Владимир Морозов.

Посолонь или Мой опыт месяцеслова



скачать книгу бесплатно

Следующий приметный день – 12 марта. По святцам это день преподобного Прокопия Декаполита исповедника. В народных численниках – Прокоп Перезимник или Дорогорушитель. Пришёл Прокоп – разрыл сугроб, – говорили в селениях. В Прокопьев день нельзя было выезжать из дому, не приложив ухо к земле. Следовало сначала убедиться: надёжна ли снеговая дорога. И только после этого справлять хозяйские заботы. Примечают Месяцесловы: снег скоро тает, и вода бежит дружно – к мокрому лету, урожаю, – яровые сей рано. Если ранней весной молния без грома – жди лето сухое. И ещё, в русских говорах слово прокоп означает собой прокопанные ров или канаву. С Прокопа начинали мужички в деревнях прокапывать вдоль избяных стен канавы, чтоб не попадала дикая вода в подполье, не мочила овощных припасов.

13 марта – день преподобного Василия исповедника. В народе – Василий Капельник, Дроворуб. На батюшку Василия зима плачет. С крыш капает, а за нос цапает. Тоже приметная дата: на Василия солнце в кругах – к урожаю; если Васильев день со снегом – лето жди мокрое. Смотрели и стенки потаечных кругов вокруг древесных стволов. Стенки круты – весну следует ждать спорую, пологие – холода затянутся. Наблюдали и за сосульками – длинные сосульки – долгий будет и лён. А если Василий с дождём – лету быть доброму.

Всё утро бился я над непокорной фразой, да без толку. За это время солнце, заглянув в окно через левый верхний угол, прогулялось по жёлтым половицам и прочно угнездилось на столешнице письменного стола. Натруженные глаза скоро устали от яркой поверхности листов бумаги, и я оставил работу. Свободное место тут же заняла кошка. Она улеглась прямо на писанину, подставив горячему солнцу свой широкий живот. Кошка должна была скоро принести потомство. Котята уже давали о себе знать, барахтаясь в тёплом материнском нутре. На кошкином животе от этого, в самых неожиданных местах, вздувались вдруг и опадали желваки. При каждом особо сильном толчке кошка дёргала шкурой, встряхивая пёструю шерсть, и в воздух поднимались мелкие пылинки. Солнечные лучи оцвечивали их, и со стороны казалось, будто над животным кружат роем и мерцают золотые искорки.

Решив дать отдых глазам и мыслям, я оделся и вышел из квартиры. Открыл дверь подъезда и чуть не отпрянул. И, хоть назад и не качнулся, но глаза зажмурил. Так резко белы, светились на дворе сугробы. Солнце, оказывается, если в квартире только гуляло, то уж на улице, резвилось вовсю. Но вместе с солнце гулял и северный ветер. Порывистый и резкий, он наотмашь хлестанул меня по щеке, ознобливо цапнул за ухо и, отпрыгнув, принялся перебирать ветвями дворовых тополей.

Я обошёл дом с угла и прислонился к стене. Сюда сиверко не задувал, и на пригреве можно было даже снять шапку. С крыши дома тарабанила капель, и, похоже, уже не первый час. В плотном, убитом подошвами сапог снегу тротуара, образовалась глубокая лужа.

Капли падали на поверхность воды, вздувая её крутыми буграми. Казалось, что в глубине лужи взрывает кто-то малыми порциями раз за разом динамитные заряды.

Капель была такой частой, что капля била каплю. Не успевал опасть бугор от первой, как в это же место ударяла следующая, кроша воду тонкой пылью. Солнечные лучи купались в этом туманном облачке над лужей и плавились радугой. Правда, очень маленькой и всего из двух цветов. Красного и жёлтого.

Вокруг лужи прогуливались голуби. Две подтянутые голубки топтались у края открытой воды и тонкими носами перебирали капли радуги. Запрокинув головы, они глотали снежницу, и мне хорошо было видно, как волнуются их нежные горлышки, пропуская влагу. Ещё один голубь, самец, выводил вокруг голубок и лужи неправильные круги. С похотливо раздутым зобом и встопорщенными перьями, он казался вдвое крупнее и значительнее подружек.

Чуть в стороне подпрыгивал на снегу воробей. Маленький и серый, он, мышкой шнырял вдоль стены, то бочком подскакивая к голубиному счастью, то, отпархивая обратно. Не знаю уж, чего он там мыслил своей головёнкой, но голуби у воды его явно занимали.

