, а любить – нет, кого-то – да, а себя – нет…, тогда – полюби страх, открой дверь и отпусти его, и найдёшь себя…



Можно остановить поезд, машину, человека, но попробуйте остановить мысль, попробуйте поймать паузу, поймать то, из-за чего она рождается, попробуйте… и мир Ваш.

Когда наконец понимаешь…, что жизнь только начинается…, она заканчивается…, так учит ценить…, понимать…, радоваться…, как только она начинается…



Персонаж, родившийся вчера,

продолженья требует сегодня,

то, что поглотила тьма,

возникает в отражении снова,

заставляя все тащить со дна

в послезавтра из позавчера.


www.landing.superizdatelstvo.ru

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Владимир Новодворский, 2016

© Super Издательство, 2016

1

По истечении лет начинаешь тонуть во времени. Скорости света и звука служат камертоном скорости жизни, быстротечность которой поражает в конце и забавляет в начале. Морскую рыбку, наблюдающую за жизнью в аквариуме из полиэтиленового мешка с водой, смертельно пугает не разлука с прекрасным подводным миром, а изоляция, неопределенность, отсутствие скорости. При потере скорости остро ощущаешь уходящее время и приходящее одиночество. Попытка придать себе ускорение рождает тревогу, она выхватывает наугад дремлющие мысли, разгоняет их и отпускает в свободное плавание. Они набирают силу, ощущают собственную значимость, сталкиваются, теряют уверенность и ориентацию, создают хаос. Спасаешься бегством, цепляешься за людей, за знания, тратишь деньги. Ищешь вокзал, перрон, видишь уходящий поезд, увозящий твое время, прыгаешь на подножку, срываешься, впиваешься кончиками пальцев в ступеньки последнего вагона, ноги скачут по лестнице из шпал, пытаясь найти опору, тормозишь, падаешь, пыль прячет реальность, ссадины просят внимания, глаза находят стрелки часов, двигаются с ними, круг превращается в спираль, затягивая в воронку пространства времени, наступает пауза, безвременье, границы прошлого и будущего размываются, появляется настоящее, все больше и больше расширяя пространство вокруг себя, освобождаясь от зависимостей, тянущихся из прошлого, и желаний пребывать в будущем.

2

Проснулся от крика.

В ушах звенело. Вокруг нарастал гул. Тревога и дрожь в теле при абсолютной ясности головы – реакция на первую команду, разорвавшую жизнь на «до» и «после». Дневальный, разделивший ночь с одинокой тумбочкой, стоявшей, в отличие от него, на четырех ножках в коридоре затаившей дыхание казармы, разрывает горло накопившейся невысказанностью, утонувшей в море приказов, унижений, обвинений. Два слова «Рота, подъем!» – как последний крик о помощи.

Вырвавшийся на волю звук проникает в нервные окончания, вызывая ощущение насилия и тошноты. Ресницы с веками ринулись к бровям, а ноги к сапогам. Пальцы не слушаются, скользят по блестящим пуговицам. Ноги, руки, голенища и рукава сплелись, как старые друзья. Фактор страха и время, пульсирующее в висках, обрученное с пульсом, делают движения нелепыми.

Заводные солдатики, танцующие под уставшую пластинку, вдруг замерли. Замечаю, как гидра зеленой формы старательно принялась за поглощение одного из важнейших отличительных признаков его величества Человека – индивидуальности. Когда хотят унизить, в первую очередь лишают признаков личности – армия, тюрьма и коммунизм прекрасные иллюстрации данному наблюдению. От тебя остается нос и уши, глаза – в плену перемен, рот – на замке. В воздухе очередной разряд молнии.

– Форма одежды «номер два» подразумевает голый торс, – выстрелил сержант.

Расстегиваем пуговицы, которые только что с трудом залезли в петли.

– Живот в себя, грудь колесом, – звучит очередной приказ.

Корректировка фигуры производится крепкими руками «стариков» – солдат, прослуживших в роте почетного караула год. Завершающих службу «дедов» практически не видели. Мы находились в карантине, они готовились к празднику, выделяясь подогнанной по фигуре и украшенной аксельбантами формой и генеральскими фуражками с кокардами, похожими на заморские ладьи. Глаза их светились, всматриваясь вдаль, выше уровня погон и бетонных заборов, а наши метались и, не обнаружив опоры, падали вниз на уровень сапог.

Утренняя поверка сопровождается робким «я» на фоне упрямого «МЫ».

– Бегом марш, – очередная команда, и «мы» спрыгиваем по лестнице, пересекаем расчерченные дорожки, сливаемся с лесными тропинками и оврагами.

С каждым движением портянки предательски сползают с ноги, сдавливая пальцы, нарастает нестерпимая боль. Пятка входит в прямой контакт с кирзовым сапогом, а я в прямой конфликт со «стариком». Сознание пытается понять, почему нельзя остановиться, ноги не могут понять, почему я этого не делаю. Он не может понять, почему стою, а не бегу, и ему глубоко наплевать на то, что я могу или не могу понять.

– Возвращаемся на плац для спецподготовки, – рявкает он.

Новые испытания обеспечены, не знаю, какие, но его глаза вызывают неприятные предчувствия.

Проблемы с бегом настигли еще человек десять. Нас собрали на стадионе. В центре расположилось облысевшее футбольное поле. Беговые дорожки хранят следы бесчисленных разрушительных забегов. Трибуны, выкрашенные во всепобеждающий зеленый цвет, отражают общее настроение замкнутости в безликости. Изучение местности происходит недолго, следует приказ:

– Гусиным шагом, марш!

Час спустя ноги не двигаются, во рту сухо, как в пустыне. С трудом различаю что-либо в метре от себя, брови, защищавшие глаза от струек пота во время охоты, видимо, в процессе эволюции поредели. Гаревая дорожка поглотила литры соленой воды – подобно облаку, мы выпали в осадок. Усталость и напряжение повисли в воздухе, утонувшем в пыли.

Коля Попадюк из Донецка простонал:

– Нэ можу…

Уверен, что все испытывали такие же ощущения, но молча тянули свою воинскую лямку, как бурлаки. Николаю пошли навстречу. В его руках появилась нераспечатанная пачка печенья, которую он должен был съесть в течение следующего круга. У меня уже давно горло просило помощи, но сама мысль что-либо съесть вызывала рвотный рефлекс.

Я встал, не зная почему. С одной стороны не мог, с другой не хотел в этом дальше участвовать.

– Ты тоже хочешь печенья? – спросил один из «стариков».

3

Шестнадцать лет отделяют от окончания изнурительной войны. Много и мало, страна оживала, лечила раны. Поля сражений и лагеря унесли и исковеркали миллионы душ. Уцелевшие по крохам создавали условия собственного бытия, участвуя в гигантской программе модернизации страны. Молодых людей, прошедших огонь войны и пепел очагов, не пугали трудности нового этапа. Они учились, женились, рожали и воспитывали детей.

Отец окончил военно-морское училище и женился на маме, первокурснице Ленинградского Медицинского института. Ютились с родителями в одной комнате. Затем собрали скромные пожитки и отправились колесить по воинским частям. В результате школы менялись, как перчатки. Первый класс казался мне бесконечным. Четыре школы в трех городах – Севастополь, Минск, Ленинград. Жили в военных городках.

Братьев и сестер не было. С ранних лет просил хоть кого-нибудь. Готов был продать самую ценную вещь – автомобиль, настоящий с педалями, колесами, сигналом, – чтобы добавить недостающих, по словам родителей, денег.

В Минске в школу возил специальный автобус. Вставать приходилось в шесть утра. Зимой первое, что я делал с закрытыми глазами, это включал приемник «Мир» и с надеждой ждал голоса диктора, сообщавшего, что температура ниже минус двадцати пяти градусов и следует воздержаться от посещения детьми школы. Ожидания оправдывались редко, перед глазами возникали желтые огоньки, скрывающиеся за стеклянной шкалой приемника. Волшебный экран сглаживал переход из мира снов в реальность, представляя любимых героев: Элли, Дровосека, ужасного Гудвина и деревянных солдат Урфина Джюса. Они увлекали за собой в сказочную страну, наполняя комнату светом.

Двухэтажное общежитие, где нашей семье предоставили комнату, находилось в глухом лесу. Деревья смотрели на меня, покачивая огромными зелеными головами, их превосходство прижимало к земле. Завораживал шум танковой дороги, вздыбленной постоянными учениями. Мир вливался через глаза, уши, нос, рот новыми картинками, звуками, запахами. Иногда запах жареного гуся, проникавший через щели из нашей комнаты, сводил с ума холостяков. Иногда мама сводила с ума кого-то – так считал папа, а то, что она была очень красивая и юная, непохожая ни на мать, ни на жену, – так считали все. Страсти накалялись и бурлили.

Внести свежие впечатления в повседневную жизнь помогли новые друзья, жившие в Минске. На выходные с радостью выбирались из военного городка, часто оставались у них на ночь. Брали машину напрокат, это был «москвич»-фургон – событие, в эмоциональном плане ни с чем не сравнимое. Автомобиль это всегда свобода, а для несвободного человека – свобода в квадрате. Сзади укладывали матрас, и мы с дочерью друзей клубком катались в ограниченном кузовом автомобиля пространстве.

Косы и улыбки, банты и смех, тепло и радость. Одноклассники жили далеко и не стали близкими, она тоже жила далеко, но была близка. Девочка, я понял, может приносить праздник, но не понял, почему. Утром родители провожали до остановки рейсового автобуса. Передо мной стояла задача не уснуть, вовремя выйти и пересесть на школьный автобус. Иногда я не справлялся со сном, и водитель или кондуктор заботливо выгружали меня. Лампочки автобуса сменялись уличной темнотой, с которой дружил заблудившийся ветер. Щеки и нос начинали гореть.

Первая взрослая зима. Шесть лет, время принимать решения. Школьный автобус или сломался, или уехал, и я выбирал. Лесная дорога, говорила: «Ты один, никому не нужен. Захочу – напугаю, захочу – отпущу». Мысли встревожено бегали, я сжимался и шел, оставляя замысловатые следы на снегу. Дистанция в несколько километров заканчивалась сном у двери в класс. Китайское пальто на меху имело капюшон, за который учительница втаскивала меня, приговаривая:

– Лучше спи здесь.

Чувствовал себя неловко, частые опоздания чередовались с пропусками по болезни. Ангина навещала горло, и мне делали неприятные уколы в гланды. Решил, как только приеду к бабушке, сам пойду их удалять.

4

Родился я на Подоле. В святом крещении назван Георгием. Отец мой Георгий, сын Георгия, из потомственных священников.

Отец напутствовал меня, что праотцы наши держались святого Евангелия и верили учению Христа Спасителя, что все дела земные нам зачтутся и суд будет, божий суд, и всем по делам будет, и что ты как раб божий молиться должен и просить у бога наставления на путь истинный, на дела добрые, да уничижать в себе все страсти людские. Слова эти, как музыка, они в меня входят, а чтоб понять-то, так нет, чтоб объяснить кому, так тоже нет, и слушать снова хочу, чтоб уяснить, и не знаю, как. Чувствую, внутри что-то просит, и как голодное оно, говорят, душа это, может и душа, ее не спрашивал, как отдельно-то от меня она, и как обратиться-то к ней – не знаю, но, что есть она, так это верно.

Помню, молился я у иконы Пресвятой Богородицы, просил помощи, в школу идти, а отцу пятнадцати рублей не сыскать. Унижаться, просить, а помещики, они процентов просят, с урожая долю отдай, тяжело это отцу, а мне помочь нечем, а учиться хочу. В окончание молитвы проговорил про себя: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери, преподобных и богоносных Отец наших и всех святых, помилуй нас. Аминь».

Читал с крестным знамением и поясным поклоном, идти собрался, а не могу – и не то, что ноги не идут, а как в груди что-то горит. Смотрю, свечей на подсвечнике много, от них жар, думаю и снова идти пробую – а на месте стою. Чувствую, будто на затылке рука чья-то и тянет к иконе. Подсвечник-то я обошел, но жар в груди остался, а рука та невидимая к иконе с образом Богоматери мою голову притянула, я губами коснулся и поцеловал, и тут все исчезло, как не было ничего, и жар пропал, но легкость пришла, такая, что шел, как подпрыгивал. Так догадался, что когда не понять, не дойти умом-то, тебе и показывают, что вот оно есть, и по вере тебе будет. А если что не понимал – к отцу за объяснением, и спросил однажды:

– А как оно, если раб я, рабы-то, ты говорил, они не свободные и прав-то никаких нет, то как можно дела какие светлые делать?

Отец посмотрел на меня, его обычное спокойствие, сменилось озабоченностью и суровостью, но говорил он даже как-то особенно ласково.

– Ты не пред человеком раб, на то тебе указанье Божье, что ты только Богу служишь, и нет на земле других властителей душе твоей. Иисус спустился на землю для спасения души человека, человека грешного, в страстях погрязшего.

Я внимательно слушал отца, но, как он ответит, так вопросов еще более:

– А как Бог спустился, и люди не заметили этого? Он же Бог!

– Да, чтоб принять страдания наши, в обличии человека и снизошел. Вот как бы ты решился превратиться, к примеру, в муравья, чтобы помочь им в их жизни разобраться, что праведно, а что нет.

Я задумался. Муравьем бы не хотел быть – и наступить на него случайно любой вправе, да и птица какая клюнет:

– Нет, не хотел бы муравьем.

Отец улыбнулся.

– Да, жизнь свою другим отдать, и так, чтоб не жалеть и в радости пребывать, не каждому дано. Вот тебе дорогу осветить закон Божий и поможет. Учись, к утренней службе не просыпай, в молитве будь искренен.

Так я ответы искал, но не часто. Семья большая, нас, детей, было пятеро, и больше бы было, да болезни троих унесли. Сколько помню, мама все беременная ходила, набожная, добрая, ничего не просила, в еде себе отказывала, все откладывала на потом, а «потом» не случилось, потом-то и умерла, мне восьмой минул. За братьев моих и сестер молилась и в монастырь ходила, километров пять то будет, как воротится, так все повторяла:

– Прибегаю под покровительство всемогущей руки Божией и защиту Пренепорочныя Его Матери, Владычицы нашей Богородицы, – и крестилась так быстро, словно крестики вязала и глазами быстро моргала.

Грусть в ней была, а как ушла, света в доме стало меньше. Всё забота была, а как отец один, так совсем тоскливо. Жили-то мы по законам святой церкви, перед едой молились, во время еды молчали. Хлеб почитали особо, как дар божий. Посты, они целый год один другой сменяют. Так и жили, постом да молитвой, сыто особо не было, но и голодать не приходилось, слава тебе господи.

5

Перед глазами проносится разговор с командиром части, состоявшийся после моего прибытия. Такой чести был удостоен по ряду причин. Отец, морской офицер, позвонил брату, полковнику безопасности, а тот позвонил главному военкому Москвы, генерал-полковнику, который позвонил главному военкому Ленинграда, генерал-майору, и дальше по цепочке. В двадцать один год я получил галочки в графах «высшее образование», «женат» и «член КПСС».

Подполковник Плотников, лет тридцати пяти, холеный, знающий себе цену, четко ориентированный в пространстве карьерного роста, хорошо поставленным голосом давал наставления:

– Вы из военной семьи с хорошими традициями, – говорил он, растягивая слова, заполняя паузу мерным постукиванием аккуратно заточенного карандаша. – В роту почетного караула отбираются самые достойные. Вы будете принимать участие во встречах руководителей государств, правительственных делегаций, открывать парады. Руководят ротой первоклассные офицеры.

Последовала пауза, в течение которой он продефилировал вдоль стены с огромными портретами Брежнева и Устинова. Последняя звезда Героя Советского Союза не уместилась на груди Леонида Ильича и наполовину повисла в воздухе. Лицо министра обороны, преданного соратника, согревается лучами света генсека, щеки приобрели пугающую красноту. Приказом об увеличении срока службы для лиц с высшим образованием он удачно подчеркнул свои демократические принципы и мое недоверие к людям с подобными лицами.

– Вы столкнетесь с большими нагрузками, – продолжал полковник размеренно и монотонно, как хронограф, – не все их выдерживают. В армии учат преодолевать себя. Поддержание высокого уровня боевой и политической подготовки невозможно без тренировок, без адаптации к экстремальным условиям.

