Владимир Голяховский.

Это Америка



скачать книгу бесплатно

– А я думаю – в Прагу. В Вене я растворюсь, а в Праге им будет легче следить за мной.

Лиля возмутилась:

– До чего бесчеловечна наша власть, даже высылая человека, ему не говорят – куда.

– Солженицыну тоже не говорили, да и многим другим, – грустно сказал Алеша.

* * *

В Шереметьево толпились пассажиры, встречающие и провожающие. Аэропорт буквально кишел агентами госбезопасности в штатском. Все было устроено так, чтобы они могли следить за людскими потоками. Из дальнего конца зала слышались крики и плач – там на досмотре шмонали евреев, эмигрирующих в Израиль. Чтобы они не вступали в контакт с иностранцами и корреспондентами, им выделили дальний конец зала. Досмотр начинался в семь часов утра и шел целый день. Отбывающие в чужой мир стремились взять с собой как можно больше, а разрешали им вывозить как можно меньше; имелся короткий список разрешенного и длинный список запрещенного к вывозу. Но евреи придумывали свои ходы и старались обмануть бдительных таможенников, спрятать, подложить что-нибудь еще. Таможенники «досматривали» строго, все вызывало у них подозрение, и обмануть их было нелегко. Обстоятельно, с мрачными лицами, они выкладывали вещи на длинные столы и тщательно проверяли. Хозяевам вещей полагалось стоять в стороне, и они нервно вытягивали шеи, следили – что делают с их вещами, волновались, пожилые женщины плакали:

– Как это нельзя брошку провезти? Ведь это единственная память о моей маме.

Но спорить с таможенниками было бесполезно.

– Как все это унизительно, – прошептала Лиля.

Алеша хмуро наблюдал – он должен был проходить процедуру вместе со всеми. Моня говорил ему на ухо:

– Старик, ты, как всякий поэт, – человек эмоциональный, горячий. Когда тебя станут шмонать, возьми себя в руки, не горячись, не пререкайся с этими сволочами.

Наконец дошла очередь до чемоданов Алеши. У таможенников вызвала подозрение пишущая машинка «Эрика», они перевернули ее, заглянули внутрь, освещали фонариком дно – не спрятано ли там что, долго трясли машинку, но из нее, как ни странно, ничего не выпало. Потом долго перелистывали книги, искали – не запрятаны ли там рукописи. Половину книг отложили:

– Издания до 1935 года к вывозу запрещены.

Алеша пытался спорить, Моня стоял сзади и дергал его за пиджак.

Домой возвращались уже поздно. Возле подъезда Моня с Алешей вышли из машины. Моня грустно сказал:

– Ну, старик, что тебе сказать? Знаешь, как писал Байрон: Fare thee well, and if for ever, still for ever fare thee well[7]7
  Моня цитировал строки из стиха Байрона к жене. Эти строки Пушкин использовал в качестве эпиграфа к заключительной главе «Евгения Онегина».


[Закрыть]
.
«Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай!» Больше двадцати лет, старик, твоя дружба значила для меня очень много.

Я горжусь твоей дружбой, ты всегда был одним из самых близких. Ну, прощай, главное – будь здоров и благополучен.

– Прощай, Монька, – Алеша говорил с трудом. – Спасибо тебе за все наши годы вместе. Твоя дружба помогала мне расти. Меня-то обратно не впустят, а ты постарайся вырваться ко мне, где бы я ни был. И пожалуйста, помогай Лиле, пока она тут одна.

– Конечно, старик, на то мы и друзья, – сказал Моня.

Они обнялись, и Лиля молча смотрела, как плачут двое немолодых мужчин.

В последний раз на квартире Павла и Августы собралась вся семья. Как всегда, их уже ждал накрытый Августой стол.

– Что вы так поздно? – недовольно пробурчал Павел. – Мы с Авочкой заждались.

– Долго шмонали, там собралось много евреев, и меня досматривали с ними.

– Что это за слово такое неприятное? – спросила Августа.

– Жаргон, от еврейского слова шмон — беспорядок, шумиха.

– Но тебе сказали, куда высылают?

– Нет, до сих пор не знаю, думаю – или в Вену, или в Прагу.

Августа хлопотала у стола, не сводя глаз с сына.

– Садитесь, дети, садитесь за стол. Ты, сыночек, устал, наверное?

Павел разлил по бокалам вино:

– Ну, дорогой наш сын, за твое благополучное приземление, где бы ни было. Как только прилетишь, сразу пошли нам телеграмму.

Алеша поднял бокал:

– Мама, Павлик, вся моя дорогая семья! Это моя последняя ночь в Москве, в России, но я с вами не прощаюсь. Лилю с Лешкой я надеюсь увидеть скоро, но и вас, дорогие мои, я все равно еще увижу. Горько мне расставаться с тобой, мама, и с тобой, Павлик. Но мне не жалко расставаться с Россией. Я никогда не был патриотом-идиотом, любящим свою страну только за то, что в ней родился. У меня нет предрассудков такого рода. По-моему, любовь к стране должна основываться на уважении к ней, к ее истории, к ее общественному устройству. Но у России не было и нет ни достойной истории, ни человеческого устройства. Во мне накопилось много горечи и обиды на мою страну. Если я что русское люблю, так только русскую литературу и искусство. Недавно я ходил в последний раз на лыжах в Опалихе. Места там хорошие, настоящая русская природа. Я шел по лыжне и ясно почувствовал – и природу эту мне тоже не жалко покинуть. И я написал стихотворение:

 
Я не кинусь тебе на шею,
Не возьму с собой прах твой, Русь;
Покидаю и не жалею,
Никогда к тебе не вернусь.
Ни березки твои, ни раздолье
Не заманят меня назад,
Без тоски и сердечной боли
Я расстаться с тобою рад.
Не придет ко мне ностальгия,
Не заставит меня грустить.
Все мне чуждо в тебе, Россия,
Все мне хочется позабыть.
 

С минуту все молчали, а потом Павел тяжело вздохнул:

– Да, вот до чего нас довели – загнанный человек перестает любить свою страну.

Августа заплакала:

– Сыночек, это очень прочувствованные стихи, прекрасные. Я так люблю твои стихи, помню их наизусть, повторяю про себя. Неужели я никогда не услышу, как ты сам их читаешь?

Опять воцарилось подавленное молчание. Прервала его Лиля:

– Я тоже могла бы подписаться под этим отречением от России. Тебя высылают, и мы с Лешкой вынуждены бежать. Почему, за что? За то, что наши отцы и мы сами стремились помочь этой стране? Такую страну нельзя любить.

– А ты что думаешь? – Алеша повернулся к сыну.

Тот проворчал:

– А мне наплевать – березки или не березки. Уеду и забуду.

– Ты лучше расходуй свои плевки здесь, потому что там, в Америке, добивается успеха не тот, кто на все плюет, а тот, кто вкалывает, засучив рукава.

Лешка надулся, но промолчал.

* * *

В Шереметьево приехали на двух такси, рано, едва светало. Только вошли внутрь здания, как три мужские фигуры, одетые в одинаковые серые пальто, отделились от стены и пошли за ними.

– Мои хвосты, агенты, – сказал Алеша. – Один из них тот самый, который меня допрашивал. Они-то знают, куда меня отправят.

Мужчины молча стояли в отдалении, не спуская с Алеши глаз. С другой стороны к нему подошли два иностранных корреспондента. Алеша показал им на агентов. Один все же спросил:

– Вы знаете, куда вас высылают?

– Понятия не имею.

В это время зазвучал репродуктор:

– Объявляется посадка на самолет, вылетающий по маршруту Москва – Вена.

Августа заплакала:

– Сейчас тебя позовут…

Но никто к ним не подходил. Возле лестницы, ведущей на второй этаж, к пограничному пункту, зашевелилась густая толпа эмигрантов, послышались рыдания. Лиля смотрела на них – вот так должна будет улетать и она.

Потом опять услышали радио:

– Объявляется посадка на самолет, вылетающий по маршруту Москва – Прага.

От группы агентов отделились двое и подошли к Алеше:

– Прощайтесь с семьей и следуйте за нами.

Алеша расцеловался со своими, Августа подтолкнула его к Лиле:

– Последний поцелуй отдай жене.

В сопровождении двух агентов он поднялся на второй этаж, помахал рукой и скрылся из виду. Корреспонденты тихо наговаривали что-то в карманные магнитофоны.

* * *

Весь вечер Лиля ждала у телефона: может, Алеша позвонит? После полуночи наконец раздался звонок, и ясный голос Алеши сказал:

– Лиличка, дорогая!

– Алешенька, наконец-то! Я сижу у телефона и жду твоего звонка. Что у тебя?

– Пока все идет хорошо. Те двое отделились. Меня встретили чешские писатели – драматург Вацлав Гавел и Иржи Кризан, журналист Иржи Динстбир, все замечательные ребята. Они узнали о моей высылке от журналистов.

Оказывается, они перевели на чешский два моих стиха «Кулак России» и «Памяти Яна Палаха», которые я написал, когда подавили Пражскую весну[8]8
  См. в 3-м томе «Еврейской саги».


[Закрыть]
. Они приняли меня как своего.

5. Лиля увольняется с работы

Без Алеши квартира и жизнь опустели. Лиле все казалось, что вот-вот она услышит звук отпираемой двери и он появится на пороге. Она замирала на секунду, но… Теперь ей предстоял первый решительный шаг перед подачей документов на отъезд – увольнение с работы. Грустно и больно было уходить, но подача заявления на эмиграцию считалась почти предательством родины: устраивали общее собрание, осуждали и с позором снимали с работы. Чтобы не испытывать этого унижения, Лиля решила уволиться заранее и подготавливала свой уход в тайне.

И вот она задумчиво сидела перед бумагой и собиралась писать заявление об уходе. Лиля всегда была занята, привыкла быть нужной людям. Это уникальная особенность медицинской профессии – быть постоянно нужной. Все это кончится после подачи заявления. Лиля медленно писала просьбу освободить ее «по собственному желанию» и думала: «А что будет со мной в Америке? Удастся ли мне опять стать врачом, хирургом? Неужели с этим заявлением закончится моя врачебная жизнь?..»

* * *

В 1970-е годы пути эмиграции еще не были проторены. Русские врачи ничего не знали о структуре американской медицины, «железный занавес» долгие годы скрывал от них ее достижения. Одно было ясно – стать там снова врачом будет очень сложно.

Лиля решила поговорить с Рупертом Лузаником, расспросить его. Он давно уже готовился к отъезду в Америку, и от него можно получить полноценные сведения. Лиля позвонила ему, они встретились возле его дома, на Войковской.

Стояла мягкая погода, редкая для января: яркое солнце освещало сугробы и заснеженные деревья. Лиля и Руперт медленно гуляли вокруг дома, и их грустное настроение не соответствовало радостным солнечным бликам на снегу. Рупик начал с жалобы:

– Ой-ой, нам пришел отказ. Такое мое «еврейское счастье».

Все уже слышали эту новость, но он не мог говорить ни о чем другом. Лиля внутренне содрогнулась: а вдруг ей тоже откажут, что тогда?

Перед Лилей стоял человек, у которого отбирают будущее. Он злобно воскликнул:

– Если бы ты знала, как я ненавижу здесь все, как мне противны их хамские рожи! За что, за что они меня мучают?!

Она видела его навернувшиеся слезы и думала: «Что сделали с человеком? Блестящий ученый, талантливый врач, он мог стать гордостью русской медицины и многое сделать для нее. Вместо этого его вышвырнули, унизили. За что? За то, что он беспартийный еврей и потому не может быть профессором. Может ли он любить страну, которая так унизила его?»[9]9
  Научный рост и крах карьеры Рупика Лузаника описаны в 3-м томе «Крушение надежд».


[Закрыть]

А Рупик вздохнул и продолжал:

– Единственное мое утешение теперь – чтение Библии. Если бы ты знала, какие это яркие истории, какие глубокие мысли заложены в них! Конечно, Библия не могла быть написана человеком, это творение Высшего разума. Я счастлив, что пришел к вере и поверил в Творца. Раньше я думал, что образованный интеллигентный человек не может верить в Бога, теперь я думаю, что образованный интеллигентный человек не может не верить в Бога.

Лиля не знала, что сказать. По понятным причинам Рупик находился в глубоком психическом шоке, но этот переход трезвого ума к религиозному фанатизму поражал ее, она не могла этого понять. Чтобы не продолжать эту тему, она заговорила о другом:

– Рупик, я ушла с работы и подаю на отъезд. Мне нужен твой совет: как мне подготовиться к американской медицине?

Пораженный, он переспросил:

– Я правильно понял – ты ушла с работы и подаешь на отъезд?

– Да, мы собираемся ехать в Америку.

– Но вы с Алешей казались мне такими благополучными…

– Алешу выслали. Мы встретимся с ним в Европе и уедем в Америку. Об этом я и хочу поговорить с тобой.

– Ты хочешь там работать врачом?

– Конечно, хотела бы. Не еду же я туда, чтобы стать посудомойкой.

Рупик задумался, закатил глаза, как он всегда делал перед серьезным разговором, помолчал и начал обстоятельно рассказывать:

– В Америке врачи – это элитная группа, в отличие от России. Третья наиболее состоятельная прослойка, после банкиров и юристов, по своему положению они принадлежат к высшим слоям общества.

Лиля взяла его под руку, перебила:

– Рупик, я еду туда не за богатством, мне столько лет, что я уже не успею пробиться в высший класс.

– Да, да, это непросто. Иммигрантам нелегко пробиться в медицину. Сначала требуется сдать сложный письменный экзамен по всем разделам медицины, надо ответить на сотни разных вопросов. Почти все наши эмигранты вынуждены сдавать экзамены по много раз, прежде чем получат проходную оценку. А после экзамена необходимо пройти резидентуру.

– Что это такое?

– Это тренинг по специальности. В Америке каждый врач обязан пройти тренинг в каком-либо из госпиталей. Это занимает от трех до пяти лет.

Лиля была подавлена, тяжело вздохнула:

– Рупик, ты меня убил – я чувствую, что не выдержу этого. Мне сорок четыре года, и английского я практически не знаю. Когда и как я все это сумею?

Он сочувственно посмотрел на нее, развел руками:

– Должна суметь. Если постараешься, все получится.

6. «В подаче»

Для подачи документов в ОВИР нужно было подготовить очень много бумаг. Евреи могли ехать в Израиль только для воссоединения семей. Родных там почти ни у кого не было, но израильтяне охотно посылали незнакомым людям вызовы, выдавая себя за родню. Для Лили таких «родственников» нашла бельгийская тетя Берта, двоюродная сестра ее покойной матери.

Сотрудники ОВИРа «просеивали» каждого уезжавшего через сито толстенных анкет. Потом органы безопасности проверяли, не обладал ли уезжающий или его родные допуском к секретной информации. А таких «секретных» оказывалось много.

Самым издевательским документом было обязательное письменное разрешение пожилых родителей на отъезд взрослых детей. Старики должны были написать, что не претендуют на государственное иждивение. Если родители сами еще работали, то их вызывали в партийный комитет, отчитывали и заставляли уходить с работы. Моня Гендель сочинил на эту тему анекдот: «Вызывают старого еврея в партком: “Твоя дочь собралась в Израиль, и ты подписал ей разрешение. Как ты воспитал свою дочь?” Он отвечает: “А как Сталин воспитал свою дочь, которая сбежала в Америку?”»[10]10
  История бегства Светланы Аллилуевой в Америку описана в 3-м томе «Крушение надежд».


[Закрыть]

От разведенных супругов тоже надо было получить разрешение на отъезд и подтверждение того, что у них нет претензий в отношении общих детей. Отец Лешки, албанец Влатко Аджей, сидел в тюрьме у себя на родине, Лиля даже не знала, жив он или нет, и не могла получить от него никаких известий. Это был скользкий момент, и она очень волновалась.

Позвонил Моня Гендель:

– Ты подала документы?

– Почти все готово, через несколько дней едем подавать.

– Ну, тогда я сажусь играть.

И Моня проиграл начальнику ОВИРа тысячу рублей.

Генерал самодовольно улыбался:

– Мне говорили, что выиграть у вас невозможно, а вот я выиграл.

Воспользовавшись его благодушным настроением, Моня попросил:

– Моя знакомая подала заявление на выезд в Израиль. Можете ли вы проследить, чтоб не было проблем? Генерал склонил голову:

– Вообще-то я рассматриваю только спорные дела. Но если вы просите, я постараюсь. Дайте мне фамилии и все данные.

* * *

И вот с замиранием сердца Лиля с Лешкой повезли документы в ОВИР – в старый особняк в Колпачном переулке. Лиля испытывала унизительное чувство: сейчас они отдадут свои судьбы в руки официальным лицам. Эти люди могут сделать с ними что захотят – долго мучить тщательной проверкой, отказать.

К большому удивлению Лили, из здания навстречу им вышла ее школьная подруга Лорочка Жмуркина с дочкой лет десяти, обе радостно улыбались. Лиля не видела подругу много лет, помнила ее восторженной девочкой с большими наивными глазами. Лорочка была неумеха, училась хуже всех, списывала у Лили задачи по алгебре и геометрии, но всегда была жизнерадостной идеалисткой, жила – как кружилась в вихре бала. Единственное, что знала о ней Лиля, – это что она поздно вышла замуж. И вдруг – встреча у ОВИРа.

– Лорочка, ты тоже подаешь на выезд? – спросила Лиля.

Лорочка радостно заулыбалась:

– Да, да, поздравь нас – мы с дочкой только что получили выездные визы.

– О, поздравляю! Долго пришлось ждать?

– Больше полугода.

– Так долго? Наверное, намучились, пока ждали… Куда ты собираешься?

– В Америку. Я не собиралась ехать, но муж твердил – надо уезжать, надо уезжать. Решил, что мы поедем сначала, а он присоединится к нам потом. Мы с дочкой собрались вдвоем. Моя Нинюта – очень талантливая скрипачка. По правде говоря, я еду только ради ее будущего, пусть учится там и сделает карьеру.

Лиля с интересом посмотрела на девочку, спросила:

– Как вы собираетесь жить там? Что ты будешь делать?

– Совершенно не представляю, специальности у меня нет, я не работала – растила дочку, училась на преподавателя английского, но когда родилась Нинюта, я учебу бросила. Мечтаю, чтобы у нее было лучшее будущее, а сама, наверное, буду полы мыть… Вы тоже пришли подавать? Куда собираетесь? – спросила Лорочка.

– Тоже в Америку. Моего мужа власти уже выслали. За его стихи.

– Твой муж Алеша Гинзбург? Я слышала про него по «Голосу Америки».

– Да, мы надеемся соединиться с ним там. Ну, дорогая, я так рада за вас!

– Мы обязательно там встретимся, – восторженно воскликнула Лорочка.

Они обнялись, Лиля с грустью посмотрела им вслед, подумала: «Если такая неумеха решилась, то чего бояться мне? Я доктор, у меня есть хоть слабая надежда пробиться» – и они вошли в ОВИР.

* * *

В большой приемной сидела толпа. Лиле с Лешкой пришлось ждать своей очереди два часа. Обстановка была натянутая, все тихо переговаривались. Лиля украдкой рассматривала людей – возможно, им придется ехать вместе. В зале собрались целые семьи, Лиля прислушивалась к разговорам, старалась уловить какую-нибудь информацию, потому что боялась, что чиновники найдут ошибки в анкетах и не примут документы, тогда все придется начинать сначала.

В некотором отдалении от других сидел щеголевато одетый молодой мужчина. Он улыбался и изредка посматривал на Лилю. Его спокойная уверенность производила тут странное впечатление. Потом он пересел ближе к ней:

– Вы, наверное, в первый раз в ОВИРе.

– Да, в первый. Почему вы спрашиваете?

– Вижу, что вы волнуетесь.

– А вы не волнуетесь?

– Я уже дважды бывал в Америке, знаю, как получать визу.

– Были в Америке?

– Да, по приглашению брата. Он уехал несколько лет назад, стал там знаменитым художником-модернистом. Я решил переехать и подал заявление, как все – в Израиль.

Лиля хотела расспросить про Америку поподробнее, но в это время его вызвали:

– Яков Рывкинд.

Разговор прервался.

Лешка сидел рядом с матерью, от нетерпения ерзал на стуле, дергал ее. Наконец их вызвали. Женщина-капитан хмуро и придирчиво просмотрела их бумаги, сказала невыразительным голосом, как печать поставила:

– Получите письменное извещение, когда будет принято решение.

Лиля понимала, что спрашивать о сроках бесполезно, но тут вылез Лешка:

– А сколько ждать?

Капитанша окинула его презрительным взглядом:

– Не терпится уехать? Молодой еще, отслужил бы сначала в армии.

Армия – это было как раз то, чего Лешка боялся больше всего. От злости у него перекосилось лицо, и он уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но Лиля дернула его за рукав. Капитанша заметила и ехидно улыбнулась. Ее улыбка показалась Лиле угрозой: в процессе подачи никто не знал, что может повлиять на решение, все зависели от любого каприза сотрудника ОВИРа.

Когда вышли на улицу, она упрекнула сына:

– Зачем ты встрял с вопросом? Она обозлилась и может из вредности затянуть дело. Положит папку с нашими бумагами в дальний ящик, и поминай как звали.

Лешке такая мысль в голову не приходила:

– Ха, положит! Не имеет права. А что же, она может над нами издеваться, что ли?

– Может. Раз мы готовы уехать, мы уже отверженные и должны вести себя осторожно. Ничего в этой стране нам теперь не полагается, мы уже «в подаче».

* * *

Жизнь «в подаче», которую вели евреи в 1970-х годах, была в первую очередь жизнью в страхе. На фоне пропаганды советского патриотизма каждый из них подставлял себя под удар, становился уязвимым во всех сферах жизни. Человек «в подаче» боялся всего, он становился отчужденным. Многие знакомые переставали общаться с ним из страха за себя или из презрения. Его могли третировать по любому поводу, могли даже арестовать, прав у такого человека не было. Из-за этого у людей формировалась психология болезненной беззащитности. Они существовали изолированной жизнью, в неизвестности завтрашнего дня, и поддерживали себя только слухами от других «в подаче» – стремились узнать сроки решений, понять причины отказов.

И Лилю тоже стали избегать некоторые знакомые. Близкие приятели Рафаил и Гертруда Райхманы перестали заходить и звонить. Однажды поздно вечером зашла Гертруда, смущенно сказала:

– Лилечка, ты не сердись: Рафаила выбрали в Академию, назначили директором института. Ему нельзя портить свое реноме связями с отъезжающими в Израиль.

Лиля нашла в себе силы улыбнуться, но чувство было горькое.

Она жила в состоянии, близком к депрессии, плохо спала, лишилась аппетита, не знала, куда себя девать. Она испытывала отвратительное чувство унижения, выходила из дома с непонятной для нее самой робостью, шла с опущенной головой. Ей казалось, все люди вокруг знают, что она еврейка, которая вот-вот уедет, и могут в любой момент ее обозвать, обидеть. Она понимала, что это какое-то наваждение, но ничего не могла с собой поделать. В психиатрии это состояние называется «психоз».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14