Владимир Алпатов.

Слово и части речи



скачать книгу бесплатно

Последователи Л. Блумфилда – дескриптивисты в дальнейшем еще в меньшей степени исходили из понимания слова как важнейшей языковой единицы, иногда доходя до полного исключения его из анализа (подробнее см. 1.6). Грамматика непосредственно составляющих, общепринятая в американской науке с ХХ в. (о ней будет сказано в 3.2), несколько напоминает членение И. А. Бодуэна де Куртенэ: здесь также предложение делится (обычно бинарно) на составные части вплоть до морфем; эти части обязательно связаны грамматически. При таком подходе на равных правах могут выделяться и компоненты предложения, связанные синтаксически, и части слов, связанные морфологически. Особый уровень слов при таком подходе оказывается либо второстепенным, либо вообще излишним. Впрочем, в ряде дескрипти-вистских работ все же уделяется внимание членению текста на слова [Harris 1951: 325–334; Greenberg 1957: 27–36]. Еще более это заметно в описаниях конкретных языков: один из самых крайних по теоретическим взглядам дескриптивистов Б. Блок в японской грамматике отвел большое место вопросу о выделении слов [Block 1970: 26–71].

Еще одну несловоцентрическую концепцию предложил в книге 1932 г. Ш. Балли. Этот ученый разделил слово на две единицы: семантему и синтаксическую молекулу. Семантема (лексическое слово) – «знак, выражающий чисто лексическое простое или сложное понятие», синтаксическая молекула (минимальная единица синтаксиса) состоит из семантемы плюс «грамматические знаки», позволяющие ей функционировать в предложении. Во французском языке эти понятия обычно совпадают: loup ‘волк’ – сразу то и другое, но латинский язык «топит семантему в молекуле»: lupus ‘волк’ – молекула, состоящая из семантемы lup– и окончания [Балли 1955 [1932]: 315–316]. Опять мы имеем дело с двумя единицами на месте традиционно единого слова, а обе единицы могут не совпадать со словом по границам, причем семантема по границам более или менее соответствует тому, что обычно именуется основой слова55
  Данное противопоставление иногда отождествляют с противопоставлением словоформы (= молекуле) и лексемы (= семантеме) [Dixon, Aikhenvald 2003: 22]. Однако словоформа и лексема у А. И. Смирницкого, А. А. Зализняка и др. по определению совпадают по границам, чего у молекулы и семантемы может не быть.


[Закрыть]
. Последнее соответствие еще раньше Ш. Балли принимал А. Мейе: «Основа есть слово, поскольку оно [слово. – В. А.] выражает понятие» [Мейе 1938 [1903]: 170].

Существуют и другие несловоцентрические концепции, некоторые из них еще будут упомянуты. Все они в той или иной степени уравнивают слово с другими единицами языка, часть из них расщепляет слово на несколько единиц, наиболее крайние из этих концепций отказываются от слова вообще.

Еще одна их общая черта: они должны тем или иным способом определять слово, это понятие не может оставаться интуитивно очевидным.

Возникновение несловоцентрических концепций в первой половине ХХ в. было закономерным: тогда возросли требования к научной строгости, а слово оказывалось неуловимым и не поддающимся строгим критериям понятием. Об этом в ту эпоху писали многие. Ш. Балли: «Понятие слова обычно считается ясным; на деле это одно из наиболее двусмысленных понятий, которые встречаются в языкознании» [Балли 1955 [1932]: 315]. А. М. Пешковский: «Самая природа отдельного слова… и самые принципы членения речи на слова остаются в области бессознательного» [Пешковский 1925: 123]. См. сходные высказывания Э. Сепира [Сепир 1993 [1921]: 50–51], В. Скалички [Skali?ka 1976: 16], А. Мартине [Мартине 1963 [1960]: 466–467] и многих других. Позже В. Г. Гак писал: «Трудность определения единых критериев выделения слова для всех видов слов и всех языков побуждала лингвистов пересматривать взгляд на слово как на основную единицу языка» [Гак 1990: 466]. В наши дни об этом пишет И. А. Мельчук: «Лингвисты не случайно веками66
  Все-таки не веками: такие поиски ведутся лишь с конца XIX в., до того исходили из очевидности слова.


[Закрыть]
искали определение этому понятию: как и все базовые понятия, “слово” – это очень сложный объект. Его описание требует углубленного анализа многочисленных фактов, большого числа промежуточных понятий, а также исследований в смежных областях, которые сами по себе не менее сложны… Термин слово одновременно и неоднозначен, и расплывчат» [Мельчук 1997: 95–96]. Впрочем, как раз И. А. Мельчук не отказался от слово-центризма (см. ниже).

Помимо трудностей с определением слова на возникновение несловоцентрических концепций повлияли и осознанные к началу ХХ в. трудности, связанные с применением традиционного понятия слова к языкам нефлективного строя. Поскольку «слова не даны нам в речи», а интуиция здесь не могла помочь, то необходимы были эксплицитные критерии, которые, как сразу выяснилось, легко не устанавливались. Видимо, не случайно ориентация не на слово, а на морфему как на базовую единицу исследования была особо свойственна дескриптивной лингвистике, во многом ориентированной на описание «экзотических» языков; впрочем, по-видимому, на нее мог влиять и строй английского языка (см. 3.2).

В целом же большинству направлений структурализма были свойственны несловоцентрические подходы. Некоторое исключение составляла Пражская школа, которая старалась совместить словоцентрический и несловоцентрический подходы, см. обзор взглядов пражцев на слово в книге [Kr?msk? 1969] и позицию самого И. Крамского. Еще меньше несловоцентрические подходы были распространены в СССР, особенно среди тех лингвистов, которые по своей узкой специализации были русистами (впрочем, из словоцентризма исходил и А. И. Смирницкий, германист по специализации). Не связано ли это было с тем, что чешский и русский языки, как и латинский, в отличие, например, от английского или французского, по выражению Ш. Балли, «топят семантему в молекуле»?

А вот среди советских лингвистов, занимавшихся языками иного строя, несловоцентрические подходы встречались чаще. Вот, например, концепция И. Ф. Вардуля, япониста по узкой специализации: «В естественных ЯС (языковых системах. – В. А.) выделяется восемь ярусов… Морфонологический ярус. Н-единицами (низшими единицами. – В. А.) являются фонемы. В-единицами (высшими единицами. – В. А.) – морфемы… Лексико-морфологический ярус. Н-единицами являются морфемы. В-единицами – словоформы (или точнее – глоссемы)» [Вардуль 1977: 100]. И далее: «Имеется еще один ярус – с глоссемой в качестве его Н-единицы и синтаксемой в качестве В-единицы» [Там же: 215]. Затем выделяется и синтаксический ярус, где Н-единицами являются синтаксемы, промежуточными единицами – предложения, В-единицами – периоды [Там же: 229]. См. также несловоцентрическую концепцию в арабистике [Габучян, Ковалев 1968].

Вообще, концепция ярусного (уровневого) строения языка с трудом совместима со словоцентризмом уже потому, что эта концепция естественно предполагает движение либо «сверху вниз», либо «снизу вверх», что исключает возможность все начинать со слова. Обратное неверно: несловоцентрические подходы необязательно сопряжены с таким движением, скажем, Б. А. Успенский предлагал путь «предложение – морфема – слово» [Успенский 1965: 71–85].

Словоцентрический и несловоцентрические подходы не всегда четко отграничены друг от друга: даже в такой явно словоцентрической по своим принципам работе, как академическая «Грамматика русского языка», говорится, что «словосочетания делятся на слова» [Грамматика 1952: 10–11]. Ср. также совмещение подходов у И. Крам-ского [Kr?msk? 1969: 67–72], Дж. Лайонза [Лайонз 1978 [1972]: 193–219] и др. Положения, логически связанные со словоцентрическим подходом, например понимание лексемы как множества словоформ, могут разделяться и лингвистами, не исходящими из словоцентризма. Тем не менее принципиальные различия двух точек зрения несомненны.

В последние полвека теоретические споры по вопросам слова стали менее острыми, хотя эти вопросы остались нерешенными. Дело здесь, прежде всего, в общем переносе центра внимания мировой лингвистики с фонологии и морфологии на синтаксис и семантику. М. Хаспельмат [Haspelmath 2011: 75] отмечал, что последняя известная ему теоретическая работа, где обсуждаются данные проблемы, – книга [Langacker 1972] (речь, разумеется, не идет о грамматиках конкретных языков). Однако в конце прошлого века появилась фундаментальная книга [Мельчук 1997] (до русского ее издания вышло французское), надо отметить и сборник [Dixon, Aikhenvald (eds) 2003], включающий и теоретические статьи, и описания конкретных языков.

Как отмечает В. А. Плунгян, «разные модели морфологии отличаются друг от друга прежде всего тем, что ориентированы на языки разных типов»; один тип считается эталонным, а прочие типы – отклонениями от эталона [Плунгян 2000: 71]. Словоцентрический подход эталоном считает какой-либо синтетический флективный язык (древнегреческий, латинский, русский и др.), а последовательно несловоцентрический подход (особенно у дескриптивистов) более всего ориентируется на «агглютинативный идеал» [Там же: 71–72], не потому, что таким лингвистам агглютинативные языки привычнее, а потому, что этот подход проще, фузионные же явления усложняют описание. С этим различием связаны в том числе и определения слова.

1.3. Определения слова

Существует огромное количество определений слова, перечень и анализ этих определений содержится, например, в работах К. Тогебю [Togeby 1949], И. Крамского [Kr?msk? 1969: 67–72], А. Жюйана и А. Росерика [Jullian, Roceric 1972]. В нашей стране наиболее подробный обзор определений слова в науке XIX в. и первой половины ХХ в. содержится в работе И. Е. Аничкова, публиковавшейся сначала в сокращенном виде [Аничков 1963], а позже (посмертно) полностью [Аничков 1997]. И. Е. Аничков обнаружил у 33 учтенных им лингвистов 34 разных определения слова [Там же: 228–229]. «Едва ли целесообразно пытаться дать еще одно совершенно новое определение; разумнее было бы рассмотреть то, что уже предлагалось» [Яхонтов 2016 [1969]: 141]. Во всех видах определений слова, так или иначе, отражается либо словоцентризм, либо какая-то из несловоцентрических концепций.

Наряду с традиционным подходом, не задумывающимся над тем, что слово следует определять, существует и подход, осознанно отказывающийся от определения слова. Его выразил, например, М. Н. Петерсон: «Удовлетворительного определения слова нет, да едва ли можно его дать; слово – это такое простое понятие, которому нельзя дать логическое определение, а потому приходится удовольствоваться простым указанием или описанием» [Петерсон 1925: 23–24]. Это – непосредственное выражение словоцентрического подхода, в науке ХХ в. все же редкое. Чаще приходили к выводу: «Едва ли не правильнее видеть в слове очень сложное понятие, а не простое» [Аничков 1997: 221] (см. также упоминавшееся выше высказывание И. А. Мельчука), и стремились дать его то или иное определение.

Сами же определения слова можно разделить на четыре группы. Первый, наиболее традиционный их тип, давно существовавший, но доживший до наших дней и получивший «второе дыхание», – так называемые комплексные определения, исторически связанные со словоцентризмом. В них слово определяется сразу по целому комплексу признаков. Они могут быть семантическими (семантическая цельность, номинативность, связь с понятием и пр.), синтаксическими (синтаксическая самостоятельность, вхождение в предложение), морфологическими (оформленность), фонетическими (наличие ударения и др.) и могут комбинироваться различным образом. Считается, что разные области языкознания (лексикология, морфология, синтаксис, иногда и акцентология) изучают одну и ту же единицу языка – слово, хотя в разных аспектах. Например, И. И. Мещанинов определял слово сразу в двух планах: лексическом (семантическом) и синтаксическом [Мещанинов 1975: 37–38]. А. И. Смирницкий выделял два разноплановых определяющих признака слова: идиоматичность (семантический) и цельнооформленность (морфологический) [Смирницкий 1952: 197–199]. Показательны и слова В. Г. Гака: «Значение понятия “Слово” именно в том, что оно объединяет признаки разных аспектов языка: звукового, смыслового, грамматического» [Гак 1990: 466]. К этой цитате я еще вернусь.

Интуитивно комплексные определения слова кажутся разумными, однако на их основе трудно членить текст на слова. Еще В. В. Виноградов писал, что общие определения слова малосодержательны [Виноградов 1975 [1944]: 33]. Даже в пределах одного и того же языка разные аспекты слова не совпадают до конца друг с другом. Это были вынуждены признавать и лингвисты, исходившие из комплексных определений. И. И. Мещанинов отмечал, что предлоги сходны со словами с точки зрения синтаксиса, но отличны по семантике [Мещанинов 1975: 37–38], а единицы типа Красная Армия, наоборот, семантически не отличаются от слов, отличаясь от них синтаксически [Там же: 43]. А. И. Смирницкий признал, что цельнооформленность и идиоматичность могут не совпадать между собой в обе стороны. Например, в звуковом комплексе седобородый показатель -ый относится ко всему комплексу, тем самым это слово, а в комплексе седая борода такого показателя нет, значит, это не слово, а два слова. Седобородый обладает цельнооформленностью, но не идиоматичностью, в случае железная дорога обратная ситуация. Поэтому он пришел в конечном итоге к выделению слов на основе одной лишь цельнооформленности [Смирницкий 1952: 201–202].

Но и в наши дни этот тип определений существует и даже может не быть жестко связан со словоцентризмом; например, к нему приходит большинство авторов сборника [Dixon, Aikhenvald (eds) 2003]. Один из его авторов, например, понимает слово как конвергенцию фонологических, морфологических и синтаксических свойств [Woodbury 2003: 94]. Р. М. У. Диксон и А. Ю. Айхенвальд учитывают разные результаты применения фонетических и грамматических признаков, к тому же варьирующихся по языкам, однако считают, что раз они при некоторых различиях чаще совпадают, то мы можем сохранить для всех единиц, обладающих этими признаками, единый термин слово [Dixon, Aikhenvald 2003: 46].

Очень последовательно исходит из единства слова И. А. Мельчук. Точнее, он выделяет и последовательно противопоставляет две единицы, постоянно разграничиваемые в отечественной традиции после классических работ [Смирницкий 1954; 1955]: «слово – это либо словоформа, либо лексема» [Мельчук 1997: 103]. Но эти единицы различаются не по протяженности, а прежде всего степенью абстрактности, лексема – множество словоформ [Там же: 98, 320 и др.]. Впрочем, в некоторых периферийных случаях лексема и словоформа могут по границам не совпадать: аналитические формы входят в состав лексемы, не являясь словоформами, а образования вроде французского du (слияние предлога de и артикля le), наоборот, словоформы, не входящие ни в какую лексему [Мельчук 1997: 320–321]. Однако оба понятия в норме совпадают по границам и отражают разные стороны традиционного понятия слова. Определения словоформы и лексемы [Там же: 175–176, 329] строятся так, чтобы могли максимально учитываться разные признаки, используемые в лингвистике для выделения слов. Определения оказываются сложными, но сам их автор признает, что, например, его определение лексемы может не охватить все реальные случаи [Там же: 333–334].

То есть приходится либо устанавливать иерархию признаков (А. И. Смирницкий), фактически сводя определение к приоритетному признаку, либо выделять некоторый прототип слова, имеющий комплекс признаков, признавая, что реальные слова могут обладать не всеми из них (Р. М. У. Диксон и А. Ю. Айхенвальд, а также В. Г. Гак). В пользу последней точки зрения приводился такой аргумент: «Если какие-то явления, как правило, совпадают, между ними должно быть что-то общее. Это общее и подлежит в данном случае определению» [Шмелев 1973: 42]. У И. А. Мельчука можно обнаружить то и другое: полная иерархия признаков (которых много больше, чем два) не устанавливается, но элементы иерархии иногда прямо формулируются (отделимость словоформы весомее, чем переместимость), иногда вытекают из общего подхода (малый вес фонетических признаков). Но еще заметнее у него последовательное стремление к установлению некоторого бесспорного прототипа слова с последующим рассмотрением спорных случаев, при которых действует лишь часть признаков; большое количество таких случаев приходится специально рассматривать по отдельности.

Данный тип определений уязвим для критики, однако комплексное понимание слова интуитивно кажется едва ли не наиболее разумным; видимо, поэтому оно продолжает существовать. К этому вопросу я вернусь в конце главы.

Вторая группа определений, наиболее многочисленная и разнообразная в лингвистике ХХ в., тесно связана с тем или иным несловоцентрическим подходом. И здесь слово признается универсальным понятием, но в отличие от определений первой группы в них его выделение производится по какому-то единому признаку. Сами по себе эти признаки могут быть разными: синтаксическими, морфологическими, фонетическими, реже семантическими. К этой группе относятся вышеприведенные определения Л. Блумфилда, И. Ф. Вардуля, Е. Д. Поливанова77
  В более поздней работе, написанной в середине 30-х гг., ученый несколько изменил точку зрения, выделяя «критерий изолируемости», основанный на способности изолироваться в качестве «единственного состава произносительной фразы» [Поливанов 1991: 424]. То есть подход сходен с подходом Л. Блумфилда (сам Е. Д. Поливанов указывал, что впервые его предложил Г. Суит [Там же]).


[Закрыть]
; у последнего, правда, кроме главного, синтаксического признака выделены и второстепенные: фонетические. Еще одним примером может служить определение слова на основе уточненного признака неразрывности у Дж. Гринберга [Greenberg 1957: 28–31].

Такие определения выгодно отличаются от комплексных определений своей непротиворечивостью и при достаточной строгости могут давать четкий результат. В отличие от определений предыдущего типа они создают условия для соизмеримого описания языков на единой основе. Однако в связи с данными определениями возникают две проблемы. Во-первых, разные определения такого рода могут даже для одного и того же языка давать разные результаты, что мы уже видели на примере японского языка у Е. Д. Поливанова и И. Ф. Вардуля. И здесь постоянно встает вопрос: почему эти разные результаты требуют сохранения одного и того же термина слово?

Во-вторых, если определения первого типа ориентируются на традиционное представление о слове, то данные определения приводят к нетрадиционным результатам. Например, согласно определениям Е. Д. Поливанова и Л. Блумфилда, служебные слова (по крайней мере, наиболее типичные из них) не будут словами. В концепции Е. Д. Поливанова, примененной к японскому языку, служебным словам закономерно не нашлось места88
  В книге [Плетнер, Поливанов 1930] выделено небольшое количество служебных слов для этого языка, но они упоминаются лишь в части книги, написанной соавтором Е. Д. Поливанова.


[Закрыть]
. А Л. Блумфилд, как заметил Дж. Гринберг [Ibid.: 28], не пользовался своим определением при обращении к английскому языку: реально у него слово в этом языке – не минимальная свободная форма, а последовательность между пробелами в стандартной орфографии [Блумфилд 1968 [1933]: 187 и др.].

Как правило, при таких определениях не дается обоснования того, почему именно синтаксические или почему именно морфологические критерии берутся как основополагающие. Любопытна определенная корреляция между выбором определения и национальной традицией, в той или иной степени основанной на свойствах ее базового языка: И. Е. Аничков заметил, что англоязычные лингвисты склонны к синтаксическим определениям слова как предельного минимума предложения [Аничков 1997: 232]; среди отечественных лингвистов такую точку зрения он зафиксировал лишь у Е. Д. Поливанова. А вот слово как цельнооформленная единица выделяется, по-видимому, лишь в отечественной науке. Здесь можно видеть влияние строя языка с бедной (английский) или богатой (русский) морфологией. Я вернусь к этому вопросу в разделе 3.2.

На ограниченность подобных определений обращали внимание самые разные лингвисты [Пешковский 1925: 123–130; Виноградов 1972 [1947]: 13–15; Togeby 1949: 99–107; Апресян 1966: 11–14; Haspelmath 2011: 36–64]. Тем не менее едва ли не за каждым таким определением стоит некоторая языковая реальность. Однако реальность эта часто различна. Несовпадение определений наводит на мысль о том, что за ними стоят различные, не всегда совпадающие единицы языка, и остается неясным, какая из этих единиц заслуживает именования словом. Этот вопрос подробно будет рассмотрен в следующем разделе.

Третий тип определений обычно свойствен ученым, как-то совмещающим словоцентрический и несловоцентрические подходы, и во многом стал реакцией на односторонность определений второго типа. Как и в определениях первого типа, здесь также имеется комплекс признаков, однако эти признаки полностью или частично рассматриваются как переменные, по-разному реализующиеся в конкретных языках. См. определение И. Крамского: «Слово – мельчайшая независимая единица языка, передающая некоторую экстралингвистическую реальность или отношение таких реальностей и характеризуемая некоторыми формальными чертами (акустическими, морфемными) актуально… или потенциально» [Kr?msk? 1969: 67]. При этом «формальные черты», по И. Крамскому, определяются для каждого языка (или группы типологически близких языков) отдельно; например, для тюркских языков такой чертой будет сингармонизм [Ibid.: 76–77]. Здесь одновременно выделяются традиционные признаки, описывающие свойства слова, но не позволяющие выделить его в тексте, и переменные для разных языков признаки, не составляющие сущность слова, но позволяющие слово выделить. Другие лингвисты отказываются от такой эклектичности и включают в определение слова только признаки второго типа. Например, Ч. Базелл выделяет шесть формальных признаков слова (фонетических, морфологических, синтаксических), указывая, что к разным языкам они применимы в разной степени и слово должно определяться по признаку дополнительности в языках разного типа [Базелл 1972 [1958]]. Еще более крайней была точка зрения Л. В. Щербы, выраженная в известном высказывании: «Что такое слово? Мне думается, что в разных языках это будет по-разному. Из этого, собственно, следует, что понятия “слово вообще” не существует» [Щерба 1960 [1946]: 314]. Сходную точку зрения высказывал и В. Скаличка [Skali?ka 1976: 16], присутствует она и в книге [Dixon, Aikhenvald (eds) 2003], см., например, [Olawsky 2003: 220]. А П. Х. Мэтьюс пишет, что в отличие, например, от слога слово не является универсальным понятием [Matthews 2003: 288–289]. Несмотря на явное стремление к комплексности при определении слова, и И. А. Мельчук отчасти согласен с данным подходом: «Невозможно установить систему точных количественных критериев, которые были бы одинаково пригодны для всех языков и всех мыслимых случаев. От языка к языку степень достаточности может меняться» [Мельчук 1997: 177]. «Понятие словоформы градуально и относительно, т. е. зависит от данного языка» [Там же: 238].



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7