Владимир Жуков.

Бортовой инженер Вселенной



скачать книгу бесплатно

– Можешь, Женя, ну конечно можешь, – успокоил особист и тут же аналогию отметил злую со своей тьмутаракань-загадкой: «Знаю, знаю, дорогой Евгений! О душе мне говорить не надо. У себя у самого такая ж беззастенчивая – свет тушите. Что захочет, вынь-положь заразе… Перед душами своими, Женя, мы бессильные лягушки словно пред удавом, захотевшим кушать. В пасть раскрытую шагаем тупо на погибель, «нет» сказать не смея, потому как душ гипноз всесилен».

– Помнишь всё?

– Конечно. Помню ясно. Как рюмашку опрокинул, помню. Как потом заколотило – тоже. Дверь успел как отворить в квартире, как белугою завыл… а после совершенно ничего не помню. Без сознания нашли соседи у двери открытой настежь, ну, и в городскую отвезли в больницу.

– Шухов был средь них?

– Нет, Шухов не был.

 Но заметил особист, что вздрогнул Голоконь, его вопрос услышав, и почувствовал, что слухи почву, безусловно, под собой имели.

Он попристальней взглянул на Женю, ну а тот же, спохватившись:

– Сам я ничего и никого не видел, – пояснил, – я был в отключке полной. Говорили, что орал, ещё что выворачивало как пружину… Только Шухова средь тех, нашёл кто, кто в больницу отвозил, не видел. А точнее говорить, не помню.

– Хорошо. Что ж, до свиданья, Женя. Выздоравливай давай скорее.

– До свидания.

И вновь больного одного чекист скучать оставил.

В том, что был к ЧП причастен Шухов, особист не сомневался больше.

Фельдшер Вася проводил, и Саша только лишь идти хотел к машине, как вдруг Шухова увидел рядом, в штаб идущего спеша и явно разволнованного чем-то очень.

– Шухов! Эй! – махнул рукой Сашуля. – Ты откуда это взялся, дьявол?

– Полчаса как прилетели только, – кочегар пожал чекисту руку, – раньше сделали ремонт на сутки.

– Ну а в штаб-то для чего так сразу, не позавтракав, столовой мимо?

– В строевой иду.

– Чего забыл там?

И ругнулся кочегар, и вдарил кулаком в ладонь:

– Штабные крысы там медаль мою найти не могут, пидорасы, награждён которой.

– Потеряли?

– Потеряли, суки! Говорят, по крайней мере, эдак.

– А медаль за что?

– За Север Дальний. В личном деле запись есть. Но только вот в реалии медали нету. Получили, но пропала вроде.

– Замотали?

– Чёрт их знает душу. Непонятное мычат чего-то бюрократы, в зад им стрингер ржавый! На марксухе, может быть, вопросов слишком много задаю корявых?

– Всё улажу я, мой друг, не парься.

– Как не парься?! Утащили, суки! Для коллекции, всего скорее, из начальников кому. Я слышал, замполит наш полковой значками увлекается совсем не хило. Вот и версия одна готова. Только кто им заниматься будет?.. И тебе не разрешит начальство за медальку Чебурашку трогать.

– Не расстраивайся, я медальку отыщу твою, уверен будь в том, – засмеялся особист. – Пусть даже потеряли – у другого стырят точно так же: их учить не надо.

Улыбнулся кочегар.

– Обидно до поноса, понимаешь, Саша, до трагических соплей зелёных.

Кочегарская задета гордость, честь профессии… Движки сумел я запустить без подогрева даже в сорок пять на минеральном масле, на питании своём вдобавок, без АПА, за это орден надо с лысым Вовой, со звездой Героя, а они всего – медаль-фитюльку. Так и ту же всё равно не дали. Прямо-таки наплевали в душу. И кому? Ведь самому от бога кочегару! Повелитель неба обязательно накажет тварей, отомстит за всё козлам, мерзавцам… Запустить ни у кого не вышло и с АПА, и с подогревом даже. Я один тогда пришёл на базу…

– Знаю. Знаю. Разбирались, как же: на полмесяца тогда застряла единица в белых льдах Безмолвья. Небывалое ЧП в конторе. Каждый наш ракетоносец дальний на учете аж в ЦК – ткнул пальцем особист над головою в небо. – А коллега твой кабину начал греть воздушкою внутри, оболтус, так усердно, что возникла разность: плюс внутри на сорок пять снаружи. Пошутил с температурой мальчик. И пошло бронестекло по центру мощной трещиной от верха к низу. Экипаж встречал во льдах год Новый.

– Как хотелось мне медальку эту для потомков сохранить, да видно – не судьба. Но удивляться глупо. В дураков стране не то возможно!

А Сашуля:

– Брось ты это, ладно, – успокаивать стал, – ту награду обязательно найду и лично передам, не сомневайся, в руки. Да, дружбан, хочу тебе напомнить, дата крупная у нас сегодня. Предприятию, что мы создали, годовщина. Позабыл поди-ка?

– Тьфу ты, господи! Однако, память…

– Память памятью, но только даты мне совсем запоминать не надо. Дата ставится на деле каждом, в разработке у меня какое.

– Ну а я, себе представь, не помню и таких дел не веду, как ты вот. Только всё-таки, считаю, повод подходящий есть сейчас для пира. Не был дома две недели хоть и, но, однако же, готов позволить по программе оторваться полной. Разговор по делу есть тем паче.

– Ну и чудненько! Как-раз закуски прихватил с собой, как знал, в столовой на двоих, предполагал как будто, что товарища сегодня встречу.

– А за выпивкою надо ехать?

– Нет, дежурит завсегда в машине: пол-литровая бутылка спирта, пять бутылок минеральной, местной, к ним прибавь ещё 0,7 портвейна. Всё в багажнике лежит скучает.

– Так помчались. – И к стоянке молча вместе двинулись чекист и Шухов.

А уже через минут десяток особиста «Жигулёнок» красный деловито к Чу-речушке мчался, окаймляла городок какая, словно радуга дугою чудной. Удивительных там мест, красивых, замечательных в достатке было.

И в присмотренном местечке дальнем, под вербой расположились пышной. Одеяло расстелили, ну и разложили не спеша припасы. И стакана два больших, гранёных стали рядышком, солдаты будто.

В них налил по сорок граммов где-то чистый спиртик особист, прозрачный. Минеральною водой разбавил пополам его затем и:

– Выпьем, – произнёс, – за наш тандем фартовый!

– За него! – кивнул согласно Шухов.

Кочегар, чуть поперхнувшись, выпил, а Сашуля же довольно крякнул.

– Хорошо-то как! – сказал, скорее захрустевши огурцом солёным, но, однако же, как свежий, твёрдым.

Инженер, заев лучком зелёным:

– Спирт хороший, – согласился, – правда! Исключительно какой-то мягкий! Рот не жгущий, не дерущий нёбо. Особист, взглянув хитро на небо, и затем – на кочегара, так же:

– Знаешь, Шухов, что, – сказал, – давай-ка мы сейчас с тобой вторую выпьем не за что-нибудь – за власть Советов.

– За неё? Чего же вдруг? Любовью не особенно пылаю к даме.

– Это да. Но мы с тобою спелись только ей благодаря, голубке. Не Советская б когда властюха, так не праздновать бы нам сегодня замечательную годовщину.

– Ничего не понимаю что-то.

– Ничего? Ну что ж, поверь на слово. И за власть давай сначала выпьем, я ж потом приподниму завесу над неясностью.

– Хозяин-барин. Пьём за власть, коль так охота, Саша. Повторили, и Сашуля:

– Помнишь, начиналось-то как всё? – спросил вдруг.

– Помню: вызвал ты меня, чего-то всё мутил, крутил, а после резко крышеванья предложил услуги. Не пойму я одного вот только: власть Советская при чём здесь, Саша?

– Власть при чём?.. А власть при том. Сначала информация пошла формата: «…Кочегар из эскадрильи третьей, Шухов старший лейтенант, торгует автотехникой на всю катушку, перекупщики какую гонят офицеру из Москвы-столицы. Спекулирует товарищ нагло». И ещё сигнал:

«…Преступник также уголовные наладил связи с винзаводами. Скупает оптом там спиртное на разлив, а после в Чу дельцам распространяет лихо. А из факта, что бесплатно поит сослуживцев и друзей знакомых, без ошибки сделать вывод можно: криминальный процветает бизнес, потерявшего советский облик, честь порочащего офицера посадить давно пора какого». Как, товарищ кочегар?

– Сурово. Не рассказывал чего же раньше? Для чего хранил в секрете тайну.

– А присматривался. Время, друг мой, царь и Бог всего на свете белом. Так не всё ещё, товарищ, это: электроника, одежда, кожа, заграничное добро иное – в сейфе тонночка бумаг хранится. А купеческий кураж в Ростове?.. Как облупленного, видишь, знаю.

Шухов вздрогнул, про кураж как только речь зашла, кабак ростовский вспомнив, где поужинал когда-то славно, и румянец лёгкий щёки тронул.

Особист, заметив то:

– Вот видишь: фирма веников не вяжет наша, – улыбнулся широко, – всё знаем.

По стаканам спирт разлил, а Шухов, чуть прикрыв глаза, Ростов представил.

…В ОВГ как раз прошёл там только ВЛК, а в Чу шёл ночью поезд, и поэтому свободный вечер, исключительно приятный, летний, в ресторан с собой повёл за руку.

…Рюмка первая – и грусть чего-то ни с того и ни с сего, как будто в душу лапами вцепилась кошкой. Коньячком её. Она сильнее, да ансамбль ещё достал попсою, доконал, грустить мешая тихо. Как заткнуть его? И как в полёте Шухов сложную решил задачу: до упора оплатив ансамблю, заказал ему играть весь вечер исключительно одну лишь песню, игнорируя других заказы.

…Породило то сперва улыбки, после – смех, но гнев затем и ярость погулять в кабак пришедших граждан. Бесновались всех кавказцы больше, темпераментный народ, однако музыканты выдавали строго лишь заказанное им и пели, как «в такие мы шагали дали…». Макаревича творенье только. Ни лезгиночки тебе с проходом, ни цыганочки, ни буги-вуги. Ничего. Лишь только крыльев шелест птицы счастья в кабаке гудящем… И ушла печаль, вот жалко только: музыкантов в тот избили вечер…

– Что задумался? – вопросом Саша оборвал раздумий ход, – не надо к сердцу близко принимать, дружище. Повезло тебе тогда серьёзно, что нарвался на меня, а то бы много горюшка хлебнул, товарищ.

– Исключительная правда это. Но скажи мне, ради бога, только, власть Советская при чём тут всё же? Вообще она с какого боку прилепилась к нам – понять никак вот не могу, ни напрягаюсь сколько.

– А при том. Когда тебя по плану разрабатывал, то понял быстро, в чём мы очень совпадаем, Шухов.

– Это в чём?

– А в нелюбОви к власти той же, всё опять к Советской нашей.

– Объясни ту нелюбовь конкретней.

– Объясняю. Ты частенько разве не говаривал о том, что власть вам, летунам да технарям советским, как оболтусам второго сорта, не даёт своё носить оружье?

– Было дело, возмущался, правда. И считаю: так и есть, Сашуля. Не пойму лишь, почему такое. Неужели там, в Кремле, не ясно: офицер, боятся дать какому пистолет, не офицер, а быдло. Никого он защищать не станет без оглядки на живот… Вот, кстати, подтвержденье слов моих – Египет…

– Ну, короче, недовольства властью демонстрация была?

– Да, точно.

– А и я ведь был обижен ею.

– Это как?

– С нас пайковые сняли с особистов, мы не люди вроде. Кушать словно нам совсем не надо. Не столпы, не стражи строя, будто контрразведчики страны Советов. И за что мне власть любить такую? Адекватною была обиде и реакция моя. Я морду сделал ящиком да двинул кушать в зал ваш греческий в столовой лётной, разумеется, совсем бесплатно. И никто мне не сказал ни слова. Так и кушаю досель, питаюсь.

И потом. Когда вот эту общность ясно выявил, решил до дела приобщиться твоего. Не просто как нахлебник, а как друг-товарищ, нашей властюшке назло Советской… Вот поэтому причиной дружбы да коммерции успешной, общей, и является она конкретно.

– Да, не думал.

– А не надо думать. Ты скажи: под крышей лучше стало?

– Разумеется, сомнений нету, – кочегар ему в ответ. – Ни глянь как, по статье любой лишь плюсы только. Хуже разве по асфальту ехать напрямик, не чернотрепьем гадким? Разумеется, совсем не хуже. Оборот пошёл резвей. Отсюда и рентабельность попёрла в гору. И потом: повеселее стало. Всё вдвоём – не одному, Сашуля… Я ещё люблю смотреть, менты как руки тянут к козырьку с опаской, документы поглядев крутые. Хорошо со всех сторон, коллега.

– Ну, давай за «хорошо» и выпьем.

Так и сделали. А после встали и, остыть чтоб, окунулись в реку да поплыли к середине брассом. Инженер слегка отстал, а Саша:

– Догоняй давай, а ну-ка! – крикнул.

– Догони тебя, – вовсю стараясь, кочегар в ответ, – мастак ты плавать!

– В КГБ держать не станут хилых! – голос Саши полетел над гладью, утку дикую вспугнув, и взмыла птица вверх из камышей высоких.

Возвратились. Да на грудь маленько, так, для лёгкого сугрева, взяли. И Сашуля, посерьёзнев, глянул на коллегу своего:

– А что же о проколе ничего не скажешь? Почему я от сексотов раньше узнаю про то, о чём ты первым информировать мгновенно должен?

– А когда бы я успел поведать про прокол, в командировке, что ли? Может, было мне к радистам надо обратиться, передали чтобы по КВ? По телефону, может, было надобно открытым текстом напрямую рубануть, Сашуля, поскорей скроили лапти дабы? Мы ж как раз в командировке были. Ты – сперва, и следом – я. Уж месяц как не виделись, как бизнес чахнет.

– Ну, рассказывай.

– Так слушай. Помнишь спирт коньячный, мы что брали как-то в По у сторожа Хамида-деда?

– Помню. После улетел я сразу.

– Оказался этот спирт отравой. Не узнай о том бабуля раньше, отравилась бы в составе полном свадьба целая, едрёна мама.

– Ничего себе! Чеченец, что ли, развести вдруг захотел на деньги. Неразумно. Он ведь знал, проблемы наши полностью назад вернутся, повязали б за потраву коли.

– Он, всего скорей, ошибся просто. Только чёрт его мамашу знает. Может, так за Шамиля обиду между делом вымещает хитро?

– Может. Только не тяни с рассказом.

– Ну так вот: ты улетел лишь только, и ко мне под вечерок приходит старушенция, которой спирт тот двести литров только что продали. Плачет бабушка, горюет: «Что ж вы, – причитает, – так меня, ребята, подвели – всучили дрянь-отраву? Свадьбу чуть не потравила к чёрту. Хорошо, хлебнул дедок намедни да конёчки не отбросил было».

Рассказала мне старушка, значит, о страстях тех, ну а я же, олух, веря твёрдо, что не мог чеченец дать отравы, говорю бабуле: «Плакать брось. Того не стоит дело. Спирт отравлен коль – вернём деньжонки. Только быть того никак не может. То дедок твой хватанул, наверно, больше меры, или, может, даже аллергия у него к напитку. Мы проверим, – говорю, – давайте на подопытных моих гвардейцах, приведу их вечерочком завтра. Дай им вволю газануть, что выпьют, всё как есть верну с додачей крепкой, с компенсацией, само собою, за закуску – ставь чего получше. И увидишь всё сама конкретно».

Успокоилась. Ушла старушка. Ну а я своим гвардейцам утром объявляю: «Кто нажраться хочет на халяву и, притом, от пуза?».

Никого не оказалось против. И под вечер экипажем полным всем техническим рванули к бабке дегустировать продукт чеченский, был уверен как в себе в котором.

В Лихоборовскую войско наше лихо прибыло, туда, где жили старики в хорошем доме справном, и конкретно приступили к делу: за обставленным столом уселись да по стопке для начала сразу. Алкоголь как алкоголь. Все живы. Только Женя Голоконь чего-то кочевряжиться вдруг начал: «Братцы, – говорит, – я не могу помалу первый раз, меня канудит эдак. Я стакашечку одну хотел бы пропустить ещё, а то же как-то и ни в жопе, и ни в роте будто». Кто мог против быть? Никто, конечно. Для того и приезжали, чтобы пить да кушать на халяву вволю.

Голоконьчик тут и рад стараться. Шарахнул ещё один стопарик и довольным стал, хотел уж было закусить, да вот не вышло только. Ни с того и ни с сего как будто вдруг в раскос пошли глаза упрямо, неестественно и странно очень. Встал со стула Голый Конь и двинул к туалету семенящим шагом. Чуть прошёл да на сырую землю повалился и завыл надрывно: «Помогите! Умираю! Мама!».

Стало гнуть его, вертеть как суку, электрического будто ската проглотил, а тот взбесился в пузе.

И орёт, что мочи есть, и плачет, как ребенок, технарёк, да так уж стонет жалобно мужик, что души выворачивает к чёрту прямо. Ошалели мы. Стоим. Глазеем. А вот делать что, того – не знаем.

Самый мыслящий в делах лечебных – старший прапорщик, механик Дятлов, отучившийся семестр в медшколе, говорит: «Ему побольше надо молока залить вовнутрь, кефира или даже простокваши просто. Молоко всегда любому яду первый враг, уничтожитель первый! В нём одном спасенье Жени, братцы!».

То лекарство не искали долго: у хозяюшки – клиентки нашей только-только отелилась тёлка, и дала нам молока старушка. Мы к товарищу, а он юлою так и крутится, уж так и вьётся бедолага весь ужом, какого жарить начали живьём садисты. Антияд, а ну залей попробуй! Успокоить чтоб, толпою дружно навалились всей. С трудом огромным на пределе сил последних держим. Вроде стал чуток поменьше виться. Влить пытаемся лекарство в Женю. Только поняли – пустое дело. С сумасшедшею, с великой силой Голоконь сжимает зубы, так что ни старались сколь – всё бесполезно, даже капельки-граммульки малой в рот никак ему залить не вышло.

Покумекали, и что же: зубы развели дрючком, брусок воткнувши для гарантии потом меж ними. Ничего не получилось снова. Молоко в рот не идёт, назад лишь с белой пеною обратно лезет. В общем, чуть не захлебнулся парень.

После тех пустых стараний наших в страхе чувствую: исход летальный неминуемый с дубиной прётся, приближается, а мне, болвану, дом казённый замаячил чётко.

«Катаклизм! Сашок! Беда!» – я понял. И в больницу за врачами дунул.

Не в санчасть, само собой, поехал, в вытрезвитель городской подался, где начальником дружок мой служит.

«Уж, наверное, таких случаев у врачей его довольно было. Знают, – думаю, – они поди-ка, что с отравленными делать нужно».

Залетаю в вытрезвитель, друг мой оказался в самый раз на месте. Я ему: «Давай спасай, дружище! Отравился мой технарь вот только уворованным коньячным спиртом! Кони, чую, отодвинуть может!».

И вот тут я отойду от темы, извини. Гляжу, лежит майор наш под простынкою, побитый крепко и как вроде не поддатый даже.

– Это кто ж?

– Наш эускадрильский КОУ – Королёв майор. «Чего такого, – друга спрашиваю, – он наделал?». Отвечает:

«Мудачина этот на меня напал вот только в ДОСе. Свечерело как, когда стемнело, в маске сзади негодяй подкрался. Вот она из тонкой кожи, щупай».

«Ну так вот, – друг продолжает дальше, – этот тип подходит сзади, значит, я домой когда иду беспечно, и набрасывается засранец. Кулаки-то, погляди, с ведёрко, по кувалдочке на ручке каждой. Хорошо, я обернулся, ну и увидал, что размахнулся пидор. Богу слава, от природы юркий. Увернулся и что было силы – всю как есть вложил в удар со страха, прямо в солнечное гаду бахнул – как подкошенный свалился сволочь…

Тут наряд случайно мимо ехал… Ну и вот теперь лежит, балдеет негодяище – побили крепко. В КПЗ его отправим завтра. Документов никаких у рожи, и кто есть, не признаётся гнида. Как шпион молчит… Затих, как будто новоявленный библейский агнец».

Вздрогнул Саша: «Неужели это Барабашечка, едрёна мама! Неужели это он, гадёныш! Если так – сверли в погонах дырки для одной большой звезды, Сашуля. Если так – начальство в жопу будет целовать тебя! Ну, Шухов этот!.. Нет, помочь ему с медалью надо».

– Ну а дальше-то чего? Что дальше? Не томи, давай рожай скорее, – оживился особист.

– А дальше, – говорю дружку, – ты, Алик, это: отпусти его, козла. Майор наш этот самый – негодяй. Одно ведь не подсуден МВД, придётся командирам возвращать засранца. А до пенсии ему осталось с гулькин нос всего служить, балбесу… Он и так уже наказан крепко.

Согласился корешок уважить, и поехали мы с ним к старушке, эскулапа прихватив с собою, в вытрезвителе какой дежурил.

Доктор начал то и это делать с Голоконем – бесполезно только. Всё ему по барабану будто. Извивается, орёт и плачет. Провозился врач совсем без толку полчаса и говорит: «Ребята! Не берите вы греха на душу, а везите-ка его в больницу. Умирает ваш товарищ, вижу! Забирайте поскорей отсюда, жив пока ещё, быть поздно может. Да и суд даст послабленье также, если вдруг исход летальный выйдет».

Голоконюшку повёз в больницу.

Мужикам своим сказал: «Ребята, разъезжайтесь по домам да крепко за зубами языки держите, не пришили групповуху дабы, если, бог не дай, возьмут за жопу. Лучше сам за всё один отвечу… Вы в беде не виноваты этой».

Испарились технари, исчезли. Старикам вернул за спирт все деньги, как положено. Сказал им также, уничтожили отраву чтобы, не осталось дабы духу даже никакого от неё в помине.

«В туалет-то можно слить?» – спросила старушенция меня, а я и дал отмашку, охломон: сливай, мол, чем оплошность допустил большую.

– А чего же так?

– А слушай дальше. Положил я на сиденье Женю, гнёт которого уже слабее и всё тише голосок какого: «Помогите! Умираю! Мама!».

Привожу его в больницу, в город, но и там не дали ладу тоже. И тогда я наконец-то понял, что хана, что мой товарищ Женя не жилец уже на свете белом. Смерть ужасная дружка – вопрос есть только времени. И всё. Не больше. Осознал я в тот момент печальный, что беды большой один виновник. Вдруг ужасно захотелось плакать, малолетнему ребёнку будто. Только слёзы как застряли, словно в перепуганной душе, какая так болела, так уже болела, что мне очень стало плохо, Саша.

И беспомощно сказал я: «Женя, друг, прощай! Когда на волю выйду, позабочусь о семье, детишках. Идиота, уж меня прости ты, обормота, не хотел такого».

Правда, слов моих прощальных этих, к сожаленью, Голый Конь не слышал. Явно было не до них бедняге. Из последних сил за жизнь цеплялся божий раб, но ускользала только та сквозь пальчики, водица будто.

И поехал я домой. Как зомби ненормальный еду весь. За день-то пережить совсем пришлось немало. Только чувствую: какой-то запах начал очень доставать противный. Вонь сильнее всё над Чу, который отходить ко сну тихонько начал.

И что главное, оттенок чую дряни той, мне хорошо знакомый. Ёлки-палки! Догадался, понял! Ну конечно, это спирт коньячный, перемешанный с дерьмом в сортире! Смысл оплошности дошёл ужасный.

Спирт в реакцию вступил, как видно, с экскрементами, и газ вонючий, получившийся при этом, бурно устремился из говнища в воздух и окуривать давай Чу вонью.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10