Владимир Никитин.

Рассказы о фотографах и фотографиях



скачать книгу бесплатно

В разделе «Из записной книжки архивиста» сразу нахожу статью «К иконографии декабристов», которая оказывается небольшой заметкой некоего А. Сергеева. В ней идет речь об обнаруженном им в отчете Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии упоминании о деле отставного инженер-поручика Давиньона.

Шеф жандармов в своем отчете за 1845 год докладывал Николаю I: «Из переписки государственных преступников (декабристов и их родственников. – В. Н.) усмотрено было, что отставной инженер-поручик Давиньон, занимающийся снятием дагеротипных портретов, путешествовал по Сибири и там снимал портреты с государственных и политических преступников. Пересылавшиеся к родственникам портреты поселенцев Поджио, Панова и Волконского, также жены и детей последнего, остановлены в Третьем отделении».

Арестованный инженер-поручик Давиньон на следствии показал, что портретов он не распространял, а изготовлял их, не зная о запрете «снимать изображения с государственных преступников», что все сделанные им дагеротипы находятся на руках у лиц, которых он фотографировал. Но тем не менее жандармами был учинен обыск его вещей в Москве, где не оказалось ничего, кроме испорченной «дагеротипной дощечки» с портретом декабриста Панова, которая и была доставлена в Третье отделение.

Далее сообщалось, что местным властям было дано письменное указание о запрещении какой-либо съемки с осужденных лиц, а также было приказано изъять портреты и «дагеротипные принадлежности» у всех находящихся на поселении. Так вот, оказывается, на основании чего С. А. Морозов строил свое предположение о том, что все «дощечки» были уничтожены! Он и не подозревал, что некоторые из них могли сохраниться в архивных бумагах жандармского управления. Тем более что к тому времени (как потом оказалось) в архиве их уже не было!

Теперь все становилось на свои места. И был ясен путь дальнейших поисков. Нужно ехать в Москву, в Центральный архив Октябрьской революции, где хранятся документы Третьего отделения Тайной канцелярии. С трудом я дождался утра следующего дня и снова поехал в Пушкинский Дом, чтобы еще раз взглянуть на эти дагеротипы. Все во мне ликовало: я обнаружил редчайшие снимки, о которых никто не знает! И причем в Пушкинском Доме, там, где работает масса исследователей.

И вдруг хранительница фонда, которой я возвращал эти драгоценные снимки, говорит мне:

– Я все-таки вспомнила, где о них читала.

– О чем? – Я почувствовал, как от волнения у меня запершило в горле.

– Да о снимках декабристов. У Зильберштейна есть книжка о художнике Николае Бестужеве. Так вот там он упоминает об этом.

– Не может быть!

– Нет, я точно помню. Вот только жаль, что у нас нет этой книги.

Конечно же, не оказалось ее и в библиотеке Дома журналиста, куда я отправился. И только вечером в Публичке я получил эту книгу. Открываю алфавитный указатель. Ищу фамилию Давиньона. Есть…

Страница с такой-то по такую-то.

Итак, что же было на самом деле?

Ссыльный декабрист Иосиф Поджио, отбыв тюремное заключение в Шлиссельбургской крепости, в 1834 году был отправлен в Сибирь, где в селении Усть-Кудинское отбывал ссылку.

В августе 1845 года он отправил своим дочерям два дагеротипных портрета, но их перехватили, и оказались они в Третьем отделении. Такая же участь постигла посланные в Россию портреты Волконского, его жены и детей, а также портрет декабриста Панова. Так возникло дело «О художнике Давиньоне, который в бытность в Сибири снимал дагеротипные портреты с государственных преступников».

Зильберштейн, работая над книгой о художнике-декабристе Николае Бестужеве, обнаружил в Архиве Октябрьской революции документы, из которых следовало, что «дощечки» с портретами были обнаружены случайно при просмотре почты, а не по доносу, как писал С. А. Морозов. После чего начальник Третьего отделения Л. В. Дубельт приказал срочно начать расследование. Когда же появилась достаточная информация, он немедленно отправляет рапорт шефу жандармов графу А. Ф. Орлову, который в это время сопровождал Николая I в поездке по Европе. Орлов доложил о случившемся царю. Николай I велел «пресечь безобразия».

В Сибирь полетели приказы. В одном из них было сказано, что сосланные декабристы не только пересылали свои портреты родственникам, но, более того, некоторые из упомянутых переселенцев завели «собственные дагеротипы» и сами друг с друга снимают портреты.

Действительно, среди декабристов был велик интерес к совсем недавно дошедшему до них изобретению. Об этом мы можем судить из их писем. Так, еще в 1843 году декабрист А. П. Юшневский писал брату: «Ты обещал показать опыты светописи. Вероятно, ты прочитал уже где-нибудь известия о новых опытах над действием света профессора Мезер, деланных в присутствии Гумбольта и Энка. Подлинно дойдут скоро до того, что откроют средство удерживать изображение предмета, видимого в зеркале». Известно также, что Николай Бестужев и другие декабристы увлекались фотографией, хотя их опыты и не дошли до нас.


Декабрист И. В. Поджио


Декабрист Н. А. Панов


Декабрист С. Г. Волконский


Дети С. Г. Волконского


Вернемся, однако, к приказам. Орлов писал: «Государь император соизволил признать, что таковое невнимание к тому, что происходит между государственными преступниками, заслуживает строгого письменного замечания, высочайше повелел: воспретить поселенцам из государственных и политических преступников на будущее время снимать с себя портреты и отправлять оные к родственникам или к кому бы то ни было». Одновременно в приказе требовалось, чтобы местное начальство конфисковало у поселенцев из декабристов все их портреты, а также и «принадлежности дагеротипов, доставив означенные портреты в Третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии».

К тому времени многие из декабристов, сосланных в Сибирь, уже находились на государственной службе, занимая те или иные посты, и пользовались определенными привилегиями. Тем не менее на вопрос генерал-губернатора Западной Сибири князя П. Д. Горчакова, должно ли «помянутое высочайшее повеление» относиться и к данной категории поселенцев, шеф жандармов недвусмысленно ответил, что «было бы лучше, если бы и состоящие на службе в Сибири из государственных и политических преступников не снимали с себя портретов и не пересылали оных к своим родственникам для собственной их же пользы, дабы портретами своими они не обращали на себя неуместного внимания».

В то время, когда велась эта переписка, Давиньон уже вернулся в Москву, где и был арестован. В своих показаниях он всячески пытался преуменьшить количество сделанных им портретов, но есть все основания считать, что сделано их было достаточно много. Только к началу 1846 года фотограф был освобожден. Спасли его два обстоятельства. Первое – это несовершенство тогдашней техники фотографии. Ведь он, как мы знаем, изготовлял дагеротипы, то есть все снимки существовали в одном экземпляре и находились в руках портретируемых. Если бы к тому времени существовал более современный двухступенчатый фотографический процесс, то у него наверняка были бы обнаружены негативы и тогда уж ему было бы не отвертеться от педантичных чиновников Третьего отделения, обвинявших его в том, что снимал он ссыльных с целью распространения их портретов. А логика в их обвинении была. Ведь съемка эта проводилась в 1845 году, когда исполнялось двадцать лет со дня памятного события на Сенатской площади. Интерес к «сибирским изгнанникам» по-прежнему был велик, но еще более сильна была к ним царская немилость.

Вторым обстоятельством можно считать ту роль, которую в этом деле сыграла жена арестованного фотографа – Екатерина Давиньон, много хлопотавшая о его освобождении. В своем письме на имя графа Орлова она так убедительно доказывала отсутствие в действиях ее мужа «преступного умысла», что шеф жандармов вынужден был отступиться. Выпуская фотографа на волю, с него взяли подписку следующего содержания:

«1845 года декабря 31 дня я, нижеподписавшийся, даю сию подписку в том, что не имею у себя ни одного портрета, снятого мною в Сибири посредством дагеротипа, с некоторых государственных преступников, кроме подобного портрета с преступника Панова, который и представлен мною в Третье отделение, и если когда буду путешествовать, то обязуюсь, под строгою по законам ответственностью, не снимать портретов с упомянутых преступников.

Уволенный от службы

инженер-поручик

А. Давиньон».


Хочется думать, что новый, 1846 год фотограф встречал уже на воле.

На этом, собственно, и кончается история одного из первых петербургских фотографов. Более нигде и никогда не удалось мне обнаружить какого-либо упоминания о нем.

А в Сибири местные чиновники еще долго собирали портреты, сделанные Давиньоном, или расписки, подобные этой:

«1846 года января… дня, в присутствии Ялуторовского полицейского управления, мы, нижеподписавшиеся, проживающие в городе Ялуторовске, находящиеся под надзором полиции государственные и политические преступники, выслушав предписание господина, состоящего в должности Тобольского гражданского губернатора, от 8-го настоящего месяца за № 18, дали эту подписку в том, что обязываемся не иметь у себя дагеротипов и что в настоящее время таковых у себя не имеем. В том подписуемся:

Иван Пущин, Евгений Оболенский,

Иван Якушин, Василий Тазенгаузен,

Матвей Муравьев-Апостол».


Как видно, делу Давиньона придавалось очень большое значение. Это было свидетельством и того, что с самого своего появления фотография заявила о себе как о мощном средстве массовой информации, с которым уже нельзя было не считаться. Вот почему об этом, как одном из важнейших дел, и упоминалось в годовом «Отчете о действиях Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и корпуса жандармов за 1845 год», о котором писал в 1924 году журнал «Красный архив».

Снимков же в деле обнаружено не было. Они, как мы уже знаем, находятся в музее Пушкинского Дома, куда попали уже после революции, когда проходила реорганизация архивов.

Остается загадкой только одно: почему Сергей Александрович Морозов, зная о «деле Давиньона», не обратился в Центральный архив Октябрьской революции? Может быть, его смутила заметка в журнале «Красный архив», где с сомнением говорилось о вероятности того, что эти снимки сохранились до наших дней? Может быть, просто, как говорится, не дошли руки? Может быть, узнав, что в деле нет снимков, он утратил к нему интерес? Об этом нам мог бы поведать лишь сам Сергей Александрович, а его, увы, уже нет.

Снимок на память

Дмитрий Иванович Менделеев высоко ценил фотографию и сам любил фотографироваться. В его архиве сохранилось множество интересных альбомов, фотоколлекций, собранных им, различных снимков. Об одном из них и будет наш рассказ.

Находится он в Музее-архиве Д. И. Менделеева, в его рабочем кабинете, на том самом месте, где располагался и при жизни ученого. На большой, чуть ли не метровой длины, фотографии, окантованной в строгую раму из красного дерева, изображена группа представительных мужчин в темных официальных одеждах. Фотограф тщательно расположил снимавшихся, но сделал это так мастерски, что создается впечатление, будто люди эти лишь на мгновение прервали оживленный разговор, чтобы, как только кончится съемка, вновь вернуться к нему. В центре, во втором ряду, несколько картинно облокотившись на кресло, стоит сам Дмитрий Иванович. Снимок этот, хотя и напоминает многие многофигурные композиции тех лет, отличается от них мастерством исполнения, высокой изобразительной культурой фотографа. Кто же он, этот фотограф? Кого усадил перед своим аппаратом? И по какому поводу сделан этот снимок? Вот вопросы, которые я задавал себе, рассматривая его.

Ответ на один из этих вопросов отыскался довольно легко – в описании изобразительных материалов музея обнаружилась аннотация к снимку, сделанная дочерью ученого, Марией Дмитриевной Менделеевой, из которой становилось ясно, что фотограф запечатлел ученый совет Петербургского университета. Среди снимавшихся были биолог А. Н. Бекетов, физиолог И. М. Сеченов, минералог А. А. Иностранцев, физики О. Д. Хвольсон и Ф. Ф. Петрушевский, химик А. М. Бутлеров и многие другие русские ученые. Это открытие лишь сильнее заинтриговало меня: что же заставило всех этих людей сняться вместе, ведь ни до, ни после этого снимка подобной акции не предпринималось учеными университета. Заинтересовала меня и чисто техническая сторона дела – «технология» изготовления фотографии. Уж очень много было в ней непонятного: например, откуда падал свет на снимавшихся, если они сидели на фоне окон? Как удалось фотографу при той несовершенной технике включить в кадр столь много разных лиц? Неясно было и некоторое, незаметное для непосвященного несоответствие в масштабах фигур нескольких снимавшихся. Ну а кроме того, очень важно было определить автора снимка. Может быть, личность фотографа поможет прояснить ситуацию?

Подбирая материалы, рассказывающие о роли Д. И. Менделеева в развитии отечественной светописи, я натолкнулся на несколько писем, написанных ученому известным русским фотографом, пионером отечественной светописи Сергеем Львовичем Левицким. В одном из них шла речь о съемке по просьбе Д. И. Менделеева «группы профессоров университета». Там же оговаривался ряд деталей, из которых явно следовало, что автором снимка является именно С. Л. Левицкий.

Кто же такой Сергей Львович Левицкий и почему к нему обратились с просьбой сделать эту фотографию? Родился он в Москве в 1819 году. После окончания Московского университета поступил на службу в Министерство внутренних дел, но работа чиновника не привлекала его. В начале 40-х годов, как только в Россию дошли сведения об изобретении фотографии, Левицкий становится одним из ее поклонников. Этому весьма способствовало одно случайное обстоятельство. В 1843 году на Кавказ была отправлена правительственная комиссия для изучения состава и лечебных свойств минеральных вод. В составе экспедиции было много иностранцев. Левицкому, знавшему несколько языков, предложили принять в ней участие. Молодой чиновник, захватив свой фотоаппарат и несколько дюжин пластинок, посеребренных гальваническим способом, отправился на Кавказ.

В составе комиссии находился ученый Ю. Ф. Фрицше, которому предстояло делать анализы вод. Химик по образованию, он по заданию Российской академии наук в 1839 году был откомандирован в Европу для подробного изучения только что появившейся фотографии. Спустя некоторое время им был представлен обстоятельный доклад о возможностях нового изобретения, проиллюстрированный собственными гелиограммами. В лице Фрицше Левицкий нашел не только единомышленника, но и знающего учителя. Под его руководством, воспользовавшись отличным объективом, который Фрицше приобрел в Париже, Левицкий сделал несколько удачных снимков окрестностей Пятигорска, Кисловодска, гор Машук и Бештау. Судьба этих дагеротипов неясна. Известно только, что некоторые из них попали во Францию к известному парижскому оптику Шевалье, сделавшему объектив, которым пользовался начинающий фотограф.

Пейзажи русского путешественника восхитили Шевалье, и, кроме того, они были великолепной рекламой достоинств изготавливаемой им оптики. Два лучших дагеротипа он выставляет в своей витрине на Парижской выставке и совершенно неожиданно получает золотую медаль не за свои оптические приборы, а за… дагеротипы Левицкого. Это была, как считают историки, первая золотая медаль, полученная за фотоработы. Имя русского фотографа становится известным в Париже.

В 1844 году Левицкий уходит в отставку и отправляется в Европу с целью детально изучить премудрости фотографии. Вот что пишет об этом современник фотографа – русский художник, впоследствии ректор Академии художеств Федор Иванович Иордан: «Около этого времени (1845 г. – В. Н.) приехала в Рим молодая красивая парочка: С. Л. Левицкий со своей женой Анной Антоновной… Трудно было решить, которому из них отдать предпочтение. Красивый, молодой, бойкий Сергей Львович очаровал всех, а возле него кроткая и благородная жена его Анна Антоновна… С первых дней их приезда в Рим я сделался их приятелем и остался таковым до сего дня» (1880 г.). Далее Иордан пишет, что вскоре Левицкий переехал в Париж, который очень полюбил и где «усовершенствовался в фотографии, которою занимался еще в Риме»[1]1
  Записки ректора и профессора Императорской Академии художеств Федора Ивановича Иордана // Русская старина. 1891. Сентябрь. С. 544–545.


[Закрыть]
.

Именно в Риме Сергей Львович делает первый из дошедших до нас в репродукции дагеротипов, на котором ему удается запечатлеть Н. В. Гоголя в кругу русских художников, живших в ту пору в Риме. Впоследствии фотограф вспоминал: «В этой группе участвовали 16 или 17 человек; позировка была на открытой террасе в мастерской Перро, пластинка была держана 40 секунд… но, несмотря на долгую позу, центр группы вышел превосходно»[2]2
  Левицкий С. Л. Из воспоминаний старого фотографа // Фотографический ежегодник. СПб., 1892. С. 184.


[Закрыть]
.

Молодому фотографу очень хотелось сделать крупный портрет писателя, но тот категорически отказался сниматься. Однажды после обеда в доме графа Чернова-Кругликова Николай Васильевич сел в глубокое кресло и задремал. Хозяйка дома, большая почитательница его таланта, упросила Левицкого послать кого-нибудь за аппаратом. Аппарат привезли. Сергей Львович сделал снимок спящего Гоголя, но, по его признанию, «поза была невыигрышная». Гоголь, узнав об импровизированной съемке, «ужасно рассердился и настоятельно требовал, чтобы я стер пластинку, – пишет в своих воспоминаниях фотограф, – но ею завладела графиня, и я с тех пор даже не видел ее»[3]3
  Левицкий С. Л. Из воспоминаний старого фотографа. С. 184.


[Закрыть]
.

Покинув Рим, как мы уже знаем, Левицкий уезжает в Париж, где в Сорбонне посещает лекции по химии и физике, а также постоянно общается с известными парижскими фотографами. Встречи эти происходили практически ежедневно в мастерской уже упоминавшегося оптика Шевалье, куда регулярно захаживал и один из изобретателей фотографии – Дагер.

В Париж тянулись тогда все, кто интересовался фотографией. Здесь обменивались новостями, делились результатами опытов, обсуждали перспективы нового изобретения. У Левицкого была возможность увидеть все своими глазами, получить информацию из первоисточников. Дагеротипия к этому времени получила широкое развитие. Причем американские фотографы в ряде случаев опередили европейцев. В 1846 году в Париж приезжает из Нью-Йорка Уоррен Томпсон, который привозит свои работы большого формата. «Когда он показал мне коллекцию своих произведений, – пишет Левицкий, – я пришел решительно в неописуемый восторг – ничего подобного я не видел ни в Париже, ни в Вене, ни в Италии: это были не дагеротипы, а положительно художественные произведения»[4]4
  Там же. С. 186.


[Закрыть]
. Словом, Париж был великолепной школой для русского фотографа.

Возвратившись в Россию, Левицкий в начале 50-х годов открывает неподалеку от Казанского собора свое ателье, которое становится одним из лучших в русской столице. Высокообразованный специалист, человек большой культуры, неутомимый труженик, он быстро становится самым популярным портретистом Петербурга. К нему тянутся писатели, художники, представители творческой интеллигенции.

Здесь в 1856 году он делает один из наиболее известных своих снимков – групповой портрет русских писателей, авторов «Современника»: И. А. Гончарова, И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, Д. В. Григоровича, А. В. Дружинина, А. Н. Островского. В этой группе совершенно случайно не оказалось двух человек – Н. А. Некрасова и М. Е. Салтыкова-Щедрина. Спустя четверть века упомянутый снимок с пространными комментариями будет опубликован на страницах журнала «Русская старина», где, кстати, описываются обстоятельства его создания. Это было время, когда по всей России пронеслась новая волна свободомыслия, когда придавленная гнетом цензуры русская литература все активнее заявляла о себе как мощная сила, способная поднимать дух народа. Люди объединялись в кружки, и это чувство единения выражалось в том числе и в стремлении сняться вместе, подарить друг другу снимки с дарственной надписью. «Даровитейший фотограф С. Л. Левицкий, двоюродный брат одного из талантливых отечественных писателей (А. И. Герцена. – В. Н.), – пишет журнал, – и добрый приятель едва ли не всего Олимпа русской литературы, радушно предлагал свое искусство для воспроизведения портретов собравшихся в Петербурге писателей»[5]5
  Русская старина. 1880. № 4. С. 871.


[Закрыть]
.

Но Левицкий недолго оставался в Петербурге. В 1858 году американский фотограф У. Томпсон, чьи работы когда-то поразили Левицкого, пригласил Сергея Львовича возглавить его парижское ателье. Предприимчивый американец владел несколькими фотографиями в разных городах Америки, но не хотел отказываться от очень престижного и доходного парижского заведения. Для этого ему нужен был опытный и известный специалист – таковым он считал только С. Л. Левицкого. Сергей Львович принимает предложение и уезжает в Париж. Но довольно скоро он покидает заведение Томпсона и открывает собственную фотографию. Именно в Париже Левицкий делает серию портретов своего двоюродного брата, и среди них превосходный снимок, где Герцен запечатлен сидящим в кресле.

Эта хорошо известная фотография очень нравилась опальному писателю. Он отмечал: «Главное событие в Париже – замирение с Левицким, вследствие чего – превосходный портрет»[6]6
  Герцен А. И. Полн. собр. соч. и писем. Т. XI. 1919. С. 170.


[Закрыть]
. Левицкому удалось не просто заснять А. И. Герцена в естественной, характерной для него позе, но и передать суть этого человека – мыслителя и гражданина. Фотография послужила основой художнику Н. Н. Ге, который в своей картине «Тайная вечеря» изобразил Христа, погруженного в думу, скопировав позу Герцена. Художник вспоминал впоследствии: «Я мечтал ехать в Лондон… чтобы написать его (Герцена. – В. Н.) портрет. С одним знакомым приятелем мы послали ему наши приветствия, и он ответил, прислав нам свой большой портрет работы Левицкого»[7]7
  Николай Николаевич Ге, его жизнь, произведения и переписка / сост. В. Стасов. М., 1904. С. 120.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21