Владимир Лорченков.

Таун Даун



скачать книгу бесплатно


Я устал выдумывать причины. Сказал Диме, что наверняка белолицый хорек, пятилетнюю дочь которого он поливает помоями при родителях, что-то заподозрил и плюнул в кофе Димы. Или отлил. Скорее, даже, отлил. Слюна расходится пузырьками, а моча в черном кофе не видна. Дима тревожится, пытается убедить меня и себя, что мне померещилось. Отставляет недопитый кофе в сторонку, и мы выносим из квартиры обеденный стол, несколько мешков кошачьего корма, фотографии, два больших зеркала, обмотанных одеялами, и еще один шкаф. Внизу, у подъезда, делаем перерыв. Работать предстоит до ночи – только на то, чтобы опустошить квартиру, ушло шесть часов, а ведь впереди еще второй адрес… А ведь поднимать куда тяжелее, чем спускать… Кстати, он, Дима, с удовольствием бы спустил малолетке на голову. Нет, речь не о сексе или возбуждении… Просто в знак протеста, возмущения. Почему на нее, – спрашивает он у меня. На мамашу бы у него не встал. Ты видел этого тюленя, эту моржиху? И такие в Квебеке почти все бабы. Даже те, что не эмигрантки. Местные идиотки не следят ни за собой, ни за домом. Их можно трахать только от 12 до 16 лет, пока они еще в форме. Потом стандартная «квачка»[14]14
  «Квак» на жаргоне русскоязычных иммигрантов Квебека – местный житель, франкоканадец (прим. авт.).


[Закрыть]
расползается, как пятно жира по салфетке в «Макдоналдсе». Часто тут можно встретить тушу килограммов в триста, которую сопровождает молодой, подтянутый парень. А все почему? Дефицит манды! В Канаде холодно, поэтому люди едут сюда с неохотой. Правительство заманивает эмигрантов, врет им, обещает кисельные берега… Можно подумать, в Сен-Лоране молоко течет! Ну люди по приезде и разочаровываются. Многие уезжают. Баб мало. Местный мужик и идет на всякие унижения, лишь бы хотя бы малюсенький кусочек мохнатки получить. Или подаются в гомосеки, но это разговор отдельный, подробный… Или живут с толстухами, грязнулями. Волосы – не чесаны, штаны – спортивные. Макияж местные бабы кладут на рожу два раза в жизни: на свадьбу и похороны. Они под конец жизни такие толстые, что их гроб, наверное, и десять грузчиков поднять не смогут… Кстати, как ты там, за комодом? – интересуется он. Поднять сможешь? Присел? Достаточно глубоко? Да нет, надо не так, а так, чтобы ягодицы в пол уперлись. Чтоб, если бы на паркете хер рос, под самое сердце вошел. И ляжки параллельно полу. Глубокий, значит, присед, чтобы колени не сломались, когда вставать будешь. И страп, страп – ну ремень этот черный, – покороче, чтобы грудь прямо в шкаф упиралась. Иначе станет болтаться внизу и можно поломать голень. Тяни левый конец на себя. Правый на меня… Да нет, для меня левый, значит, для тебя правый. И наоборот! От так… Есть? Готово? На счет «три»? Раз, два, три… Эх-х… Взяли!

* * *

…Меня зовут Владимир Лоринков, мне 36 лет, я бывший и довольно известный писатель, иммигрант.

В то же время все это – неправда. У меня нет лица, имени, фамилии, личности. Меня никто не знает. Я даже не тень и не привидение. Я даже не сгусток воздуха и не черная дыра. Ведь она – материя со знаком минус. Но все же материя. Я же – даже не ее отсутствие. Я не вакуум. Я – ноль. Меня нет. Многие, правда, думают по-другому. Миллионер Брюбль полагает, что я – такой же охотник за мохнатками, как и он. Представляет нас этакими трапперами – двумя лихими парнями в кожаных штанах и шапках с бобровыми хвостами, спадающими на плечи. Стоим с ружьями и меняем свинец и порох на шкурки у доверчивых дураков индейцев. А что за шкурки? А с бабского лобка! Кучерявые и не очень, с густым подшерстком и почти лысые, блондинистые и отливающие синевой. Всякие щели предпочитает миллионер Брюбль. Одна беда, они его разлюбили. Годы идут! Счет в банке тает, от былого благополучия осталась лишь видимость. Вот и остается Брюблю шарить по густым, непролазным лесам Канады и спускаться по семи ее рекам, чтобы найти еще хоть где-то хоть какую-то завалящую мохнатку. Мало кто в Канаде готов дать Брюблю, жалуется мне Брюбль. Женщины здесь стали испорченными! Проще говоря, уже не ложатся за пару долларов. То ли дело на Украине когда-то… Там, облизывается миллионер и путешественник Брюбль, девки в середине 90-х давали за кулек продуктов и колготки из супермаркета. Потом испортились. Все рынок, рынок проклятый! Капитализм испортил людей. Слушая Брюбля, я налегаю на копченое мясо и сыр из холодильника скряги. Хозяин страдальчески морщится, глядя, как я ем, но ради возможности разглагольствовать о том, как нынче бабы испортились, можно даже куском позапрошлогоднего «Камамбера» пожертвовать. Тем более он свой. Канадский! Значит, ничего не стоит. Потому что настоящий «Камамбер», он только во Франции и бывает. Но Брюблю это признавать неприятно, он верит – по крайней мере, делает вид, что верит, – будто Канада – это и есть Франция. Благословенная Аркадия![15]15
  Название американских колоний Франции, располагавшихся на территории нынешних США и Канады (прим. авт.).


[Закрыть]
Французские колонисты и индейцы жили счастливо и вместе, пока не приехали англосаксонские завоеватели. Можно подумать, высадились на берега реки Сен-Лоран во главе с Вильгельмом Завоевателем. Отомстили за Гастингс. С тех пор не стало в Канаде и счастья…

Я поддакиваю. Миллионер Брюбль думает, что я, как и он, сторонник независимости Квебека – осколка славной королевской Франции, – потому что я слушаю его молча и не перебиваю. На самом деле я всегда поддакиваю. Делайте со мной что угодно, только в терновый куст не бросайте. Терновый куст – мой дом родной, именно он, а не охапка увядших лилий. Они вовсе не белоснежные. По ним пробежались жабы и цапли из пруда, в котором топили Миледи с лилией на плече, и белизна их безнадежно испачкана. Но по глазам моим понять, о чем я думаю, невозможно – они глубоки и лживы, как ущелья с ядовитыми испарениями. Потому миллионер Брюбль уверен, что я, как и он, охотник на манду, ярый сторонник независимости Квебека и не люблю капитализм, пользуясь его очевидными преимуществами. Пособия на детей, социальные гарантии французской части Канады для вновь приехавших. C’est ?a… с’est ?a[16]16
  Да, это так… так (фр.).


[Закрыть]
… Директор радиостанции «Голос Оттавы», вздорная дура Марина Белова, предполагает, что я – истосковавшийся по профессии журналист, очутившийся на мели за границей. Поэтому меня надо жалеть, дать мне возможность «продолжить профессиональный рост» и, разумеется, беззастенчиво мной пользоваться. Не желаете ли два репортажа завтра утром? К обеду, хотя бы. Условия те же – двенадцать долларов за штуку. А это что еще за штука? Нет-нет, никаких литературных передач, нужны новости Монреаля. Что-нибудь этакое… с налетом французского стиля. Что еще думает обо мне директор русского радио Оттавы, я не знаю, потому что перестал отвечать на ее письма. Это Марину не смущает. Как и все русские, она зациклена на себе, на своем восприятии мира. Она – его центр. А раз так, какая разница, что там думает идиот на другом конце провода и есть ли он вообще… Главное, есть она! Ну, по крайней мере, она так думает. Уверена в своем существовании. Иногда я завидую. Мне бы такого спокойствия, такой веры в себя. Ведь меня, кажется, нет. Я просто не существую. Совершенно правильно как-то сказал мне еще один персонаж книги… – жизни, выдуманной мной в ожидании неизбежной встречи с собой же… – молдаванин Игорь. Долго глядел вроде бы в боковые зеркала нашего грузовика, пока выруливал на трассу, – на самом деле рассматривал меня, – после чего вынес вердикт. Сказал, что я не похож ни на русского, ни на молдаванина, ни на… Ни на кого. Как пятно на бумаге. При известном воображении такое можно принять за что угодно. Собаку. Дом. Дерево. Апельсин. Мохнатку. Игорь подобрался ближе всех к истине. Гораздо ближе, чем, например, заговорщики Максим Нюдор и Каролин О’Брайен. Два неудачливых сторонника независимости Квебека, два несостоявшихся сепаратиста. Это по ночам! Днем и вечерами они – ведущие литературных передач на местном радио Монреаля. Еще до того, как мы спелись и они наняли меня в качестве консультанта военизированного подпольного движения за отделение Квебека от Канады, и до нас не добралась служба военной разведки из Оттавы… Мне даже выдали удостоверение главы военизированного крыла движения! Тайная Армия Освобождения Французской Канады от Английских Оккупантов. Сокращенно ТАОФКАО. На церемонии вручения – конечно, средь бела дня и в одном из кафе по улице Святой Катрины… – помню, Надеж сказала, что сразу положила на меня глаз. И что я, совершенно очевидно, мятежник. Как все русские. Лучше бы мохнатку на меня положила! Я был иммигрант, мне было страшно. Поэтому мне нужна манда. Чтобы успокоиться… Но и насчет мятежности она ошибалась. Но в том и моя вина. Мне удалось обмануть всех, я убедительно играл в русского. Так же я иногда играю в мужчину, мужа, спортсмена, писателя или там отца. На самом же деле я – большое и великое Ничто. Черты моего лица неуловимы. У меня нет устоявшихся, постоянных признаков. Я даже не гусеница перед метаморфозами и уж тем более не влезший на них золотой осел. Мои черты не меняются, потому что их нет. Иногда, когда я совсем уж устаю от того, что понятия не имею, кто я и что я – самое точное сравнение, это большая черная яма без дна, в которую я сам же и падаю, кувыркаясь, – мне хочется верить, что я – зеркало.


…зеркала, кстати, всегда нужно заворачивать в одеяла, объясняет грузчик Дима. Специальные синие одеяла. Все в дырах и очень пыльные. Когда-то, когда их покупали на специальных складах с товарами для переезда, эти куски толстой ткани были новыми. С тех пор они впитали в себя пыль сотен тысяч квартир и домов Монреаля. По ним скакали вши, блохи и пылевые клещи, привезенные в Квебек со всего мира в рамках программы иммиграционной политики провинции. Вам нечего бояться этих вшей! Уверен, они тоже проходили медосмотр и собеседование. Будьте покойны. Как минимум вши владеют одним языком из двух – английским или французским – и обладают навыками полезной профессии. Кроме них, в одеялах можно найти собачью шерсть, женские волосы, жир, грязь, гвозди, шурупы и, конечно, клейкую ленту. Это скотч. Он наш кормилец, объясняет мне Дмитрий, ловко заворачивая старое пыльное зеркало в одеяло и обклеивая все скотчем. Мы обматываем вещи в одеяла, а те в скотч, и на это уходит время. А нам платят не за работу, а за время. Il est clair? Tout ? fait[17]17
  Ясно? Конечно! (фр.)


[Закрыть]
. Зеркало относится в грузовик. Мы, пошатываясь, возвращаемся в квартиру. Это уже второй адрес, куда мы прибыли после семейки малообеспеченного «квака» и его подружки-индуски. Новая клиентка – спортивного телосложения девчонка лет сорока. Именно что девчонка. Рожают они тут в пятьдесят, а до этого «живут для себя». Поэтому и рожают дебилов, говорит Дима. Да, он сменил пластинку! Ведь он уже разделался с черножопыми и хочет поговорить о принципах воспитания и воспроизводства местного населения. По его данным – уверен, на Диму работала целая разведслужба, безумная сеть грузчиков Монреаля, – каждый второй ребенок, рожденный в Квебеке, является на свет аутистом. А еще дебилом и гомосеком, это уже вне всяких сомнений. Старородящая мать – горе в семье. Сам Дима знает это прекрасно, потому что одна из восьми матерей его двадцати трех детей была в возрасте. Аж двадцать пять лет. И они очутились на грани, ему сказал врач. Еще бы год-полтора, и ребенок родился дауном. Здешние же бабы залетают в сорок пять – пятьдесят. Я сам могу представить… – следует долгая пауза… мы кряхтим, вытаскивая диван через узкую дверь… словно даун с непомерно большой головой тужится пролезть через дырку мамаши на свет божий… – что за дети получаются у местных. И ладно бы их убивали сразу, что намного гуманнее. Нет! Гаденышей катают на инвалидных креслах, водят в специальные школы, занимаются с ними всякими рисунками… лепкой… музыкой. Короче, возятся. А они – шлак! Мусор! Что толку тратить время и деньги?! Расстрел, хороший, добротный расстрел, решил бы все дело! Мы всего день знакомы с Димой, а я уже отлично знаю, что будет дальше. И верно, угадываю. Было бы здорово вырыть большую яму, закидать туда всех даунов и посыпать негашеной известью. Отличное решение проблемы! Нет, так зеркало крутить не нужно, стекло может выпасть из рамы…

…если бы у меня была рама, возможно, мне бы пришлось легче. Благодаря ей я бы постарался осознать примерную свою форму. Хоть какие-то очертания. Но рамы нет – ее роль играют мнения, убеждения, представления… все то, чего я лишен напрочь, – и берега мои теряются в тумане, как болота Канн. Издалека доносятся отчаянные крики римлян. Их добивают свирепые и коварные африканцы Ганнибала. Где-то трубит слон. До Сципиона Африканского еще далеко, и пока на полях поражений отдувается его папочка. Дядю уже прирезали. Весь я топкий, неясный, туманный. Ступишь вроде на твердую почву, а попадаешь в трясину. Идешь в воду, а нога пружинит по островку травы. Манит чистое озерко, а там – осока, и руки, изрезанные ей, кровоточат прямо в грязь. Я – топи. Может, через пару тысяч лет из этого и выйдет толк, и из недр моих извлекут фигуру прекрасной кельтской принцессы, утопленной как жертва богу Солнца. И древние горшки извлекут, и повозку, и топоры, и еще черт знает что… Даже алмазы могут со временем образоваться из угля, который из болотной грязи слежится. Но я к тому времени уже перестану быть даже как воспоминание. Как нет уже болотистой палеолитической Европы, всю которую осушили и переиначили людишки. Так и со мной они поступают. Стараются все кому не лень. И всем я показываю то, что они хотят увидеть. Но настоящий ли это я? Не знаю. Я даже не зеркало. Оно отражает в себе вещи. Я же, как ядовитые болотные испарения, создаю иллюзию того, что спутник увидеть хочет. Я – смертельная пустыня, рисующая миражи. Во мне вы увидите то, что хотите увидеть, а не себя. Вот чем я отличаюсь даже от зеркала и вот чем я намного опаснее. Потому люди, которые со мной связываются, становятся самыми счастливыми на свете. Перед тем, как погибнуть. Я – как смертельная доза морфия. Дарю наслаждение перед небытием. А перед этим буду таким, каким вы хотите меня видеть. Потому что видеть вы хотите не меня, а себя. Что же, смотрите. Я, в отличие от зеркала, правды не скажу. И все бы хорошо, но мне так хочется иногда взглянуть на себя самого и постараться понять… кто же все-таки я. Не могу сказать, что этот вопрос интересует меня одного. Он ужасно беспокоит, например, другого моего напарника, Виталика. Обычно мы работаем вместе, но сегодня у него уважительная причина. Из его бочки вылетело днище. И Виталик, проводящий обычно половину заказа на унитазе, просто вышел из строя. Срет и срет. Пришлось остаться дома. А мне – искать другую компанию и другую работу на сегодня. А Виталик страдает. Он звонил мне сегодня уже раза четыре. Спрашивал, где я ношу шкафы, кто мой напарник. Но на самом деле ему хочется узнать не это. Он тоже не может понять, кто я такой. Ты странный, говорит он, смотрит пытливо. Какой-то… засекреченный. То ли шпион, то ли маньяк… Надо бы «пробить» тебя по социальным сетям! Наивное любопытство Виталика приводит меня в восторг, я хохочу во все горло. Предлагаю рассказать ему всю свою биографию в деталях. Времени все равно полно. Грузчикам нечем заниматься. Пока ноги ходят, а спина извивается червем, насаженным на крючок – его роль играет страп под шкафами, – голову занять нечем. Это как плавание, которому я посвятил большую часть своей юности. Утомительные бассейны… Один… десять… сто… тысяча… Это кого хочешь сделает философом, художником, меланхоликом. Я им и стал. А теперь вот становлюсь им в квадрате. Но Виталик злится. Он не верит, что я расскажу ему правду. Он полагает, я выдумаю все, до единой детали. И он не прав. Конечно, правды я не скажу, но ведь и неправды тоже. Я расскажу ему о несуществующем человеке – себе, – и как же можно обмануть, говоря о том, чего нет. Рассказывая о своей жизни, я все равно что о внешности бога поведаю. Его никто не видел, поэтому нельзя утверждать, что я сказал правду или неправду. Но подобные уловки для Виталика – лишь повод для недоверия и злости. Ему хочется чего-то более конкретного. В какой школе я учился, где провел время с… по… Зачем ему это, ума не приложу. Тем более что учился я нигде и время провел – с первого дня своего рождения по последний существования – в той самой черной яме, где лечу, кувыркаясь. И не факт, что вверх, а не вниз. Раз так, какая разница? Я философски пожимаю плечами, отчего правое сводит. На нем как раз большой мангал. Квебекуа обожают жарить свои сосиски на своих балконах на своих мангалах… И приезжих со всего света этому научили. В погожие дни можно подумать – дома дымятся. Как будто безумный пасечник выкуривает из бетонных сот человекопчел. Но те никуда не уходят, а только просят огоньку поддать. От так от, еще давай…


…после мангала приходит черед стола. Замечаю, что Дима куда-то пропал. Так и есть! Нахожу его на кухне, с клиенткой. Спрашивает ее, можно ли ему снять майку, чтобы работать по пояс голым. Канадка от испуга соглашается. Дима, крякнув, срывает с себя футболку, пыжится. Спускаем по лестницам ящики. Впереди еще две комнаты вещей, а уже темнеет. Всё жадность. Заказы принимают на пятерых человек, а работать шлют двоих, негодует Дима. Впрочем, он не это хочет мне рассказать. А что? А то же самое, что другой Дима, полицейский из Молдавии. И другой Виталик, который ест Солнце и приехал из Украины. И жадный харьковчанин Андрей, который запирается в туалетах клиента, чтобы съесть там свой ланч, не поделившись с напарником. И другой харьковчанин, Антон, у которого на уме только антитеррористическая операция на востоке Украины. Бедный дурачок так и говорит, как диктор в телевизоре. Антитеррористическая операция на востоке Украины. Впрочем, я его болтовне рад. Хоть какое-то разнообразие. Все остальные говорят только о педерастах.


Иммигрантов, видите ли, унижает необходимость жить в одной стране… в одном городе… с толкальщиками снарядов в задницу. Это не по понятиям! На родине, где-нибудь в Киеве или там Астане они бы этих педерастов на место сразу поставили. По дырявой ложке бы дали! А тут им, приезжим из бывшего СССР, приходится кривить душой, изображать из себя терпимых людей. Хотя разве можно терпеть такое? Да они же в жопу харятся тут все! Если бы не это, Канада – сущий рай. Ну комары величиной с воробья. Ну зима полгода – и это тут, в Монреале, а в Альберте какой-нибудь, так вообще десять месяцев. Ну «кваки» жадные на чай не дают. Но все это мелочи… Кроме гомосеков проклятых! Наглецы не только трахают друг друга в задницу, но еще и не скрывают этого. Носятся со своей радугой проклятой… Конечно, он, Дима (Петя, Вася, Коля, Джамшуд), ничего против пидоров не имеет. При условии, конечно, что пидор сидит у себя в пидорской норе и тихо харится в пидорскую задницу. Но ведь не парады всякие устраивать, как тут в Канаде принято! Куда катится мир?! Что происходит с традиционными ценностями, с обычной семьей? Послушать каждого из них, так у него дома не семья, а патриархальный клан Ноя какого-нибудь. Авраам и Сара.


Вот и все. Педерасты и чаевые. Вот две животрепещущие темы для приезжих в Монреале. Причины бешенства наших иммигрантов по поводу гомосеков мне совершенно ясны. Думаю, всех заставили во время прохождения иммиграционных процедур доказать свою приверженность либеральным ценностям Канады на деле. Так сказать, во всех смыслах. Нет-нет, мы не можем считать их из-за этого какими-то там… Известно ведь, что один раз вовсе не пидорас. И потом, одно дело, когда это делают местные гомосеки… по любви, так сказать… и совсем другое, когда нужно было всего разочек… на полшишечки, говоря иносказательно. Исключительно ради документов. Ну конечно! Ради документов – совсем другое дело. Ради документов – не считается. Сертификат отбора на жительство в Квебеке – это индульгенция. Ради нее можно и задницу подставить. Тут всегда можно оправдаться необходимостью переезда… И вообще, в конце-то концов, разве не ради семьи все это затевалось? Получается, ради семьи… ради патриархальных ценностей и традиционной сексуальной ориентации… пришлось немножечко посношаться в задницу. Со специально приглашенным специалистом Министерства толерантности и разнообразия Квебека. Мало теперь подписать декларацию о том, что разделяешь демократические ценности. Нужно с 2015 года – как здорово, что я умудрился проскользнуть в 2012-м, – провести некоторое время в кабинете с камерами наблюдения и дружелюбным гаитянцем… гаитянином… гаитцем? Да какая, в задницу, разница! Чтобы сразу насчет двух категорий проверить на вшивость: на предмет толерантного отношения к геям и чернокожим. Потому что, как всем известно, приезжие из Восточной Европы – страшные гомофобы и расисты. И это правда. И все это знают, как знают, что заверения этих приезжих в обратном – чушь собачья. Лишь бы документы дали! Но ради проформы… В результате среднестатистический эмигрант из Молдавии, Украины или там Прибалтики приезжает в Канаду с болью между ягодицами и легким чувством недоумения и обиды. Но, конечно, он, конкретный Дима, не такой. А какой? Другой! Мимо него баба просто пройти не может, чтобы не забеременеть. Только коснулся, а сучка уже пузатая. Наверное, у него особенное строение капилляров. Сперма у него не из конца вытекает, а из узоров на пальцах, и даже в воздух испаряется. Баба прошла мимо, вдохнула, и все, готова. Через девять месяцев можно принимать роды. Есть такие уникумы, Дима из них. А не то что эти ваши педерасты…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное