Владимир Голяховский.

Крушение надежд



скачать книгу бесплатно

24. Поэт-полукровка Алеша Гинзбург

После отъезда Семена в Кокчетав Алеша скучал по отцу, а Павел скучал по уехавшей в Албанию дочери. Дядя и племянник стали проводить вместе больше времени. Павлу хотелось понять новое поколение, выросшее без него, и он с интересом присматривался к племяннику. Высокий и кудрявый Алеша стал настоящим сыном своих родителей: это был тип мечтателя, наделенного художественным воображением (эта черта и талант поэта достались ему от матери), а от отца ему достались организованность и деловитость. И от обоих родителей он перенял чувство юмора.

Теперь Павел с удовлетворением замечал в племяннике черты интересной личности – волевого человека, интеллигентного, начитанного, скромного. Но одно преследовало его с детства – его еврейская фамилия Гинзбург. Августа рассказывала Павлу:

– Когда в шестнадцать лет Алеше подошло время получать паспорт, на семейном совете мы решили, что он должен быть записан русским – по матери, и я предложила ему носить мою фамилию Клычевская. В нашей стране легче продвигаться по жизни с русской фамилией, чем с еврейской. Но Алеша проявил смелость и упорство и захотел остаться Гинзбургом. Он сказал: «Я чувствую себя русским, потому что у меня русская мама и я носитель русской культуры, но я хочу носить фамилию отца и не собираюсь приспосабливаться в угоду антисемитским взглядам, не хочу подчинять этому свое имя. Фамилия Гинзбург – это часть моего происхождения, и я ее сохраню как протест против традиции скрывать свое происхождение. Мой отец – достойный человек, я не хочу ничем его задевать и расстраивать».

Семен был очень тронут, обнял Алешу, в глазах у него стояли слезы:

– Спасибо, сын. Но жизнь с еврейской фамилией может оказаться нелегкой. Мама предложила это, чтобы тебе не было трудно в будущем.

– Все равно, я хочу остаться Гинзбургом.

Алеша никогда нигде не упоминал о высоком положении отца – мало ли людей с фамилией Гинзбург!

Рассказав об этом, Августа добавила:

– Я рада, что в Алеше есть чувство борца за свое достоинство. Это чем-то напоминает мне гордость Тараса Бульбы; помнишь его фразу: «Не хочу, чтобы люлька досталась вражьим ляхам»[31]31
  Цитата из повести Гоголя «Тарас Бульба» – слова Тараса, уронившего в траву свою трубку-«люльку», когда его настигли и схватили поляки.


[Закрыть]
? Это выражение гордости. В Алешином проявлении гордости я нахожу следы твоего раннего влияния на него. Спасибо тебе.

* * *

Алеша называл дядю как родители, Павликом, и охотно делился с ним своими мыслями:

– Понимаешь, две мои половинки, русская и еврейская, абсолютно мирно уживаются внутри меня. Мне даже интересно, что во мне есть корни двух национальностей и я унаследовал черты и той и другой.

Я думаю так – от евреев мне досталась любовь к знаниям, острота вечного беспокойства, стремление добиваться своего, а от русских я получил то, чего евреям не всегда хватало, – решительность характера. Так я думаю сам, но раз моя фамилия Гинзбург, меня все равно считают евреем. А если официальные лица заглядывают в паспорт и видят там запись «русский», то ухмыляются, для них я «гнилой» русский, подпорченный еврейской примесью. А знаешь, сколько теперь нас в России, так называемых «полукровок» или «половинок», смеси русских с евреями? Сотни тысяч, если не миллионы. И где только нас, полуевреев, не напихано – в науке, в искусстве, на производствах. Мы, половинки, теперь уже демографическое понятие. Большинство вынужденно скрываются под русскими фамилиями, но и на них тоже смотрят косо. Но, конечно, все мы русские, потому что выросли в русской среде.

Павел добавил:

– Да, национальность не только в крови, она еще и в направлении духовного развития.

Поэт Василий Жуковский был турком по матери, а первый революционер Александр Герцен был по матери немцем – и оба они выдающиеся русские. Но когда в 1934 году в нашей стране ввели паспорта с пятой графой, сразу поставили на евреев метку.

– У меня в паспорте написано «русский», но этому не верят, потому что я – Гинзбург.

Алеша был членом Союза писателей, но печатался мало, поэтому работал в издательстве «Искусство». Стихи он писал с детства. В 1935 году, когда ему было всего семь лет, Павел повел его в районную библиотеку на встречу детей с известным еврейским детским поэтом Львом Квитко. Вечер превратился в настоящий праздник и произвел на Алешу глубокое впечатление. Отсюда пошло начало его творчества. Очевидно, было в нем врожденное чувство ритма, он сочинял стихи ритмичные, со звучными рифмами, легко запоминающиеся, как раз то, что нужно для детского восприятия и воображения. Его стихи понравились Корнею Чуковскому, он отдал их в печать и редактировал первую Алешину книгу «Понарошки для детей».

– Пока печатают только мои стихи для детей, – горько говорил Алеша Павлу, – да и то неохотно, из-за фамилии. Редакторы говорят, что родители не любят покупать книги поэта с такой фамилией, редакторы берут их неохотно. Еще я пишу много эпиграмм на политические темы. Это опасное дело, но мне оно доставляет удовольствие.

– Мне нравятся твои эпиграммы, нравится, какой ты вкладываешь в них юмор. Юмор – это свойство наблюдательности, – сказал Павел.

Алеша всегда прислушивался к Павлу, считался с его вкусом знатока.

– Да, эпиграмма как форма стихотворчества у нас не в почете, даже в загоне. Но люди любят эпиграммы, переделывают их на частушки, распевают, смеются. Я стараюсь писать с юмором и пускаю их в народ с помощью приятеля, верного человека. В России всегда была популярна поэзия, и русские всегда любили острые политические эпиграммы. Мои стихи ходят в народных пересказах, но никто не знает автора.

– Это хорошо, что имени не знают, хуже будет, если про тебя узнают! – воскликнул Павел. – Но ты копи эти стихи, возможно, когда-нибудь станешь известен как автор политической сатиры, народный поэт.

Алеша грустно откликнулся:

– Народный поэт… Эпиграммы – это не совсем то, что я хочу писать в будущем. Для творчества нужна интеллектуальная свобода, а у нас ее нет. Недавно я отдал в журналы стихотворение:

 

Пророк Эзра[32]32
  Эзра (VI в. до н. э.) – еврейский пророк, автор Торы.


[Закрыть]

От стен Вавилона в Иерусалим
Еще не водил караваны Салим;
Он шел, где течет полноводный Евфрат,
Пока над рекой не спустился закат,
Пять тысяч верблюдов, под грузом тюков,
Пригнули колени – спустить седоков.
 
 
Сто дней уже шел караван по пути,
Пытаясь дорогу к Леванту найти.
Персидский Владыка, всесильный, как Бог,
Который в боях покорил весь Восток,
Которому титул Великого дан,
Послал в Иудею большой караван.
Зачем? Не дознался погонщик Салим.
Верблюды покорно шагали за ним.
На третьем – раввин, с изумрудным кольцом,
Которого звали искусным писцом,
Который законов был первый знаток.
Он ехал послом на родимый порог.
Царь Дарий послал его в Иерусалим,
Пять тысяч помощников ехали с ним —
Евреи, что жили в изгнанье, в плену,
Теперь возвращались в родную страну.
Но был Соломона разрушен там Храм,
И веру теряли евреи все там.
 
 
Под вечер остыл раскаленный песок,
Раввину Салим слезть с верблюда помог,
Раскинул под пальмой широкий шатер,
Зажег перед входом пахучий костер.
И свитки писаний принес из тюков;
Сгустились над берегом тени веков,
Багровое солнце за тучи зашло,
Раввин положил пред собою стило,
Молился и думал, и думал опять,
И начал на свитке законы писать…
Погонщик Салим никогда не узнал,
Что это он Библию людям писал.
 

Павел слушал напряженно, с интересом:

– Элегантные стихи, Алешка. Картину этого путешествия Эзры ты обрисовал очень ярко. Как историк могу сказать, ты четко описал образы и обстановку древности. И верблюдов было пять тысяч, это верно. Эзра, действительно, единственный известный по имени из авторов Ветхого Завета. Если это напечатают, стихотворение получит широкий резонанс.

– Если напечатают… – иронически повторил Алеша. – Я показал это нескольким редакторам, все в один голос сказали: нам не нужны стихи на религиозные темы, да еще с вашей фамилией. Я объяснил, что это не религиозная тема, а историческая. А мне ответили: цензура Главлита не пропустит религиозную эпопею на еврейскую тему, да еще написанную автором с еврейской фамилией. Понимаешь, их не устраивает не только моя фамилия, но еще больше – еврейская тематика. В нашем многонациональном государстве печатают на разные национальные темы – таджикскую, украинскую, грузинскую, какую только не назови. Но что разрешено другим, евреям запрещено, еврейская тематика совершенно исчезла из нашей литературы.

Павел ответил:

– Я понял это, вернувшись после шестнадцати лет заключения. В тридцать втором году в Большой советской энциклопедии истории еврейского народа было посвящено сто семнадцать страниц. И я был одним из авторов. Но недавно я взял посмотреть последнее издание энциклопедии от пятьдесят второго года и увидел, что статья о евреях и их истории занимает всего две страницы. Евреев в Советском Союзе около трех миллионов, больше, чем многих других национальностей, но их историю всячески замалчивают, еврейской темы в печати совсем нет.

Алеша грустно вздохнул:

– Объясни мне, откуда в современном образованном русском обществе так много скрытого антисемитизма и будет ли когда-нибудь покончено с ним?

Павел отрицательно покачал головой:

– Нет, Алешка, совсем покончено не будет, погромы устраивать побоятся, но и жить свободно евреям не дадут. В России корни антисемитизма тянутся из глубокой истории. Но за века изгнания у евреев выработалась особая способность к быстрой ассимиляции. Во время революции семнадцатого года и сразу после нее многие евреи играли видную роль в молодом советском обществе. Затравленные несправедливостью, они вырвались на простор революционных волн и стали бороться за новый строй. Масса молодых евреев двинулась в крупные русские города и в университеты. И мы с твоим отцом были среди них. Мы считали, что в России наступило равноправие, и присоединились к жизни советского общества с горячим пылом. В тридцатые годы нам казалось, что русское общество приняло в себя образованных евреев как русских интеллигентов.

Алеша вставил:

– Да, но мои сверстники уже следующее поколение интеллигентных евреев и полуевреев, не как вы, «первопроходцы русской культуры». Но и нас не считают «своими».

– Да, это потому, что партийный аппарат коммунистов, от Хрущева до последнего писаря, считает евреев гражданами второго сорта, «не нашими», и все время ставит им палки в колеса. Им их сограждане-евреи непонятны и неприятны, они им мешают. Отличие от прошлого теперь только в том, что еврейский вопрос перешел с главной улицы в закоулки. Да на самом деле это уже не вопрос, а утверждение.

25. Эпиграммы Алеши Гинзбурга в самиздате

Политические эпиграммы Алеши все шире расходились по Москве, их со смехом повторяли друг другу люди, но только с оглядкой и лишь в тесных компаниях: пересказывать их было игрой с огнем, если узнают автора и распространителя, посадят.

Моня сказал Алеше:

– Знаешь, старик, с советской властью шутки плохи. Наша е. аная госбезопасность все бдит и все звереет. В конце концов, за нашу с тобой интеллектуальную игру мы попадемся: ты за сочинения, я – за распространение. По головке нас не погладят. Тогда и мы пропадем, и все твое творчество пропадет.

Алеша понимал опасность:

– Значит, надо что-то придумать. Ты на это мастер.

– Я уже придумал: вместо устного распространения будем передавать эпиграммы в самиздат для подпольного опубликования, без имени. И стихи не пропадут, и мы тоже. По крайней мере, больше надежды.

Самиздат было новым понятием, еще только входившим в жизнь.

Алеша улыбнулся:

– Что ж, самиздат – это старинное русское изобретение. Когда Лермонтов написал на гибель Пушкина стихи «Смерть поэта», они тоже не были опубликованы, а расходились в списках по рукам.

– Верно, но они расходись под его именем, и за это его наказали ссылкой на Кавказ. Теперь посылают намного дальше, – возразил Моня и добавил: – Я уже наладил связи с одной московской интеллигентной еврейкой. Она энтузиаст-одиночка, перепечатывает запрещенные стихи и рассказы и раздает своим знакомым, а те снова перепечатывают и раздают своим. Так она создает читательскую аудиторию.

* * *

С начала 1960-х годов самиздат стал евангелием для всех недовольных режимом, формой подпольного протеста. В самиздате крылось зарождение нового и еще невиданного в Советском Союзе явления – диссидентства. Как большая река начинается с вытекающего из-под земли маленького родника, так самиздат начался трудами одной москвички – Фриды Вигдоровой. Она первой стала печатать и распространять недозволенную цензурой литературу. Одинокая энтузиастка, она проводила ночные часы, быстро перепечатывая то, что тайно смогла достать на короткий срок.

В те годы еще не было ксероксов, копии делались на пишущих машинках через тонкую бумагу – копирку. В торговле недавно появилась новинка – портативные пишущие машинки. Своих, советских, пока производили мало, они быстро ломались, плохо печатали, деликатная техника была не по силам родной промышленности. Из Восточной Германии (ГДР) закупили элегантные серебристые портативные машинки фирмы «Erica» и пустили в широкую продажу. Стоили они довольно дорого, многим такая покупка была не под силу. Но писатели, журналисты и ученые могли их купить и наконец заменить старые массивные «Ундервуды» эпохи нэпа надежной современной продукцией. Постепенно пишущие машинки стали входить в быт.

Главное, в эту новую машинку легко можно было закладывать и печатать под копирку четыре-пять экземпляров. И вскоре на них начали перепечатывать запрещенную литературу. Поэт и бард Александр Галич даже пел в одной из песен:

 
«Эрика» берет четыре копии.
Вот и все! А этого достаточно!
 

Этого, конечно, было недостаточно, но каждый, кто получал одну из копий, снова перепечатывал ее в четырех экземплярах – и так далее. Получались сотни перепечаток, которые могли читать тысячи людей.

Не самая богатая женщина Фрида Вигдорова купила такую машинку, с мелким шрифтом, чтобы на листе помещалось больше текста, и стала распространять стихи и рассказы запрещенных поэтов и писателей.

Моня узнал о ней от знакомого, увидав у него в руках машинописный сборник каких-то стихов:

– Что это?

– Стихи Осипа Мандельштама.

– Мандельштама? Они же запрещены. Где ты достал?

– Секрет.

– Но не от меня же.

И по цепочке тех, кто передавал друг другу перепечатки, Моня дошел до Фриды Вигдоровой. Он принес ей несколько плохо напечатанных на отечественной машинке стихотворений Алеши со своими комментариями, без подписей, и через несколько дней получил от нее маленькую подшивку, всего четыре экземпляра.

– Сколько я вам должен? – спросил он.

– Я за это деньги не беру.

– Но я бы хотел отблагодарить вас.

– Тогда принесите мне хорошую бумагу, только тонкую, и копирку.

* * *

Самиздат с самого начала держался на отсутствии денежного интереса, люди тратили свой труд, свободное время, ночами выполняли работу, за которую ничего не получали, кроме возможных преследований. В этом был секрет малозаметного существования самиздата. Агенты КГБ его долго не замечали, считали, кому нужно перепечатывать и рисковать ради какой-нибудь ерунды? Ведь если есть знакомства или деньги, то же самое можно сделать в типографии. Но они не понимали, что именно индивидуальной ручной перепечаткой можно распространять то, что человеку интересно, ради чего он готов рисковать. Поэтому самиздат постепенно становился выразителем художественной, политической и общественной мысли.

Первым самиздате к им литературным журналом был «Синтаксис», напечатанный в 1959 году в трехстах экземплярах. Редактором выступил А. Гинзбург (Алешин однофамилец). Самиздат стал широкой сетью с разветвленной структурой в Москве, Ленинграде, Новосибирске и особенно в Одессе. Там физик Петр Бутов и экономист Вячеслав Игрунов (оба одесские евреи) стали собирать подпольную библиотеку самиздата. Бутов был хранителем, ему важно было, чтобы литература сохранилась. Игрунов был сторонником распространения, он создал информационный центр. В середине 1960-х годов самиздат стал источником диссидентского мышления и значимым общественным явлением. В Одессе даже школьники стали создавать подпольные антисоветские кружки.

Из Одессы создатели самиздата установили контакты с другими городами – Симферополем, Николаевым, так сформировались филиалы библиотек. В них устраивали обмен самиздатскими книгами и давали возможность обменяться мнениями самим читателям. В Одессе занимались библиографической деятельностью, подготавливали тематическую картотеку по разным вопросам. Существовали также ленинградский архив и библиотека Маркова в Обнинске под Москвой.

Моня Гендель собирал и хранил в чулане на даче в Малаховке свои анекдоты, Алешины эпиграммы и все, от чего пахло антисоветчиной. Многое из собранного он раздавал своим соседям евреям, от них эти вещи расходились по всей стране. Вскоре Моня наладил связи с активистами евреями из Харькова и Одессы, у него там были родственники и приятели. Они тоже собирали и издавали все подпольное.

С типичным одесским акцентом они говорили:

– Так и что вы, Монечка, хотите, чтобы ваши хохмы и злободневные стихи прожили долгую жизнь? Так имейте в виду: без нас этого у вас не получится. Пройдет всего пара-тройка лет, и ваши стихи и хохмы потеряют свою остроту и ясность – люди перестанут понимать их значение. В России в прошлом веке были поэты, писавшие ой-ой какие острые политические эпиграммы. Но кто их помнит и понимает теперь? Азохен вэй. А вот наш самиздат может прожить долго, и стихи и хохмы в нем переживут нас.


Моня со смехом, копируя одесскую интонацию, пересказал это Алеше:

– Поэтому, Алешка, ты сочиняй, а я буду писать сопровождающие объяснения для одесситов. Когда-нибудь это может стать энциклопедией нашего сраного времени. Начнем прямо с так называемых советских «демократических» выборов, когда предлагается всего один кандидат. Вот мой анекдот: «Демократия началась с самого сотворения мира, когда бог в раю подвел к Адаму Еву и сказал ему: выбирай!»

Алеша тут же сочинил:

 
Есть единый кандидат —
Выбирай, хоть рад не рад.
Вот какая, братия,
В России демократия!
 

КУКУРУЗА. В начале 1950-х годов Хрущев со всей своей деревенской мужицкой энергией занялся внедрением кукурузы в сельское хозяйства страны. В прессе подняли «кукурузный бум», журналисты по указке партийных боссов писали о ее многочисленных преимуществах, местные власти в районах давили на крестьян, старались угодить Хрущеву и выйти по показателям вперед. Но почва и климат во многих регионах страны были неподходящими, крестьяне выращивать кукурузу не привыкли, она росла плохо, скот стал вымирать от голода. Крупы исчезли с прилавков магазинов. За два года хрущевская инициатива потерпела крах и нанесла громадный ущерб сельскому хозяйству. Алеша написал по этому поводу частушку.

 
Надрывал Никита пузо,
Чтоб сажали кукурузу,
Но сбежала кукуруза
Из Советского Союза.
 

РЯЗАНСКИЕ ДОЯРКИ. Многие партийные функционеры изо всех сил старались выслужиться перед Хрущевым. Секретарь рязанского обкома партии Ларионов в 1959 году рапортовал о небывало высоких поставках мяса и удоях молока, в три раза превышавших намеченный план. Хрущев сам поехал туда, ходил в коровники. Довольный, он много хвалил Ларионова и доярок на митингах, ставил их в пример другим, их наградили званием Героя социалистического труда. И вдруг выяснилось, что успехи рязанцев были обманом. Чтобы угодить Хрущеву, Ларионов скупал мясо и молоко в соседних областях за счет колхозных средств и выдавал за свои достижения. Получился скандал, награды отобрали, Ларионова сняли, он покончил жизнь самоубийством.

Алеша написал:

 
На Рязани все готово
К посещению Хрущева,
Всем коровам там хвосты
Вымыли для красоты,
 
 
И Хрущев от восхищения
Вытер слезы умиленья.
Наградить велел тогда:
Всех – в герои соцтруда.
 
 
Удивляются доярки
На хрущевские подарки:
И ведра не надоили,
А награды получили.
 

НОВОСТРОЙКИ БЕЗ ИЗЛИШЕСТВ. У тысяч семей новость: из бараков и коммуналок людей переселяют в пятиэтажные жилые дома из готовых бетонных блоков. На каждого гражданина полагалось восемь квадратных метров жилой площади. Хрущев гордился своей инициативой и часто упоминал в выступлениях «новостройки без архитектурных излишеств». Эти слова стали поговоркой, в 1960-х годах люди со смехом повторяли по разным поводам: «без архитектурных излишеств». Из-за спешки строительство было низкого качества – щели в окнах и дверях, стыковка панелей тоже зачастую со щелями, окраска низких входных дверей и панелей в подъездах грязно-серого цвета.

Первая радость новоселов быстро улетучивалась при виде дождя и снега, с ветерком гулявших по квартире. Моня Гендель пустил серию шуток: «Это наши малогабаритные обстоятельства – протянешь руку и достанешь потолок. А в кухне семья не помещается – приходится есть в две смены. К тому же эта хрущевская кухня слишком узка для широких бедер советской женщины. В ванной стульчак туалета подпирает сидячую ванну, а крохотный умывальник нависает над тем и другим. Что это – для мытья или для сранья? Хрущев догадался соединить ванную с туалетом, осталось только соединить пол с потолком. Все такое крохотное, что для ребенка надо заводить горшок с ручкой внутри, чтоб не выпирала».

Алеша написал:

 
В новостройках без излишеств
Шум вселения и пиршеств.
– Вы довольны ли? – Еще бы,
Из трущобы мы в хрущобы,
Этот малый габарит
Нам о многом говорит.
В наших старых коммуналках
Все мы жили, как на свалках.
Нынче в каждой из квартир
Совмещенный есть сортир.
Но не можем мы понять,
Что в нем – мыться или срать?
И назвали, как ни странно,
Эту комнату «г(е)ванная».
 

И привились в народе названия «хрущобы» и «г(е) – ванная».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18