Владимир Гамаюн.

Остров «Недоразумения». Повести и рассказы о севере, о людях



скачать книгу бесплатно

© Владимир Гамаюн, 2017


ISBN 978-5-4483-9616-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


 
Чтобы жить честно, надо рваться,
путаться, биться, ошибаться, начинать
и бросать, и опять начинать, и опять
бросать, и вечно бороться и лишаться.
А спокойствие – душевная подлость.
 
Л Н Толстой

Об авторе

Я не от нечего делать, и не вдруг начал писать эту книгу, есть такое печальное слово: – Ностальгия. Вот и я, на исходе лет, живя одними воспоминаниями, испытал это, острое до боли чувство. Это была память прошлых молодых лет жившая во мне все эти годы. В моей памяти сохранились не только те места где я бывал, но и те о которых только мечтал, но человеческая жизнь коротка и никакой жизни не хватит чтоб угнаться за своей мечтой. Я двадцать лет отдал крайнему северу, и думаю что имею право рассказать о том что испытал сам, о товарищах бывших со мной рядом, о больших и малых северных стройка. И мне кажется что ещё важнее рассказать читателю о северном сиянии, о реке Колыме и Охотском море, о голубых сопках и запахе багульника, о хрустальных ручьях и таёжных дебрях. Рассказать и о том как добывается золото и какой ценой оно даётся. Я хотел написать книгу о чём-то хорошем и светлом, но в жизни столько негатива что светлая книга о жизни, просто не получится. Начав писать эту большую северную повесть в рассказах, я решил писать только голую правду, какой бы некрасивой и горькой она ни была, изнанка жизни всегда темней чем нам хотелось бы, но на то она и жизнь, а без острых углов нет ни геометрии, ни жизни. Путешествуйте вместе с мной по северным просторам, островам Охотского моря, тайге, и везде где вам хотелось бы побывать, а я буду вашим проводником в той, незнакомой многим жизни.

Здоровья вам всем, мечты, романтики и исполнения ваших желаний.

С уважением: Гамаюн Владимир Алексеевич. Месяц январь, год 2017 от рождества Христова.

Предисловие

В тысячный раз просматриваю старые Колымские снимки, фото Магадана, острова Недоразумения, жемчужины Колымы Синегорья, и сожалею что у меня нет фото всех тех мест где я бывал, работал или был проездом. Даже Устьсреднекан, где я работая в старательской артели «Победа» попав в аварию и пролежав почти четыре месяца в больнице Сеймчана, не отбил у меня охоту и любовь к Колыме. Двадцать лет скитаний по северам, по самым чудным местам в мире, не оставили в моей душе такого следа как Колыма.

Я знаю о любви, верности и преданности Магаданцев к своему городу, к Охотскому студёному морю, к планете под названием Колыма.

И только волей случая и преклонных лет, оставив север, покинув эти края, я понял что такое ностальгия. Мне жаль тех, кто не видел той суровой красоты Охотского моря, не видел уникальной флоры и фауны, не испил водицы из хрустальных ручьёв, притоков Колымы.

Богатства недр, которые могут сравнится только с богатством биоресурсов Охотского моря, сам край уникален, видно творец потрудился на славу создавая это земное чудо, в единственном экземпляре. Вот только жаль что для ещё одного такого Эльдорадо, у него видно уже не хватило ни сил, ни времени.

Чёрт видимо тоже приложил некоторые усилия, наградив Колыму удалённостью, труднодоступностью, сопками, бурными реками, непроходимой болотистой тундрой, морозами, и всем тем что затруднило бы доступ к богатствам моря, края, и конечно к золоту. Оттого и пропитана земля Колымы кровью многих поколений, о которых нам нельзя забывать. Вспоминая Колыму, я по прежнему испытываю восторг от настоящего, и ужас от мрачного прошлого, но наверное так и должно было быть, ведь ничего в жизни не должно доставаться легко. Суровый край, суровые люди, и они достойны друг друга. Да будет всегда так!

Магадан, Колыма, Синегорье

О тех: «Кто жизнь учил, не по учебникам»


Немного о крае

Магадан – главный город планеты Колыма, Синегорье – жемчужина в короне Колымы.

Никому не понять истинной красоты этого края, не увидев сопок, величественных гор, бескрайней тундры, не вдохнув солёного воздуха Охотского моря, не испив живой воды из родников и ручьёв, детей вечной мерзлоты.

Нельзя не восхищаться красотой Колымы, как и невозможно не содрогаться от ужасов мрачной истории Колымских лагерей.

Но мы уже давно живём сегодняшним днём, и, казалось бы, что самое страшное Колымы уже позади, но, проехав по Колымской трассе, начинаешь понимать, что не всё так просто и в наше время. Не говоря о многочисленных брошенных посёлках старателей, этих немых свидетелях прошлой бурной жизни, брошенной на алтарь золотодобычи, есть и памятники великих строек, подобных городу «Синегорье».

Там, где когда-то была первая улица «Энтузиастов» с деревянными двухэтажными домами, где мы возводили первые пятиэтажные дома на сваях в вечной мерзлоте, всё мёртво и жутко как на погосте. Но сама ГЭС работает и даёт ток, так, может, и не зря был построен, а потом это брошен город «Синегорье», как впрочем и другие посёлки экспедиций геологов, изыскателей, старательские посёлки, и город.

 
Моя боль, чужая Колымская память
 

Во мне живёт чья-то память той, прошлой, такой короткой и мучительной жизни. Я помню стылые лагерные бараки, лай исходящих злобой овчарок и такой же злобный мат конвоиров, гонящих нас в шахту. Они держат нас под прицелом, не сводя с нас взгляда, не снимая пальцев с курков автоматов. Они тепло одеты, у них сытые морды и жёсткий, наглый взгляд. Мы для них быдло, расходный материал, и стреляют они без колебаний, зная, что вместо «убывших» пригонят ещё и ещё, сколько надо. Прииск будет давать золото всегда, а конвейер смерти сможет остановить только сама смерть.

Мы добываем золото, его сотни, тысячи тонн, но и нас «тьма!» Нас сотни тысяч, миллионы, и нас ещё по-прежнему очень много, виноватых в чём-то и не в чём. Мы виноваты уже в том, что выжили и в огне фронтов, и в лагерной резне не на жизнь, а на смерть, и неизвестно, где было страшней, в лагерной войне, в этой смертельно-кровавой лагерной мясорубке или на фронте. Не зная об этом, мы были героями, а сейчас, хотя наша жизнь и гроша ломаного не стоит, хотя нас гнут, ломают, убивают, мы выживаем вопреки всему и за гранью человеческих возможностей. И как ни странно, но обретя в этом кошмаре себя и свое достоинство, мы по-прежнему оставались людьми. А кто про это не знал, учился становиться человеком. Нас не сломать даже Колыме, синониму ада.

Это – Колыма! Бежать здесь некуда, только в ад! И если он существует, то это здесь, и мы в нём уже находимся. Круг замкнулся! Кранты!

Нас гонят по этапу, не везут, а именно «гонят», как стадо, человеческое стадо холодных, голодных, больных и униженных людей. Бредём по пояс в снегу, рядом с трактом, по нему же идёт и охрана, держа нас под прицелом автоматов, а вокруг лишь тундра, белая мгла, вой пурги. Для многих из нас этот путь станет последним, станет дорогой в один конец.

Вот словно ветка надломилась – сухо треснул выстрел. Это был конец чьего-то пути, он не выдержал, оказался слаб, и оборвалась жизнь.

Сквозь завывания пурги слышен волчий вой, эти «санитары» идут за нашей колонной, они уже знают, что выстрел – это сигнал к пиршеству. А нас всё ещё много, и эта «похоронная команда» будет идти за нами до конца.

Жизнь – это какая-то страшная машина, мясорубка, не жалеющая ни идиота, ни гения, ни сильного, ни слабого. Слабые, аморфные выживают, приспосабливаясь, проскальзывая сквозь жизненное сито той машины. Сильные не могут проскользнуть, не хотят и потому выходят поломанные, но не сломленные, и только постоянная физическая и душевная боль станет их спутником по жизни.

Откуда я знаю о той жизни, почему я помню о ней, зачем? Ведь это было так давно, совсем в другой жизни, и даже, возможно, не в моей. Я не хочу повторения этого страшного, уже пройденного, но не забытого урока.

 
Ледяная планета Колыма
 

Мороз за —60, и я вовсе не замёрз, я просто стал инеем. У меня уже нет рук, нет ног, мысли замёрзли в мозгу. Я сам холод, я стал стеклянным, и даже северное сияние, причудливо играющее в небе, не в силах отогреть меня, оно и само дышит стужей. Последняя, как молния, вспышка мысли: «Я часть космического холода, я космос!»

 
Молюсь за спасение души
 

Я несколько раз тонул не из-за неумения плавать, а только из-за своей излишней самоуверенности. Однажды, не рассчитав прыжок, я врезался головой в дно, на время потеряв сознание, потом помню, как разрывались лёгкие от желания сделать глоток воздуха, я лежал на дне Охотского моря и лучи заходящего солнца били сквозь толщу чистой как слеза воды. Где солнце, там жизнь, и я, потерявший ориентацию, осознав это, по солнечным лучам всплываю к свету, к жизни. Я зачем-то и в тот раз выжил, ещё раз испытав судьбинушку. А в следующий?

Мне сейчас тоже не хватает воздуха, но у меня уже не хватит сил вдохнуть, поднявшись по солнечным лучам, которые становятся всё тоньше, и их становится всё меньше. Когда оборвётся последний тоненький лучик, мне уже будет не нужен воздух, я останусь на дне уже не жизни, а вечности и буду молить бога не о спасении тела, а о спасении душ.

Друг мой Серёга

С Серым мы познакомились в Магадане на бич-вокзале (автовокзале) совершенно случайно. Бич-вокзал – это место, где временно оседают все прилетающие романтики в надежде на работу, большие деньги и приключения. Ну и, конечно бичи, которых сейчас называют бомжами, и не обязательно это пропащие, опустившиеся люди, чаще это люди, попавшие в трудную жизненную ситуацию. Вот в такой вот ситуации оказались и мы с Серым. Прописки, жилья, работы – ничего этого у нас не было, был только беспросвет и безнадега да ещё те небольшие деньги, которые у нас ещё были.

Позор Магадана и спасательный круг для многих, для кого жизнь прошла мимо. Посёлок «Каменный карьер» у бухты Нагаева. С 1973 года, моего первого приезда в Магадан, здесь ничего не изменилось. (на улице 2017год)

Первое время мы снимали «койки» в каких-то халупах в Нахаловке, на Каменном карьере. Потом перекочевали в какой-то посёлок за городом. Поиски работы пока ни к чему не приводили, никто нас здесь не ждал, а таких, как мы, было хоть забор городи. Как-то на хате, мы познакомились со старателями с Чукотки, они нас накормили, напоили и, что мне особенно запомнилось, угостили вкуснейшим палтусом холодного копчения, больше такой вкуснятины я не едал. Почти все они бывшие флотские, и после разговора по душам они пригласили меня лететь с ними в старательскую артель на Чукотку, обещая сделать пропуск в погранзону. Скрепя сердце я отказался, хотя для меня это было бы большой удачей. Серёгу они не могли взять, по причине судимости, а я уже не мог бросить его одного.

Как-то в поисках работы мы увидали объявление: «Требуется рабсила для работы в тундре, в оленеводческий совхоз». Решив, что мы прирожденные оленеводы и хвосты рогатым крутить сможем, мы рулим по адресу в объявлении. Это оказался институт «Мерзлотоведения». Заходим, находим нужный нам кабинет, на дверях табличка: «Иванов Иван Иванович». Заходим, сидит то ли чукча, то ли якут. Мужик оказался хороший, с чувством юмора, он сначала расхохотался до слез, а потом объяснил, почему ему так стало весело. Действительно, нет ничего смешнее, чем представить нас в роли оленеводов, хотя несколько вопросов он нам всё же задал:

«Сможете ли вы пробежать по тундре несколько десятков километров без перекура?» Что такое тундра мы уже знали, это – не ровное поле и не лужайка, как мы раньше думали, там шагу нельзя ступить, не то что бежать, ноги сломаешь, или в крайнем случае мордой в кочку угодишь, или тем же, но уже в лужу. Думаешь, что под ногой зеленая травка или ягель, а там воды по колено и лед подо мхом.

У чукчи на поясе только нож да за пазухой кусок оленины вяленой, за спиной палка, за которую продеты твои руки. Про баню забудь, привыкай чесаться, пока не достигнешь в этом совершенства, чтоб мог без труда доставать руками до любой части своего бренного, грязного тела, не меняя выражения своего лица, тоже не очень чистого. Приблизительно так объяснив специфику труда оленевода, он выпроводил нас, пожелав напоследок успехов в жизни и в поисках работы, достойной таких чуваков, как мы. Спасибо ему за пожелания и за то, что не взял нас на работу (мы бы ему наработали).

Хотя мы с Серым жили на хате, но на бич-вокзал частенько заглядывали. Было начало марта, и вербовщики все чаще заглядывали в это злачное место в поисках рабсилы. Поступило и нам предложение ехать в поселок Армань, это в пятидесяти километрах от Магадана, на рыбозавод Тауйского рыбокомбината плотниками, а во время путины работать и на рыбе. Это было более чем кстати, потому что денежки у нас кончились, а в начальники или хотя бы в «бугры», никто почему-то не приглашал. Кроме нас набрали и бригаду хохлов из восьми человек. Все, так или иначе, родня: сват, кум, брат, свояк и так далее.

В Армани нам сказали, что отвезут нас на какой-то остров Невезения в Охотском море, ну и ладушки, где наша не пропадала! Хохлы в общаге, в Армани скучковались все в одной большой комнате, и нам с Серым там места не досталось. Мы обосновались вдвоем, в другой комнате, мест было навалом, потому что до путины было еще далеко, и общага практически была пуста. Денег у нас оставались копейки, а наши молодые организмы требовали жратвы. Хохлы сказали, что у них тэж грошей нема, и воны тэж хотят жрать.

Хоть и не очень ладно, но это ещё и не конец света, и проснувшийся в нас здоровый и голодный оптимизм толкает нас с Серым двинуть на поиски пропитания. Благодаря Серёге, а вернее, девчонкам, очарованным наглостью и мужским «шармом» натурального блондина Сереги, мы вскоре шли в общагу, груженые всякой вкуснятиной, среди которой преобладала, конечно, рыба, кета, горбуша и здоровенная зимняя селедк (вкуснейшая). Кажется, что девахи выгребли из домашних холодильников все, что могли, а шестнадцатого марта они же организовали мне шикарный день рождения, мне тогда исполнилось двадцать пять лет.

Немного гордясь своей добычей, врываемся в комнату хохлов, и, мама миа, мы остолбенели! По всей комнате стоят раскрытые чемоданы. В них – пластами розовое сало, яйца, пересыпанные семечками, чтоб не побились, горы лука и чеснока, свиная тушенка в банках стеклянных, домашняя колбаса на столе кольцами в промасленной бумаге, яблоки свежие, будто только что с дерева снятые, дух стоит, как в гастрономе и фруктовом магазине. Хохлы оцепенели, не зная, что сказать, а вид у них был как у нашкодивших котов. Наша добыча показалась нам жалкой по сравнению с тем, что мы увидели. Ну да хрен с ним!!! Всё и так ясно..!

И с этими ходячими чемоданами с салом нам предстояло работать?! Их старшой, Андрюха что-то лепетал, «казав, шо воны хотилы поделиться с нами, тай ни успилы, що усэ будэ гарно, тильки визмить сала». Мы гордо отказались, сказав что их сало нам поперёк горла встанет. Но вернёмся немного назад, в недалёкое прошлое.

 
Побережье, п. Армань. Мне 25!
 

После долгих поисков работы в Магадане или за его пределами, на бич-вокзале мы знакомимся с мужичком, мастером из посёлка Армань, который и предлагает нам, так долго искомую работу. Это обычный вербовщик, один из тех, кто поначалу сулит золотые горы, а потом исчезает словно мираж в пустыне, с этими типами я был знаком ещё по Якутии. Там тоже всё шло гладко, но в результате мы с кентами, тоже соискателями на очень приличный северный заработок и приключений на свою задницу, оказались не в самой старательской артели, а в глухой Якутской тайге, на заготовке зелёных витаминов, то бишь сена, для священных коровёнок прииска Ыныкчан. Так что, дети старателей всю долгую Якутскую зиму будут с молоком, а о нас никто и не вспомнит, и молочка этого мы не попробуем, хотя и накосили шестьдесят тонн. Но всё это давно уже в прошлом, и сейчас мы опять внимаем речам какого-то хмыря, описывающего райский, курортный остров Недоразумения, в самом, что ни на есть Охотском море, до которого рукой подать, и который даже виден в хорошую погоду, ежели стать на Магаданской трассе и сделать из своих кулачков сколько-то кратный бинокль. Поскольку нам уже давно по хрену, куда лететь или куда ехать, то мы без лишнего базара, протягиваем свои трудовые книжки, которые, в принципе, никакой роли не играют, и молча лезем в кузов бортового «Газона». Я не упоминаю о бригаде хохлов, с которыми нам пришлось ехать до Армани, а впоследствии и вместе работать. Я просто констатирую факт, что мы с Серым были не одни.

Несколько дней мы провели в Армани, пока оформлялись, за это время мы обошли весь берег, полюбовались нагромождением торосов, ледяной, до самого горизонта пустыней, на самом краю которой, словно караван верблюдов, словно застыл ледокол с идущими за ним в кильватер судами.

Осмотрели мы и цеха для посола селёдки, цеха, в которых готовят всевозможные рыбные консервы, и хотя был как бы не сезон, нас угостили такими консервами, которых на прилавках мы никогда не видели. Но самое главное угощение – это, конечно, была зимняя селёдка, она была малосолёной, очень жирной, очень большой и таяла во рту, и её хотелось всё есть и есть.

Говорят, что такая селёдка из-за малочисленности считается не промысловой, а под запретом она находится потому, что идёт только в Кремль, для слуг народа, и не в обыкновенных, стотридцатикилограммовых бочках, а в бочонках килограмм по тридцать, не больше, и на каждом бочонке бирочка с датой вылова, посола, и ФИО мастера. Вот так-то. Ели мы эту правительственную селёдку и понимали, что у наших слуг народа губа не дура.

Ещё днём нам объявили «готовность номер один», выдали топоры, мотопилы, дрели и всё остальное, что нужно для нормальной работы. После обеда мой Серёга исчез, не сказав ни слова, но сделав при этом загадочное лицо. Странно, ведь обычно из своих похождений он тайны не делает, а тут словно обет молчания дал, или с языком чего случилось. Я прилёг на скрипучую и шаткую кровать с какой-то интересной книгой, но сразу уснул, не прочитав ни строчки. Не знаю, сколь я спал, минуту или час, но проснулся от грохота открываемой двери и девчачьего визга. Потом две, или больше, девы кинулись меня лобызать, целовать взасос, щекотать и чего-то орать, и только тут я понял, что вся эта толпа невменяемых людей во главе с Серегой поздравляют меня с днём рождения. Я глупо спросил их: «А какое сегодня число?» – «16 марта, и тебе сегодня ровно двадцать пять лет, четверть века дорогой!»

Девчонок этих я не знал, но какое это имеет значение, когда тебе четвертак, и все эти люди пришли тебя поздравить. На стол быстренько чего-то сгоношили, и, что было особенно приятно, всё было домашнее, и в солидном количестве. Не знаю, как, но Серёга раскрутился и на спиртное и тоже в немалом количестве. Боже, как же он был счастлив, и тем, что не забыл про мой день рождения, и тем, что смог из ничего организовать такой шикарный стол, но больше всего он гордился девчонками-поморочками: «Алексеич, да глянь на них, ты глянь. Где ты ещё найдёшь такую красоту? Глянь, на них нет ни грамма краски: и пушистые ресницы, и алые губки, и румянец во всю щеку – всё своё, всё природное, а значит, родное. А фигуры, фигуры какие – это тебе не городские, у которых набор костей, метр кожи, банка крови, остальное моча и, простите дамы, говно».

Вогнал, змей, девчонок в краску. Те не знают, куда и деваться от стыда: «Серёжа, ну прекрати, а то мы сейчас уйдём». – «Ну да, вы уйдёте только тогда, когда нас всех разбудит рассвет, а на столе будет пусто». – «Ты что думаешь, что мы останемся на всю ночь?» – «А вы разве думаете иначе? Вы ведь знали, куда и зачем шли, впрочем, не будем торопить события, так что заранее не краснейте, а наливайте, и я скажу большой и красивый тост в честь юбиляра».

Серёга сам разливает вино по принесенным, тоже девчонками, фужерам, потом, держа в фужер в руке, долго что-то плетёт о крепкой мужской дружбе, и, когда всё смешав в кучу, он провозглашает тост: «За дам, за милых дам!» Мы наконец-то чокаемся и стоя выпиваем. Всё, на этом торжественная часть праздника заканчивается, и дальше пошло, кто во что горазд. Третья дама, ещё раз поздравив юбиляра, то есть меня, и дёрнув на посошок, удаляется. Она в посёлке числится в невестах, поэтому известная «известность» ей ни к чему, хотя я точно знаю, что не будь она лишней, то есть третьей, она с удовольствием осталась бы с нами до утра.

После третьего захода мы уже закусывали только поцелуйчиками, тисканьем округлых девичьих форм и звуками Серёгиной гитары. И всё было нештяк, всё было в лучшем свете. Через пару часов нас потянуло не в постель, как по идее и должно было быть, а на улицу, на мороз. Девахи увели нас на речку Армань, впадающую в море, но не на саму речку, а в какой-то лиман, поросший высоким камышом, и с проплешинами зеркального льда, в котором отражались тёмные сопки и полярное небо с яркой луной. Это место и само было какое-то экзотическое, с лунным жутковатым пейзажем.

Мы долго бесились на гладком льду, пока Серёга не провалился в камышах, заваленных снегом, почти по пояс. Я с детства знал о коварности льда в камышах, да ещё и под снегом, где лёд практически не промерзает, но не успел ничего даже сказать, предупредить.

Делать нечего, и нужно идти где-то сушиться, Светка вроде даже обрадовалась: «Ребята, айдате к нам, вон наш дом, у нас печка русская, горячая, и бидон браги стоит у Бати». Во речугу двинула, и как тут отказаться от своего нечаянного счастья, и мы толпой вваливаемся в избу, наполненную запахами сетей, рыбы, каких-то трав, браги, и самое главное – теплом настоящей, редкой в этих краях, русской печки, занимающей половину рубленой избы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13