Ещё ближе ко мне, на оконном карнизе, лежал рыжий соседский кот. Он блаженно щурился на яркое солнце и редко подрагивал хвостом. На первый взгляд казалось, что кота ничего не интересует, кроме его собственной персоны. Но только на первый и самый беглый. Хвост выдавал котяру полностью. А присмотревшись, можно было уловить в ленивом показном прищуре и острый охотничий блеск. Так что кого-кого, а меня коту провести не удалось. Сам такой же.

Какое-то время так и тянулось. Голубки купались в радужном облаке, голубь очаровывал их страстными кругами. Воробей заинтриговано подскакивал вплотную, чтобы тут же отпрыгнуть. Кот с высоты карниза надзирал птиц, едва заметно переводя взгляд с голубей на воробья и обратно. Я стоял, прислонившись к нагретым солнцем кирпичам стены и, наблюдая за всеми ними разом, пытался умом справиться с утренней работой.

Пробежали с воплями мальчишки из школы, спугнули голубей. Не успел стихнуть шум их крыльев, как воробей был уже на урезе воды. Туда-сюда вертит головой, блестит хитрыми бусинками глазёнок. Как видно, пытается понять суть и причину голубиного времяпрепровождения.

Качнул из-за угла холодный северный ветер, свистнул в голое ухо, словно холодной мокрой тканью мазнул по щеке. Мотнулась капельная струя с крыши. Простучала по тротуару, будто очередь из крупнокалиберного пулемета.

Зацепило воробья каплями-пулями. Сразу две ударили: одна за другой. Первая по спине, а вторая клюнула прямо в темечко.

Подкосились воробьёвы ножки, бусинки глаз закатились бельмами. Ткнулся он, бедненький, носом в снег и забил, затрепетал распавшимися крылышками.

Кот будто знал, что именно так и должно было случиться. Вихрем метнулся с карниза, куда и дрёма девалась.

Тут бы и конец малой птахе, да я успел вовремя. Подхватил рукой пригоршню талого снега, сжал комом и послал вослед рыжему. Снежок уцепил негодяя в последнем прыжке. Кот утробно мякнул, перевернулся вверх лапами и так, спиной вверх, и чебурахнулся в лужу. В фейерверке брызг выметнулся он из воды и высверком рыжей молнии взлетел на верхушку тополя.

Тем временем очнулся и воробей. Приподнял голову, встряхнулся, подпрыгнул и упорхнул за угол.

Я вернулся за стол, но до самого вечера через открытую форточку доносилось с тополя обиженное кошачье мерявканье.

Старинные месяцесловы советуют в этот день при наличии капели с крыш собираться на охоту за зайцами. Да вот заковыка: охота-то закрыта еще февралём. Охота в марте – браконьерство-с. Со всеми вытекающими последствиями. На милой Вятке называли Васильев день – Василий Каплин и верили: если на Василия капает с застрехи, а на Евдокию (14 марта) приплющит (приморозит, то есть), значит, весна будет долгой; на Василия хороший день и капель звонка – накачается в этот год много мёда.

День бесстрашной исповедницы христианской веры преподобномученицы Евдокии 14 марта, значится в народных календарях как Авдотья Плющиха, она же Свистунья, а так же Евдоха Подмочи подол. День встречи красной весны. 1 февраля 1918 года, декретом молодого правительства Россия была переведена с юлианского календаря на григорианский. Говоря современным языком – со старого стиля на новый. С вечера заснули люди 31 января, а проснулись утром уже 14 февраля. Тринадцать дней улетели, словно дымок паровозной трубы. Да только природа декретам неподвластна. Весна как приходила на Евдокию, так и приходит. Тоже приметный день по всем Месяцесловам: Евдокия красна, и весна красна; какова Евдокия, таково и лето; откуда ветер на Евдокию, оттуда и всё лето; тёплый ветер – лето мокрое, северит – холодное; когда на Евдокию холодно – скот кормить заготовленными на зиму кормами лишние две недели; у Евдокии вода – у Егорья (6 мая) трава; если грач прилетел до Евдокии, – снег рано сойдёт, но лету быть мокрому.

В этот день скидывали с крыши снег, а дети начинали кликать весну. С Евдокии запевали веснянки; в них обращались к птицам «закрыть зиму холодную, и открыть, отпереть лето тёплое». Пораньше, пока солнце не встало, девицы на выданье собирались на реках у прорубей водить хороводы – «весну гукать». Ведь по старому стилю – это 1 марта – Новый год Древней Руси. Евдокия весну снаряжает. В старину народ именовал Евдокию Весновкой, так как верил, будто эта святая заведовала у Бога весной. У Весновки, якобы, хранились ключи от весенних вод, которыми она отмыкала весну и замыкала зиму: захочет – рано пустит воду, не захочет или прогневается – задержит, а то и морозы напустит. Оттого в добрые старые времена крестьяне боялись святой Евдокии и 1 марта никогда не работали. Пекли обрядовое печенье – «жаворонки». Раскатывая песочное тесто, заранее загадывали, кому какое печенье достанется. Если пропёкся тестяной кружочек – быть домочадцу здоровому и красивому, если пригорел, либо треснул – пережить ему весной кручину. Авдотьин день считался началом очередного крестьянского хозяйственного года. Пришли Евдокеи – мужику затеи: соху точить, борону чинить. В Авдотьин день почитали снежницу – талую водицу. Приносили чистый снег, растапливали и мыли «живой» водой больных, протирали стены дома, давали пить домашним животным, птице.

Ныне открыли учёные люди, что вода из под крана содержит тяжёлый водород. У обычного атома водорода ядро состоит из одного протона, а у тяжёлого – ещё и из нейрона, который называется дейтерием. Соединившись с кислородом, дейтерий образует молекулу тяжёлой воды Д2О. Выяснено, что в воде, полученной в результате таяния снега, содержание тяжёлой воды меньше на 20-25%, чем в обычной. Последствия применения талой воды широко известны, потому и не считаю необходимым о них напоминать. В чём же секрет действия снеговой талой воды? В геронтологии есть гипотеза, что старение клеток организма происходит в результате накопления в них атомов тяжёлого водорода. Вот и получается, что даже частичная замена молекул Д2О на Н2О ведёт к омоложению.

15 марта поминают православные священномученика Федота. В народе – Федот Ветронос, Свистун. Свистун-ветронос, везде суёт нос, задирает курам хвост. Как правило, этот день бывает тёплым. Однако случался и морозец, отсюда и пословица: «Федот, да не тот». Примечали в Месяцесловах добрые люди: на Федота мороз – все корма снесёшь; на Федота метель – тоже долго травы не будет. А на Вятке Федот слыл Пометальником, считалось – если в этот день падера, снег, весна будет затяжной, и коровы весь корм повычистят на поветях.

16 марта – день мученика Евтропия. В народе – Евтропий Снег топит. В деревнях бабушки продолжали собирать на пригретых пригорках талый снег и отпаивали снежницей болящих.

17 мартаГерасим Грачевник. Во всех без исключения Месяцесловах этот день отмечен как срок возвращения грачей с тёплого юга. Наблюдал за возвращением этих пернатых вестников весны и я в нашем родном Кирове, и что бы вы думали? Точно так и есть. Именно 17 марта и встречал на улицах города первых грачей. И фенолог Шернин, упомянутый мною ранее, называет ту же самую дату. Грач на горе – весна на дворе. Примечают в народе: когда грачи прямо на гнездо летят – предстоит дружная весна, а если в стаи собираются да беспрестанно галдят – тепло ещё подождёт; коли грач прилетел, через месяц снег сойдёт; увидал грача – весну встречай; если грачи сели на гнёзда, то через три недели можно выходить на сев. У хлебосольного русского человека к этой птице отношение тёплое, почти родственное. И грач отвечает рядом живущему хозяину особой привязанностью – чистосердечной и неразрывной. Даром ли ежегодно возвращаются милые птицы на одни и те же тополя. В день Герасима Грачевника пекли из кислого ржаного теста «грачиков». Количество этих весенних обрядовых печенюшек соответствовало количеству членов семьи. В каждую птичку запекали по небольшому предмету и потом по нему гадали. Найдённая копейка предвещала деньги, таракан – сплетни, пуговица – отправку в армию, луковица – горе.

На Грачевника заговорами выживали кикимору. Клали под шесток клок медвежьей шерсти и читали заговор. Примерно такой: «Ох, ты гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее, не то задерут тебя калёными прутьями, сожгут огнем-полымём и чёрной смолой зальют». Это слова из текста, не то что писаного рукой, но и растиражированого в типографии. То есть, силы в нём, в том заговоре, нет и ногтевого срезка. Известное дело – силён лишь тот заговор, что потаён. А ведь беда, коль заведётся в квартире кикимора. Не то, чтобы хлопотно, хотя, конечно, и не без того, а неуютно как-то и в некоторой степени даже неприлично. Да и на самом-то деле, по собственным половицам ходишь незваным гостем. О расходах ли тут думать, когда одна мысль свербит денно и нощно, – как извести тошную напасть.

Легче всего сладить с этой нечистью в день Герасима Грачевника. В это время прилетают на Святую Русь грачи издалека. Гонит птиц из сытных тёплых мест в холодный заснеженный край смутное беспокойство – неодолимая тяга к отчему порогу. Прилетают птицы на родное гнездовье и успокаиваются. Оправляют перо, отряхивают утруженные дальней дорогой крылья.

Стекает с тугого пера, покидает грачей томление, что гнало их в нелёгкий путь. Влажным паром талой снежницы растворяется та томная сила в прозрачном воздухе. Будоражит запах неведомой и необъяснимой силы. Проникает в кровь и тревожит душу непонятным волнением и тоской, гонит прочь с насиженного места. Волнуемый вешним духом, от легкого толчка срывается и человек, оставив и нажитый скарб, и груз прожитых лет. Налегке уходит прочь в поисках неизведанного ли, глубинных ли корней рода своего.

Будоражит наносное томление и кикимору. Мечется она по жилью, будто хочет чего-то, а кого – не ведает. Тут, главное, не упустить момента, вовремя пригласить бывалого, знающего человека. Бывалый человек приходит, как правило, ещё с вечера и долго сидит и пьёт чай с вареньем и сушками. Нет сушек, значит с пряниками либо сухарями. Или белый хлеб намажет сливочным маслом. Умело пьёт, со вкусом и знанием дела. Потому и бывалый, потому и знающий. Пьёт чай, прихлёбывает, а сам из-под бровей глазами так и стреляет. В один угол, в другой, под стол, на дверь ванной комнаты. Бросит в угол тёмный сумрачный взгляд, пошевелит губами, будто прошепчет чего-то про себя, и словно тень метнётся из того угла. Взвизгнет поросёнком, мерявкнет дурной кошкой. Вроде как бы и светлее станет в углу.

Ровно в полночь поднимется бывалец, достанет из дорожного порт-феля большую пузатую бутыль зелёного стекла и берёзовый банный веник. Сбрызнет веник чем-то густо-красным, почти коричневым, и пойдёт хлестать по стенам гибкими ветками. Станет выметать из углов да из-под мебели смутные бегучие призраки, клочья серой паутины и пучки чьих-то длинных седых волос.

Завизжит кикимора, заблажит ночным мартовским котом, примется метаться по стенам шалой тенью нетопыря. А знаток-чародеец поставит свою зелёную бутыль на пол посреди коридора и знай, метёт себе веником, знай, шевелит губами. Пришёптывает что-то, творит заклятия, а что шепчет, какие-такие чары наводит, не чутко за шумом и визгом. Единственно, что и можно разобрать, так разве лишь слово: «Изыди» – тонкое и явное как змеиное злое сычение.

Слово это, будто острый шип древесной колючки, вонзается в сумрачные углы, колет рукастый призрак, гонит его, не даёт покоя.

Вдруг разом прекратятся визг и вой, и заклубится внутренность бутыли серым мутным туманом. Бросит бывалый человек веник, подхватит бутылку, заткнёт пробкой. Прошепчет что-то тайное над тонким горлышком – как сургучом запечатает. Снова сядет чай пить, прикусывать сушками-баранками или сдобными сухариками. Опять примется шарить смурным взглядом по углам. Тихо в доме. Спокойно в углах: и под мойкой, и в ванной. Допьёт бывалец чай, скажет добрые слова благословления и уйдёт. Бутыль с кикиморой, ясное дело, с собой захватит. Настанут в квартире мир и покой.

Можно, конечно, и без бывальца-знахаря обойтись. Привести медведя в дом, где поселилась эта нечисть, и вся недолга. У кикиморы вся-то головёнка не больше напёрстка, да и на той рот до ушей. Для мозгов места совсем не остаётся. Углядит, бестолковая, медведя, примет его за чужую кошку. Сдуру бросится на лохматого в драку. Да медведь, это вам не котёнок. С ним, с медведем-то, шутки плохи. Так бока наломает, что век помнить будешь, коль останешься жив и в крепкой памяти. Никому спасения не будет: будь ты человек, собака иль нечистый дух.

Улепетнёт кикимора во все лопатки не только из квартиры, но и всего негостеприимного дома, а медведь долго ещё будет кружить в ярости между стен, давя когтистой лапой каждый нечаянный промельк тени. Чего доброго, и хозяевам перепадёт нечаянно. А уж утварь всю непременно сокрушит-переломает, пока успокоится. И с той стороны убыток, и с этой. Всё едино: что на знахаря тратиться, что после медведя ремонт заводить.

Иной стерпится и плюнет: живи рядом нечисть беззаконная. А чтоб попугайчика или кенаря не трогала, повесит под птичьей клеткой камень с дыркой. Дырку в том камне руками не делают, сверлом не сверлят. Она сама рождается вместе с камнем. Встречаются, хоть и редко, такие дырявые голыши в полях и называются куриными богами. Этот камень и есть лучшее средство против злой кикиморы. Не знаю уж, боится она того камня или так сильно уважает, но птичку не трогает. Да и вообще потише себя ведёт. Не так бесчинствует.

18 марта поминается святцами мученик Конон Исаврийский. В народе – Конон Огородник, Конан Градарь. Примечают Месяцесловы: если на Конона вёдро – летом града не будет. По воле святого Конона, по народному поверью идут дождь и град. В этот день не следует брать в руки ни вилы, ни грабли, иначе летом хлеб будет побит градом. А вот семена «живой» снежницей замачивали, ладили парники, с приговорами копали снег в огороде – Конон на огород позвал. В Церковно-народном месяцеслове на Руси Ивана Плакидыча Калинского так и подчёркнуто: «Даже в день Конона Градаря была бы и зима, начинай пахать огород, и ты только почни в этот день, непременно огород будет добр и овощу будет много».

22 марта вспоминают православные люди сорок мучеников Севастийских, в Севастийском озере мучившихся. В народе – Сорок мучеников. Сороки. Жаворонки. Весеннее равноденствие. Вторая встреча весны. Зима кончается, весна начинается. Отмечают Месяцесловы: с Сорока мучеников – сорок утренников (до Зосимы Пчельника 30 апреля); если утренники с этого дня продолжаются постоянно – лето будет тёплое; какова погода в этот день, такова ещё сорок дней; во что Сороки, в то и Петровки (12 июля); если на Сорок Сороков солнце в кругах, то урожай летом будет отменный. Чтобы задобрить Дедушку Мороза, выпекали 40 хлебных шариков и в течение 40 дней каждое утро по одному кидали их за окно, таким образом, принося жертву Морозу и задабривая его. В этот день пекли из теста жаворонков, обмазывали их мёдом и окликали весну песнями-закличками, где зима уезжает на санях, а лето приплывает на лодке по разливам. В Сороки женщины не работали. На северной нашей Вятке жаворонка в это время очень редкий год услышишь. Весна здесь в эти дни по зайцам знатка.

Сравнялся день с ночью, и зайцы на радостях умишком тронулись. Белый день на дворе, а им как будто никакого указа нет. Меж ивовых кустов скачут, играют в пятнашки-догонялки. Туда-сюда шастают, пересекают путь-дорогу. Известное дело: перебежит заяц человеку дорогу, – можно дальше и вовсе не ходить. Не то что, там, удачи или успеха в задуманном деле, – совсем пути не будет. Ладно бы я в лес так просто шёл, прогуляться, проветриться, а то ведь по делу направляюсь. Развешивать по деревьям разные птичьи домишки – скворечники да синичники. Куда тут без пути да удачи.

Ну да и я не лыком шит, знаю против них, ушканов ушлых, отворотное слово. Едва мелькнёт впереди через тропинку куцый хвост, как я тут же ему вослед и гаркаю:

– Тебе, косой, пень да колода, а мне путь да дорога!

Заворачиваю обратно свою удачу, не даю ей угнать по свежему пахучему следу. А то ведь заплутает её хитрый зверёк, истреплет о частые гребни еловых сучьев, утопит в глубоких сугробах. Она мне и самому нужна, удача-то. Чтоб гнездились в моих птичьих домиках разные мухоловки и горихвостки. Чтоб пели они песни и вываживали потомство.

Видно оговорил я зайцев. А, может, и сами они прониклись важностью моего дела. Не стали перебегать тропу. Рядом по поляне прыгают. По чистому месту меж редких кустов скачут, играют в пятнашки-догонялки. Лапами друг дружку по спинам лупят, словно договариваются – кому водить. Зайцы прыгают, я на них поглядываю, а сам делаю своё дело. Развешиваю по деревьям птичьи домушки. За работой и не заметил, как отстали, остались сзади; и зайцы, и поляна.

Вскорости закончил я своё занятие, все домики распределил по своим местам. Пошёл обратно, а от зайцев на поляне одни следы остались. Видно договорились ушастые кому вперёд водить и ускакали. Следы от заячьих лап широкие, ладонью едва прикроешь. От меня, правда, след куда шире, да только чуть ступлю мимо натоптанного, так сразу по колено, а то и глубже проваливаюсь.

А зайцам хоть бы что. Будто по полу бегали.

Иду я по тропочке, следы разглядываю, вспоминаю лопоухих. Как они в пятнашки-догонялки играли.

«Скоро, – думаю, – появится у зайцев потомство – маленькие зайчатки».

Только возмечтал, а зайчонки-то – вот они!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное