Владимир Буров.

Ты – Достоевский. 17-й год



скачать книгу бесплатно

© Владимир Буров, 2017


ISBN 978-5-4485-6326-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О книге

Здесь собраны литературные Эссе. Про Комедию Грибоедова – Горе от Ума, про любовь, тех, кто – Под липами – к нему, а также записных литературных критиков. Про идею романа Достоевского:

– Преступление и Наказание.

Все объяснения логичные, но необычные, вы таких не встречали. Хотя объясняются простые, даже очевидные идеи, которые почему-то раньше не применялись.

Например, в Эссе про Достоевского подвергается сомнению идея, что Раскольников мучается из-за того, что совершил преступление. Гораздо более сильное Наказание принимает на себя Иисус Христос в Евангелии. Он принимает на себя Преступление… которого Не совершал! Доказывается, что Раскольников делает то же самое.

В Эссе Я – Дубровский рассказывается, как возможно Счастье, как возможна Женитьба, связь с Богом – можно и так интерпретировать – если препятствия кажутся непреодолимыми. Показывается, как в произведении Пушкина:

– Дубровский, – происходит это Чудо.

Объясняется секрет Книги начала 15-го века:

– Код Войнича.

В Эссе Два Веронца объясняется, почему, казалось бы, ошибочные утверждения Шекспира, оказываются правильными. Например, здесь объясняется его, так называемый Ляп, что Два Веронца Плыли из одного сухопутного города в другой, имеются в виду Милан и Верона.

Читайте, мне было интересно, когда я узнал об этом. Откуда? Я не знаю, откуда Медиум, который за меня пишет, берет эту информацию. Может быть, из Компьютера Земли, а может даже от:

– Бога!


Роман-пьеса 17-й Год. Это Сцены из Космической и Земной Жизни в 4-х Действиях. В ней рассказывается про тех необыкновенных людей, кто штурмовал Летний. Рекомендуется читать в Новогоднюю Ночь, или хотя бы 1-го утром с похмелья. Это не хуже, чем фильм про Баню, или Кубанские Казаки. По крайней мере, Вы еще этого не знаете.

Ты – Достоевский

Преступление и Наказание объединены у Достоевского на обложке книги. Предполагается, что Раскольников совершил преступление и потому мучается. Доказать его вину люди не могут, он сдается сам, не выдерживает мук совести. Эти муки и есть его наказание. Преступник должен сидеть в тюрьме, сказал Высоцкий. Раскольников сам сажает себя туда. Как говорится: сказано – сделано. Всё это так, всё это хорошо. Только нелогично.


Настоящее наказание должно быть не за то, что совершил, а за то, чего не делал. Как в Библии. Там сказано, если вас гонят за преступления, которых вы не совершали, значит, вы можете почувствовать то, что чувствовал Иисус Христос. Страдать за чужие преступления – вот Истина.


Думаю, именно об этом наказании и рассказывает Достоевский, об этой связи преступления и наказания. Ведь он такой же как ты да я. А мы на меньшее не согласны. Пострадать так уж за Адама. Может что-нибудь изменится к лучшему.

А что толку его ругать, что здесь все так несправедливо, что мы не в Раю. Дело сделано.


Иисус сказал, что прошлое можно изменить, не меняя его. Для этого надо рядом с существующим фактом, поставить другой факт, который изменит первый просто фактом своего существования.


Нужно провести беспристрастное расследование, как это делает Агата Кристи. Самый неподозреваемый человек, скорее всего, окажется виновным в смерти старухи. И здесь существует два постулата. Первый:


– О виновности этого человека нельзя догадаться принципиально. Потому что, как и у Агаты Кристи, его практически нет в тексте книги. Точнее, в книге нет данных о нем. Например, у Агаты Кристи медсестра оказывается убийцей. Но этого не может быть! Она никто, у этой медсестры нет мотива до самого конца книги. Фактически об этой медсестре вообще нет никаких сведений. Она упоминается мимолетом. Но информация о ней все-таки существует. Где? На полях книги. Нет информации на сцене, есть в зрительном зале.


Постулат номер два:


– В книге нет сумасшедших, нет даже тех. у кого в той или иной степени едет крыша. Все обозначается точно. Нужно просто называть вещи своими именами. Нельзя, например, сказать, что Волга – это чокнутый Мерседес. Или Жигули – это Тойота в психбольнице.


Никаких психов.

Нельзя, значит, сказать, что Раскольников принимает, в конце концов, решение о своей виновности под давлением душевной слабости или болезни мозга.


Решение это принимается в здравом уме и сердечном спокойствии. Не делал, но так написано, значит, пусть это наказание произойдет.


А считать с самого начала книги, что сидящий в зрительном зале читатель уже точно знает, что Раскольников виноват, и надо только последить за тем, как он пытается увернуться от наказания, как при этом душевные муки преследуют его, как сознание его раздваивается, как герой почти сходит с ума. Раскол сознания происходит не потому, что человек заболел шизофренией, а потому, что сам мир состоит из двух частей.


Не зря, по крайней мере, три раза в Преступлении и Наказании Федора Михайловича Достоевского упоминаются двойные комнаты. У старухи – раз, у следователя – два, у Сони в номере – три. Раскольников с любопытством покосился «на ситцевую занавеску перед дверью во вторую крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал. Вся квартира состояла из этих двух комнат». «Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за занавески».


Действительно ли в этой квартире не было еще одной второй комнаты, кроме той, где стояли старухины постель и комод? Пока это точно не известно. Возможно, эта «еще одна комната просто относится к смежной квартире». Почему, я думаю, что эта «вторая-третья» комната должна быть? А откуда ведется наблюдение за Аленой Ивановной и Родионом Раскольниковым? Ну, откуда мы за ними наблюдаем? Вот сейчас, когда старуха ушла за занавеску?! Это видел Достоевский, когда писал роман. Это видит читатель. Вижу сейчас я. И увидишь ты. Ведь во время чтения романа:


Ты – Достоевский.


Что же получается, читатель в своей комнате должен увидеть убийцу? То есть все они там бегают по сцене, ищут убийцу, Митька там, не Митька, а убийца в зрительном зале. Кто он? Свидригайлов? Думаю, окажется, что это сам читатель. Ну, вот еще комнаты. Будем дальше смотреть недвижимость. У Порфирия Петровича:


– В углу в задней стене, или, лучше сказать, в перегородке, была запертая дверь: там, далее, за перегородкой, должны были, стало быть, находиться еще какие-то комнаты.

Вот еще про квартирку Порфирия Петровича. Он неоднократно называет ее казенной, как можно бы назвать квартиру на сцене театра.


– Успеем-с, успеем-с!.. А вы курите? Есть у вас? Вот-с, папиросочка-с… – продолжал он, подавая гостю папироску. – Знаете, принимаю вас здесь, а ведь квартира-то моя вот тут же, за перегородкой… казенная-с, а я теперь на вольной, на время. Поправочки надо было здесь кой-какие устроить. Теперь почти готово… казенная квартира, знаете. Это славная вещь, – а? Как вы думаете?


Раскольников разозлился из-за этих разговоров про квартиры. Он подумал, что следователь уводит его от сути дела. Применяет такое юридическое правило, юридический прием, чтобы усыпить допрашиваемого разговорами издалека, а потом огорошить его в самое темя каким-нибудь роковым и опасным вопросом.


Роковым здесь можно назвать только то, что Порфирий Петрович напоминает Раскольникову, что он на сцене, и, следовательно, особенно-то сопротивляться не сможет. Как и Иисус. Ибо должен выполнить свою роль, как это написано. Почему и Первосвященник говорит, ударив Иисуса по лицу, что никаких особенных доказательств виновности Иисуса и не надо, чтобы осудить его. Всё и так написано, что должно быть. Это и есть трагедия. Бесполезно любое сопротивление. Кроме последнего. Ну, вы знаете какого. Про него некоторые работники церкви говорят со счастливым смехом, что это, мол, раньше не считалось за обиду, когда вам дадут по лицу. Так просто было принято.


Я уже не первый раз это повторяю. Все пытаюсь понять, это какой же надо обладать логикой, чтобы додуматься, так сказать, всей своей организацией до того, что люди раньше не обижались на удары по морде, из-за того, видите ли, что это было не смертельно. Это не фантастика, это ужас!

Эта атака, которую не может выдержать ни один человек, кроме, как, подставив вторую щеку, описана у Достоевского так:


– И он скрепился изо всех сил, приготовляясь к страшной и неведомой катастрофе. По временам ему хотелось кинуться и тут же на месте задушить Порфирия. Он, еще входя сюда, этой злобы боялся. Он чувствовал, что пересохли его губы, сердце колотится, пена запеклась на губах. Но он все-таки решился молчать и не промолвить слова до времени. Он понял, что это самая лучшая тактика в его положении, потому что не только он не проговорится, но, напротив, раздражит молчанием самого врага, и, пожалуй, еще тот ему же проговорится. По крайней мере, он на это надеялся.


Далее.

Комнаты эти не видны, как не видна Вера человеку. Не видна, потому что человек видением называет то, что в нем, внутри, что усвоено им. Считается, что обучение – это усвоение знаний.

– Сделай их своими, и ты ученый, – сказал как-то один ботаник. Это ошибка.


Такую же ошибку допустил не очень давно Яков Кротов в разговоре по «Радио Свобода». Он противопоставил Веру в Бога и Знания, как Веру и такую маленькую уверенность. Уверенность, уж никак не с большой буквы. Ну, это просто уверенность и всё. Так себе. Дело обстоит скорее наоборот! Настоящие знания, открытия, которые делали такие люди, как Галилео Галилей, Ньютон, Шекспир, Ван Гог, Пушкин, Достоевский не находятся только в тексте, только в человеке. Они отчуждены. Они не в нас, а напротив нас. Когда художника спрашивают:


– Что вы хотели сказать этой картиной, о чем она? – То художник отвечает, что точно-то, все сказано, все на стене перед вами, и любые пояснения будут менее точны. Или пояснения будут новой картиной, которая сама будет требовать пояснений.


Можно сказать, что усвоить можно только учебные знания, а не Теорию Относительности, но и это будет в принципе неверно. Ученик все равно должен Поверить в существование Знаний Рядом с нами. Иначе он ничего не поймет. Теорию Относительности и понимают, как говорят, пять человек в мире именно потому, что хотят ее усвоить. Не хотят называть знаниями то, что рядом с нами. А именно отчужденные знания и есть собственно знания. Почему Сократ говорил:


– Я знаю только, что я ничего не знаю? – Именно потому, что все реальные знания находятся не в человеке.

Человеку говорят:

– Вот перед тобой инопланетный космический корабль.

– Космический корабль? А я не верю. Ибо если это американский космический корабль, прилетевший с Луны, то этого заведомо не может быть. Потому что американцы, как известно, на Луне никогда не были. Не умещается в моем сознании, что они были на Луне.


На самом же деле в человека не вмещаются поля. Вторая комната Достоевского. Он может видеть эту комнату, но так, как будто и не видит. Он не считает, что эта комната находится в другом мире, в другом времени.

То же самое касается и Доказательства существования Бога. Яков Кротов говорит, что не надо этого делать, не надо доказывать существования Бога. Надо просто верить и всё. Тоже фантастика. Ибо:


– А почему же не верят?! – Конец Света прошел, может быть, две тысячи лет назад, времена разделились, как разделились Евангелия, и свет этого Конца Света не дошел еще до нашего времени, а все не верят и не верят. Как говорил Булат Окуджава:


– Все знают, что надо делать, все знают, что хорошо, только не знают, КАК это хорошее сделать.


Яков Кротов не замечает, или просто не хочет вникать, что Доказательство сделано с Верой в Бога, что важно, что иначе оно не может быть сделано. Доказывать существование Бога не надо, потому что это ОЧЕВИДНО. Как очевидно, что рассказ Пушкина Воображаемый разговор с Александром 1, находится в Книге, а не существует сам по себе. Потому он и рассказ, и вне книги не существует. А этого не замечается. Вот Царь и Пушкин разговаривают и все тут, нет больше ничего. Не усваивается, что сначала был носитель, то есть Слово.


Почему Бог завещал не делать Образа? Именно потому, что в образе не будет того, что отчуждено. Того, что находится на полях. Собственно, чем верующий отличается от неверующего? Именно этими полями, которые находятся вне человека. Так же, как научное открытие, как и художественное произведение.


Верующих привыкли считать фанатичными придурками, а верующий это высоколобый инопланетянин. Это двойной человек. Почему, например, Яков Кротов почти любую ситуацию, любой случай разбирает правильно? Потому что он верующий. А это значит, что в точках распятия к нему прикреплен Бог. И Бог, следовательно, разбирает все спорные случаи, которые придумывают слушатели. А Бог не ошибается.


Вот и удивительно слушать, когда Яков Кротов говорит, что вера в Бога – это Вера, а вера ученого в знания это только так, уверенность. Это все равно, что уверенность ученика третьего класса, что мы добываем больше всех каменного угля в мире. Все остальное уже знать и не надо. И если какой-нибудь кандидат наук изучает колебания струны, то надо думать, что этому кандидату надо изучать формулу этих колебаний еще, по крайней мере, лет пятнадцать, чтобы додуматься, что мы первые в мире по добыче каменного угля. Ведь эта добыча так масштабна, практически на мировом уровне, а тут какие-то колебания струны. И так и делали!

Заставляли сначала политработников изучать политическое устройство мира по учебнику для младшего школьного возраста, потом старшеклассников, а потом и этих ученых.


Если надо верить и все, то не надо было Богу и придумывать Адама, в принципе не надо было вообще ничего делать. А зачем? Как-то тут встретил двух дамочек на Арбате, они говорят, что надо верить в Иисуса. Почему? А потому что Богу-то, оказывается, мы не нужны. Потому что у Него и так все есть!

Хотя Иисус говорит, что видевший Меня, видел Отца Моего. Где? Где Отец, если даже Апостолы его не увидели? Не понимается, что Событие не существует без Слова.


Спрашивается, зачем молоток стучит и стучит? Ведь в Библии написано, что не стучать надо, а надо наоборот, подставить вторую щеку. Он, что, этот молоток, Богу не подчиняется? Забылся и стучит себе и стучит. То, что надо подставить вторую щеку, или просто подставить щеку нападающему, это принцип. Я не удивлюсь, если кто-то докажет, что «подставить вторую щеку» это не тоже самое, что еще раз подставить Ту же самую щеку, что и в первый раз. Героем, как доказывает мировая современность, будет как раз тот, кто подставил вторую щеку раньше, чем первую. То есть «вторая щека» это нападение первым! Но в душе этот человек уверен, что «первую щеку» он уже подставил. Почему? Потому что готов, еще не начав операцию, принять упреки и удары за то, что первым начал атаку. Он герой, ибо доказать, что было бы, если бы он первым не уничтожил врага, уже невозможно. И такие люди сегодня есть. И удар этого молотка, равносилен действию идущего на крест.


Если жизнь так устроена, что даже Яков Кротов то рассуждает, как верующий, то есть, как высоколобый инопланетянин, а то буквально, как звеньевой октябрятского отряда, то, я думаю, очень трудно будет разгадать, кто убил эту старуху процентщицу. Раскольников вроде бы так и не понял.

Будем надеяться, что это понял Достоевский. Возможно, надо считать, что Бог связывается с человеком не каждый день. Как говорил один известный физик:

– Я верю, что кварки существуют по понедельникам, средам и пятницам. По вторникам, четвергам и субботам не верю. А по воскресеньям я вообще не знаю, что творится в этом мире.

В общем, Вера – это не то, что Я верю или не верю. Ибо:


ВЕРА – это не ОДИН ДЕНЬ!


Логично, если в роли Раскольникова был Свидригайлов. Подставив студента, мог бы влиять на него. Мог заставить отдать ему Дуню, сестру. Тут даже трудно сказать, кто не мог бы убить старуху процентщицу. Маляры могли?

Конечно, могли. Один из них прямо признается следователю в этом в присутствии самого Раскольникова. Ну, будто бы нарочно. Чтобы заставить Родю признаться в преступлении.

– Мол, ему будет стыдно, – думает следователь, – что другой, невинный человек сядет в тюрьму и Родя признается.

– Нет, нет, – скажет он, – это не маляр, а я убил старуху. Не сажайте его, этого Николая, пожалуйста. Я лучше сяду.


Вот этот фрагмент романа:

В дверях затолпилось несколько любопытных. Иные из них порывались войти. Всё описанное произошло почти в одно мгновение.

– Прочь, рано еще! Подожди, пока позовут!.. Зачем его раньше привели? – бормотал в крайней досаде, как бы сбитый с толку Порфирий Петрович. Но Николай вдруг стал на колени.

– Чего ты? – крикнул Порфирий в изумлении.

– Виноват! Мой грех! Я убивец! – вдруг произнес Николай, как будто несколько задыхаясь, но довольно громким голосом.

– Что такое? – вскричал Порфирий Петрович, выходя из мгновенного оцепенения.


Предыдущая фраза, идущая, так сказать, «в строку», может быть безболезненно вынесена за скобки, то есть на поля, то есть в зрительный зал, который и так ее, эту фразу, видит:

– Секунд десять продолжалось молчание, точно столбняк нашел на всех; даже конвойный отшатнулся и уже не подходил к Николаю, а отретировался машинально к дверям и стал неподвижно.

– Я… убивец… – повторил Николай, помолчав капельку.

– Как… ты… Как… Кого ты убил?

Порфирий Петрович, видимо, потерялся.

Николай опять помолчал капельку.

– Алену Ивановну и сестрицу ихнию, Лизавету Ивановну, я… убил… топором. Омрачение нашло… – прибавил он вдруг и опять замолчал. Он всё стоял на коленях.


Порфирий Петрович несколько мгновений стоял, как бы вдумываясь, но вдруг опять вспорхнулся и замахал руками на непрошеных свидетелей. Те мигом скрылись, и дверь притворилась. Затем он поглядел на стоявшего в углу Раскольникова, дико смотревшего на Николая, и направился было к нему, но вдруг остановился, посмотрел на него, перевел тотчас же свой взгляд на Николая, потом опять на Раскольникова, потом опять на Николая и вдруг, как бы увлеченный, опять набросился на Николая.

– Ты мне что с своим омрачением-то вперед забегаешь? – крикнул он на него почти со злобой. – Я тебя еще не спрашивал: находило или нет на тебе омрачение… говори: ты убил?


Интересно здесь применение словосочетаний «он на него». А также «направился было к нему, но вдруг остановился, посмотрел на него». Такие фразы предполагают присутствие третьего. Зрителя, а точнее здесь именно режиссера. Это Гамлет на сцене народного театра в фильме «Берегись автомобиля». И это подчеркивается сразу в самом начале этой сцены:


– Потом, при воспоминании об этой минуте, Раскольникову представлялось всё в таком виде.

Достоевский настойчиво и неоднократно напоминает, что это РАССКАЗ, а не прямой эфир. Роман состоит из сплошных ПОСТАНОВОК. А так как в Романе читатель – это тоже Герой Романа, то он находится не только на сцене в роли Гамлета, но и в роли Евстигнеева-режиссера. И как Евстигнеев говорит Смоктуновскому и Ефремову, находящимся на сцене:


– Что это за отсебятина. – Так и здесь в романе Преступление и Наказание говорится: «Ты мне что со своим омрачение-то вперед забегаешь?» «Я тебя еще не спрашивал: находило или нет на тебя омрачение». «Так и есть! – злобно вскрикнул Порфирий, – не свои слова говорит».


Порфирий указывает Раскольникову на дверь. Эта дверь является воротами времени. В театре она пропускает актеров за кулисы. А в реальности это временной переход. Именно поэтому тут все дрожат. Как будто увидели тень отца Гамлета или Каменного гостя.

«И, взяв его за руку, он показал ему на дверь.

– Вы, кажется, этого не ожидали? – проговорил Раскольников, конечно, ничего еще не понимавший ясно, но уже успевший сильно ободриться.

– Да и вы, батюшка, не ожидали. Ишь ручка-то как дрожит! хе-хе!

– Да и вы дрожите, Порфирий Петрович.

– И я дрожу-с; не ожидал-с!..

Они уже стояли в дверях. Порфирий нетерпеливо ждал, чтобы прошел Раскольников.

– А сюрпризик-то так и не покажите? – проговорил вдруг Раскольников.

– Говорит, а у самого еще зубки во рту один о другой колотятся, хе-хе! Иронический вы человек! Ну-с, до свиданья-с.»


Порфирий хотел здесь, чтобы Раскольников, запутавшись, где сцена, где зрительный зал, сыграл роль Николая. Сначала на сцене были трое: Порфирий, Раскольников, Николай. Зрителями были свидетели. Порфирий на «непрошеных свидетелей замахал руками», «Те мигом скрылись». Мгновенно картина изменилась, теперь кто-то из троих должен был стать зрителем, а остальные тогда будут участниками или соучастниками действия, или дела. Раскольников, видимо, на какое-то мгновение попал на сцену, в роль Николая, в роль, которая описывается, как:

– Алену Ивановну и сестрицу ихнию, Лизавету Ивановну, я… убил.


Ужас здесь возникает не только от убийства, но и от реальности временного перехода. На сцене, видимо, оказался и сам режиссер в полном одиночестве. И тоже задрожал от ужаса. Он сказал:

– И дрожу-с, не ожидал-с!..

Вот он и был «сюрпризик-то», капкан, в который попал сам Порфирий Петрович. Получается, как это ни парадоксально, он мог, точнее, только что был, убийцей Алены Ивановны и Лизаветы Ивановны. Сам в этом признался, находясь в роли Николая, произнося «не свои слова».


Но следователь говорит маляру, что тот рано вышел. Следовательно, он говорит Раскольникову, что это просто так сцена. То есть происходит только на сцене, а сцена – это еще не театр, не весь мир. Зачем?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное