Владимир Никитин.

Рассказы о фотографах и фотографиях



скачать книгу бесплатно

Фотография стала отправной точкой для углубленного решения образа главного героя картины. Художник придал Христу черты лица Герцена, отразил в нем раздумье писателя, душевную усталость, напряженную работу мысли, что соответствовало его трактовке личности Спасителя как человека, познавшего горечь разочарования. Документальная достоверность произведения и портретное сходство были столь сильными, что реакционная пресса усмотрела в картине Ге «торжество материализма и нигилизма», а цензура запретила ее воспроизводить.

В то самое время, когда Левицкий в Париже снимал своего знаменитого родственника, в Петербурге состоялось косвенное знакомство Дмитрия Ивановича Менделеева с деятельностью фотографа. Весенним днем 1861 года молодой ученый, оторвавшись от работы, которая почему-то не клеилась, заходит к своему приятелю и вместе они идут бродить по городу.

На Невском друзья остановились перед большой вывеской: «Светопись Левицкого». Популярность фотографа в Париже была столь велика, что отголоски его славы доходили до русской столицы, и поэтому нынешние владельцы ателье с целью привлечения клиентов сохранили и старую вывеску, и фирменные паспарту, что немало способствовало коммерческому успеху их предприятия.

Вечером Менделеев запишет в своем дневнике: «Пописал немного – и к Ильину. С ним отправились в ателье Левицкого, что содержит Кучаев, учитель физики. Снял карточку… Посмотрел на работу их – чудо просто, право, – милая и выгодная работа. Вот бы что завести»[8]8
  Научное наследство. Т. 2. М., АН СССР, 1951. С. 143.


[Закрыть]
. Снимок этот сохранился. Внизу на паспарту фирменный оттиск: «Светопись Левицкого», а на обороте рукой Дмитрия Ивановича надпись: «С-Петербург, апрель 1861 года».

Как известно, желание Дмитрия Ивановича «завести» фотографию не осуществилось, но интерес к ней он пронес через всю жизнь. Пройдет несколько лет, и ученый и фотограф встретятся. Их совместные усилия во многом будут способствовать делу развития отечественной светописи.

А пока Левицкий пленяет своим мастерством обитателей французской столицы. Один из первых русских фотографических журналов пишет о нем: «Владеющий ныне в Париже лучшим фотографическим заведением, вполне артистическим, завален и там работою. В этом заведении приготовляются ежедневно до 1500 карточек, и все же далеко не все заказы удовлетворяются»[9]9
  Фотограф. 1864. № 3–4.


[Закрыть]
. Ему, гостю из далекой России, присваивается титул придворного фотографа французского императора.

И тем не менее Левицкого тянет назад, на родину.

И вот 27 июля 1865 года петербургский обер-полицмейстер в рапорте министру внутренних дел пишет о том, что отставной коллежский секретарь Сергей Львович Левицкий обратился к нему с просьбой о дозволении открыть в Петербурге фотографическое заведение. «Полагая возможным удовлетворить просьбу Левицкого, – говорится в документе, – и учитывая, что Высочайшие Особы изволили уже изъявить желание быть в мастерской Левицкого, я имею честь представить ходатайство его на разрешение Вашего Высокопревосходительства»[10]10
  ЦГАЛИ, ф. 1286, оп. 52, д. 82, л. 104.


[Закрыть]
. Министр незамедлительно подписал разрешение. Еще бы, ведь сами «Высочайшие Особы изволили»! А карандашом на полях рапорта министр пишет: «Это уж не тот ли Левицкий, который был первым почти фотографом в С-Петербурге?»[11]11
  Там же.


[Закрыть]

В Петербурге, как и везде, у Левицкого много работы, забот, разных насущных дел. Но теперь его увлекает мысль о необходимости создания фотографической организации, которая объединила бы наиболее талантливых и знающих свое дело профессионалов и любителей. В 1878 году такая организация возникает в рамках Императорского русского технического общества (ИРТО). Огромную поддержку энтузиасты фотографии находят в лице Д. И. Менделеева, который одним из первых подписывает ходатайство в правление ИРТО. Между членами V отдела ИРТО (так стало называться новое объединение) и великим русским ученым устанавливаются тесные деловые и дружеские контакты. Дмитрий Иванович всячески поощряет увлечение фотографией старшего сына Владимира, который очень быстро достигает в этом деле заметных успехов. Ученый является экспертом ряда выставок, с ним консультируются, просят его отзыва, обсуждают важные проблемы. В очень тесных контактах с ученым находится и старейшина петербургских фотографов С. Л. Левицкий. По-видимому, именно по инициативе Д. И. Менделеева фотограф начинает эксперименты со съемкой при искусственном освещении.

В те годы считалось, что снимать можно только при дневном свете. Это резко сужало возможности фотографов. Петербургские мастера находились в еще более зависимом положении от капризов природы. Ноябрь, декабрь и половина января вообще считались непригодными для съемки. В осенне-зимние месяцы из-за частых дождей, пасмурной погоды рабочее время ограничивалось двумя-тремя часами, что, естественно, сказывалось и на материальной стороне дела. Отдельные опыты, проводимые за границей, не давали желаемых результатов.

И тем не менее ученый и фотограф продолжали искать пути решения этой проблемы. Зимой 1879 года Левицкий пишет Менделееву: «Милостивый государь, Дмитрий Иванович! Несмотря на полную готовность и самое искреннее желание исполнить трудовую задачу… я пришел к убеждению, что мы затеяли дело покамест невыполнимое – по крайней мере настолько, чтобы удовлетворить требованиям. Мы сделали целый ряд опытов – при освещении свечами Яблочкова на расстоянии с восьми аршин короткофокусным объективом, едва дающим полпластинки. Нужно держать от 75 до 120 секунд при сильном напряжении искр, и при этом отчетливо выходит только центр…»

Как видно из этого письма, далеко не все удавалось сразу, но опыты продолжались. Спустя некоторое время русский фотограф стал получать вполне приличные результаты. Затем последовали эксперименты со смешанным светом, и вскоре эксперты выставок вынуждены были признать, что снимки Левицкого, сделанные при искусственном освещении, ни в чем не уступают снимкам, выполненным при естественном, а в некоторых случаях и превосходят их. Так, отчитываясь о посещении Венской выставки, русский эксперт утверждал, что «применение электрического света в фотографии выставлено в совершенстве только С. Л. Левицким. Портреты Левицкого, – говорил он, – по эффекту и мягкости освещения превосходят даже лучшие снимки, выполненные при дневном свете»[12]12
  Фотограф. 1883. № 11.


[Закрыть]
.

Менделеев же обращался постоянно именно к Левицкому, когда нужно было получить консультацию по какому-либо специальному вопросу, касающемуся фототехники. Сохранился ряд документов, подтверждающих это. Так, в одном из писем фотограф дает оценку испытанного им по просьбе Дмитрия Ивановича объектива, купленного ученым во время поездки в Европу. Теперь становится понятным, почему именно к Сергею Львовичу обратился ученый, когда возникла необходимость сделать снимок членов ученого совета университета.

Как мы выяснили из записок Левицкого, работа по изготовлению фотографии проходила в начале 1884 года. Остается неясным, по какому же поводу собрались ученые, чтобы позировать фотографу. Дело в том, что в музее Ленинградского университета хранится большое количество различных снимков, но ни до, ни после не собиралось столь представительного общества. Правда, за пятнадцать лет до этого, в 1869 году, был сделан фотомонтаж, на котором было смонтировано несколько десятков фотопортретов ученых, но для этого был и соответствующий повод – праздновался 150-летний юбилей университета. В 80-х годах никаких знаменательных дат в жизни этого учебного заведения не было. Это время было отмечено студенческими волнениями, вызванными усилением реакции. Единственным крупным событием явилось принятие нового университетского устава, который во многом ограничивал права университета. Но вряд ли это могло послужить поводом для совместного фотографирования. Тем более что большинство из профессоров, в частности Д. И. Менделеев, относились к новому документу весьма отрицательно.

Таким образом, можно со всей определенностью говорить о том, что никаких официальных поводов для создания этого снимка не было. Но может быть, тут были какие-либо личные мотивы? И тогда я решил искать ответ на этот вопрос в биографии ученого.


Групповой портрет членов ученого совета Петербургского университета


Фрагмент группового портрета членов ученого совета Петербургского университета


1884 год – время очередного взлета научного гения Менделеева. Он уже известнейший в России ученый, к нему приковано внимание и мировой научной общественности. Это период, когда он приходит к переосмыслению роли науки в жизни общества. В его деятельности все активнее звучит тема гражданственности, в нем во весь голос заговорил ученый-патриот. Если до 80-х годов его интересы сводились к специальным вопросам химии, то сейчас он все больше задумывался о наиболее рациональном использовании природных богатств России. Именно к этому времени общая логика научного пути ученого привела Дмитрия Ивановича к крупным обобщениям экономического характера. Так, например, вступив в открытую полемику с известными промышленниками братьями Нобель по поводу географического расположения нефтеперегонных заводов, ученый на основании детального анализа и всесторонних подсчетов находит оптимальную систему их расположения от районов потребления. Соблюдение только этой его рекомендации позволяет снизить себестоимость керосина – основного продукта, получаемого тогда из нефти, – вдвое. В 1882 году он опубликовал книгу «Об условиях развития заводского дела в России», о которой впоследствии напишет: «Считаю, что с этого момента мое отношение к промышленности России получает другую определенность, сказавшуюся в 1890–1899 годах».

Меняется и характер личной жизни ученого. В новом браке с молодой художницей А. И. Поповой он более счастлив. Его университетская квартира становится центром, где собираются художники: Шишкин, Крамской, Куинджи и многие другие. Именно в эти годы его активно привлекают к деятельности фотографического отдела Русского технического общества. Дмитрий Иванович даже пытается создать на паевых началах специальное товарищество для тиражирования посредством фотографии и распространения среди населения произведений живописи, и в первую очередь картин передвижников, которых он всячески поддерживает.

Итак, жизнь ученого в этот период бьет ключом. Позади неудачи, сомнения, минуты растерянности. А они были. Так, в 1880 году кандидатура Менделеева была выдвинута на звание академика, но была провалена под нажимом реакционных сил как в самой академии, так и со стороны властей. Об исходе голосования вскоре стало широко известно. Русские ученые негодовали. Петербургская газета «Молва», описывая ситуацию, отмечала, что чем больше черных шаров получит ученый, тем выше признание его заслуг, «ибо, с одной стороны, перед нами Сеченов, Менделеев в качестве “униженных” и отвергнутых, а с другой… эта милая семейка разных шмидтов, шмандтов, шульцев и миллеров» в ролях столпов «первенствующего ученого учреждения в России». И все-таки это было обидно и несправедливо. Тогда же крайне обострились отношения Дмитрия Ивановича с властями из-за их бесцеремонного вмешательства в дела университета. А тут и разрыв с первой женой. Дело дошло до того, что ученый подает прошение об отставке. И неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не умнейший и добрейший ректор Андрей Николаевич Бекетов, дед Блока, с которым Дмитрий Иванович Менделеев был очень дружен. Это была близость не просто коллег, но единомышленников, людей, близких по душевным устремлениям, взглядам на жизнь. Бекетов уговаривает Дмитрия Ивановича забрать заявление и своей властью предоставляет ему длительный отпуск. И очень часто в трудные для себя дни ученый чувствовал поддержку этого замечательного человека.

В 1884 году истекал срок нахождения Бекетова на посту ректора. Так, может быть, именно по поводу этого события и сделана та фотография? Ведь все эти люди в самые трудные минуты всегда поддерживали Дмитрия Ивановича. Ведь это они, профессора Петербургского университета, узнав о провале Менделеева на выборах в академию, устроили публичный банкет в его честь. Коллеги избрали тогда Дмитрия Ивановича в почетные члены Московского, Харьковского, Киевского и других университетов, ряда научных обществ. Конечно же, память об этих славных днях, о коллегах, с которыми столько пройдено, и заставила ученого «подбить» своих братьев по университету на съемку.

А свою близость и тесные дружеские отношения с бывшим ректором, с чьей семьей впоследствии породнится дочь Дмитрия Ивановича, они продемонстрировали и тем, что на фотографии оказались рядом. В центре снимка за небольшим столиком – непременным атрибутом фотоателье тех лет – сидит А. Н. Бекетов, а сзади, облокотившись рукой на кресло, стоит Д. И. Менделеев. Похоже, что это предположение о дружеских отношениях выглядит вполне убедительно. А если учесть, что ученый был хорошо знаком с лучшим фотографом Петербурга, то осуществить свой замысел не представляло особой сложности.

И наконец, есть еще один аргумент, который говорит о том, что именно Д. И. Менделеев был инициатором создания этого «снимка на память». В записных книжках ученого есть упоминание о покупке редкой гравюры – группового портрета ученых мужей Англии начала XIX века, которая висела в его рабочем кабинете и очень ему нравилась. Достаточно даже беглого взгляда на нее, чтобы понять, что именно она явилась прототипом для фотографии Левицкого, который почти в точности повторил композицию гравюры, позаимствовал расположение фигур и даже пытался воссоздать позы некоторых персонажей.

Можно предположить, что Д. И. Менделеев пригласил к себе Левицкого и показал ему гравюру. Все остальное было делом техники. Увидев ее, Левицкий понял, что осуществить замысел Менделеева можно, только использовав комбинированную съемку. Существовавшая в ту пору техника не позволяла чисто фотографическим путем выполнить такую работу. Но Левицкий был опытным профессионалом, для которого не существовало невозможного, хотя задача, поставленная фотографу, была не из легких.

Снять большую группу людей на фоне сравнительно небольшого помещения не позволяла оптика. В то время еще не было достаточно широкоугольных объективов, а кроме того, подобная оптика при всех ее достоинствах обладает еще и существенным недостатком – вызывает значительные искажения, что неприемлемо при портретной съемке. Сложной была и задача по созданию равномерной освещенности всей картины. И тем не менее фотограф достиг цели, хотя и не совсем привычным для сегодняшнего дня способом.

Даже пристальное рассматривание этой большой (40?80 см) фотографии не дает оснований сомневаться в ее подлинности. И тем не менее это великолепно выполненная картина-коллаж, составленная из нескольких снимков. В этом нетрудно убедиться, прочтя записку Левицкого, в которой он, оговаривая условия съемки, раскрывает «технологию» ее изготовления. «Группа профессоров Университета из 45 человек, составленная из 3-х негативов по 15-ти или около лиц в одну группу, – пишет Левицкий, – 18-ти вершков длины и 91 1/2 вершка ширины при заказе экземпляров не менее числа снимавшихся лиц будет стоить… (Далее оговаривается финансовая сторона предприятия. – В. Н.) В эту сумму считается и снимок зала, который будет служить фоном».

Итак, как видно из записки, снимок должен был быть отпечатан с четырех негативов. Фотографу предстояло снять три отдельные группы, в каждой из которых портретируемых нужно было расположить в непринужденных позах, проследив за тем, чтобы они не повторялись и при составлении частей образовывали единую цельную картину, повторяющую композицию английской гравюры. Кроме того, нужно было совместить эту составленную из трех частей группу с фоном, постаравшись устранить неизбежно возникающие при раздельной съемке перспективные несоответствия.

Впоследствии окажется, что работа усложнилась и пришлось делать дополнительно еще несколько снимков, которые затем мастерски были смонтированы в один оригинальный позитив.

Уже зная замысел фотографа, я пристально разглядываю фотографию, нахожу границы предполагаемых групп, вижу некоторые несоответствия в масштабах, но стыков, следов склеек, ретуши или еще каких-то там дефектов разглядеть не могу. Коллаж выполнен мастерски, так что, не найди я записки фотографа, пребывать бы мне в неведении по поводу того, как сделан снимок.

Из записок Левицкого стало также ясно, почему возникли те несоответствия в масштабах нескольких фигур. Работа по изготовлению этой фотографии затянулась почти на два месяца. Вначале был сделан снимок зала, куда потом предстояло «усадить» группы профессоров. И хотя «технология» съемки была четко выверена и снимавшиеся точно в срок приезжали в ателье Левицкого, а именно там в одинаковых условиях были сняты три группы – отсюда и равномерное освещение, но нашлось несколько «недисциплинированных» человек, которые не успели сняться в срок.

А тем временем работа по изготовлению коллажа уже кипела, 27 февраля 1884 года Левицкий пишет Менделееву: «Как нарочно, вчера с раннего утра я занимался с художником окончательным расположением фигур и прилаживанием фона, теперь я вынужден переначать всю работу, потому что, говорят, прибывают еще 5 человек, что, откровенно говоря, нас крайне затрудняет… и может отозваться на всей группе, которая, вообще говоря, удалась превосходно».

Там же Левицкий предлагал свой вариант – снять «опоздавших» отдельной группой и скомпоновать с уже снявшимися. Но то ли из-за нехватки времени, то ли из-за боязни, что новая группа могла разрушить композицию гравюры-прототипа, пятеро профессоров были сняты отдельно и «поштучно» вмонтированы в общий снимок. Отсюда и некоторое несоответствие в масштабах – их головы вышли несколько крупнее остальных.

Ну и поделом им, пусть не опаздывают.

Певец Средней Азии

Дед мой был большим педантом, и поэтому между нами не было большой дружбы. Внешность его была весьма интересной – высокий, всегда подтянутый, несмотря на свои семьдесят лет, с идеально выбритой головой и аккуратно подстриженными усами, он всегда был подчеркнуто вежливым, чего требовал и от своих домочадцев. По утрам мы с братом обязаны были заходить к нему в комнату, чтобы сказать: «С добрым утром!» Постоянно куда-то опаздывая, я нередко забывал это делать. Комментируя очередной мой проступок, дед на чистейшем немецком языке произносил какую-нибудь нравоучительную пословицу или поговорку, которых знал невероятно много. Брат мой, более похожий на него характером, таким образом выучил немецкий язык. Я же запомнил всего одну из этих его сентенций, в переводе на русский язык она звучала примерно так: «Завтра, завтра, не сегодня – так лентяи говорят». И если раньше она была не более чем воспоминанием о детстве, то с годами до меня стал доходить смысл этого, в общем-то, не блещущего особой мудростью и изяществом немецкого изречения.

Вспомнил я все это в связи с тем, что из-за своей нерасторопности или из-за занятости какими-то более важными, как тогда казалось, делами так и не записал, как собирался, воспоминания известного ленинградского фоторепортера старшего поколения Александра Ивановича Бродского – отца поэта Иосифа Бродского.

Это был интеллигентный, тихий и одновременно очень активный человек. Многие годы, будучи уже больным и старым, он руководил факультетом общественных фотокорреспондентов при Ленинградском Доме журналиста. Иногда он приглашал и меня выступить перед его слушателями. Однажды после одной из таких встреч я проводил его домой. Расставаясь, он спросил о том, что я сейчас делаю. Я сказал, что только что отправил в редакцию статью о творчестве художника, ученого и фотографа Дудина, который, кстати, внешностью очень напоминал моего деда.

– Самуила Мартыновича? – удивленно спросил Бродский.

– Да, – ответил я.

– А я у него в университете учился. Он нам фотографию преподавал.

Вот тут-то настал черед удивляться мне. Несколько месяцев я по крупицам собирал материал о человеке, который еще в прошлом веке совершал первые экспедиционные поездки в Среднюю Азию, где составил уникальную вещевую коллекцию, ставшую основой среднеазиатского собрания Государственного музея этнографии народов СССР. Творческое наследие этого интереснейшего фотографа поистине бесценно: по его снимкам, сделанным на грани веков, ученые и сегодня продолжают изучать старый быт узбеков, туркменов, таджиков и представителей других национальностей. Об этом я читал в старых журналах, архивных документах, а тут рядом – человек, который его лично знал! Александр Иванович с радостью согласился рассказать мне о своем учителе. Мы договорились на завтра. Но на следующий день Бродский плохо себя чувствовал, потом я уехал в командировку, потом другие дела отодвигали мой визит к старому репортеру. А когда я наконец ему позвонил, мне ответили, что Александра Ивановича уже нет в живых.

С тех пор прошло несколько лет. Я узнал много нового о моем герое, но никогда уже не услышу того, что мог мне сообщить один из старейших ленинградских фоторепортеров. Поэтому в моем повествовании, возможно, будет отсутствовать личный момент, так как все, о чем я буду рассказывать, почерпнуто из разрозненных коротких заметок в научных журналах и из документов.

Я никогда не был в Средней Азии, но, если бы меня попросили о ней рассказать, я, наверное, многое смог бы поведать. Прочитанные в книгах истории нашли для меня зрительное воплощение в снимках Самуила Мартыновича Дудина, многие из которых стоят у меня перед глазами: узенькие улочки Самарканда, где ютятся лавки ремесленников, шумные восточные базары, великолепные мечети, павшие ниц верующие, уличные акробаты, конные соревнования, дервиши и гадальщики. Его бесчисленные фотографии – уникальная зрительная летопись быта Средней Азии на рубеже веков, но это не просто документальный этнографический материал. Многие из работ Дудина – истинные произведения художественной светописи. Если бы фотограф оставил нам после себя только одни эти снимки, то и тогда его вклад в науку и историю фотографии был бы заметен, но Дудин, кроме всего прочего, был ученым-этнографом, художником, путешественником, крупным специалистом по прикладному искусству.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21