Пристально посмотрел на меня, взвешивая продолжать или остановиться, видимо, что-то сдерживало его. Издалека ведя разговор к четко обозначенной теме, он прощупывал почву. Меня тревожил вопрос, что такое важное следует донести до рядового солдата, без году неделя в армии? Казалось, полковник заинтересовался чем-то находившимся вне кабинета, его спина молча наблюдала за мной, обратная же сторона выбрасывала в воздух слова, и они облачками повисали в разделявшем нас пространстве.

– Имеются данные, заслуживающие внимания. Так, например, информация о неуставных отношениях. Если вы столкнетесь с подобными явлениями, немедленно проинформируйте меня лично. – Он выплеснул свою мысль, посмотрел на мою реакцию и добавил как-то по-семейному: – Будут вопросы, заходите, не стесняйтесь.

Наши глаза встретились, информация прошла по видеоканалу. После завершения передачи, он переключился на другие дела. Прозвучала дежурная фраза, находящаяся за рамками его размышлений:

– Вы свободны, следуйте в расположение роты.

За все время я не проронил ни слова. В конце разговора сказал:

– Есть, – и вышел из кабинета.

6

Спустя полгода мы вернулись в Ленинград. Родители мыкались по съемным площадям. Моя жизнь обрела спокойный ритм при погружении в семейный уют бабушки Доры и дедушки Вани. Коммуналка, занимавшая первый этаж особняка на углу Литейного и Петра Лаврова, являла парадоксальную несовместимость венецианских окон, мраморных подоконников, лифта красного дерева – и убогой обстановки комнат и мест общего пользования. У нас в комнате стояли кровать, диван, круглый стол, комод, трюмо и китайская ширма, которая отделяла мое спальное место от крошечного телевизора с огромной линзой, «повышавшей качество изображения». Пытаясь перехитрить Дору, перед сном я тщательно устанавливал ширму, совмещая просветы между панелями с расположением телевизора, но сыскной опыт бабушки всегда приводил к провалу моих операций.

В довершение всего меня принялись откармливать. Выход, казалось, нашелся: круглый стол имел внутренние полости и оказался отличным складом для котлет. Но вскоре запах меня выдал, и умело направляемая бабушкой швабра неоднократно вошла в контакт с различными частями моего тела. Вошедший дедушка, будучи сотрудником НКВД, после недолгого увещевания меня и бабушки, достал револьвер, и сразу наступил мир. У него не было сына, а две дочери, одна из которых моя мама, не дали реализовать мужские чувства. Его любовь всегда была со мной.

В одной из комнат жила девочка, имени которой я уже не помню, но ее присутствие в моей памяти сохранилось как первое ощущение неизвестности на пути познания. Был банный день. В комнату вошел Иван Павлович. Дед и в старости отличался военной выправкой и приковывал женские взоры. Розовые щеки и сеточка, сдерживающая непослушные седые пряди, сигнализировали, что пришла моя очередь мыться.

Дрова мирно потрескивали, ванная комната исходила теплом и паром. Неожиданно дверь открылась. Почему она вошла? Зачем я предложил ей раздеться и разделся сам? Она стояла у двери, безмолвно шевеля губами, вспышки пламени отражались на ее теле и гасли, теплый воздух рвался вверх, раскачивая волосы. Медленно приближаясь, уткнулся лбом в дверь. Пространство, разделявшее нас, не смогло препятствовать тонким струйкам воздуха, разлетевшимся по всему телу. На фоне обжигающего жара печи, тепло, возникшее от прикосновения детских тел, было ласковым. Тревога и страх выбрались из глубин сознания и нависли карающим мечом над неосознанным стремлением к древу познания. Мы быстро оделись, и она также внезапно вышла, как и вошла. Откуда берется чувство страха, ощущение границ дозволенного? Неужели наказание Адама и Евы оказалось столь ужасно, что ощущение вины и раскаяния передается через тысячелетия?

Уровень информированности населения по вопросам сексуальной жизни соответствовал принципам железного занавеса. В одной комнате жили родители со своими детьми, у которых имелись уже свои дети. И в этих условиях исполнение супружеских обязанностей, видимо, должно было соответствовать духу выполнения планов пятилеток и семилеток строительства социализма как в отдельно взятой стране, так и в отдельно взятой семье.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное