Влад Авилов.

Марина



скачать книгу бесплатно

Часть 1
Ничего личного

Волк шел медленно и очень осторожно; лес постепенно редел, переходя в пролесок, состоящий из редких чахлых деревьев, не дававших никакой тени. Он чувствовал, что кроме него здесь никого нет, но инстинкт многих поколений его предков заставлял прижиматься к земле, чутко прислушиваться к окружающим звукам. Вокруг разноголосым хором стрекотали кузнечики, чуть справа от пролеска в ложбине возмущенно квакали лягушки – последнее время стояла удушающая жара, и воды в пруду оставалось все меньше. За холмом в селе вяло переругивались собаки. Привычные звуки, они не несли в себе опасности.

Выйдя из пролеска, волк подошел к дачному поселку, а это уже была территория человека. Люди боялись и ненавидели его, всегда и везде старались причинить боль. Много раз они загоняли его в почти безвыходные ловушки, но ему везло, и он всегда уходил хотя израненный, но живой. В его теле до сих пор сидели дробинки, которые вызывали такой зуд, что он остервенело катался по земле, вырывая клочья шерсти острыми краями торчавших камней или сучьев. Злоба и жадность – эти извечные спутники человека – были ему неведомы, страх, да, он испытывал его в минуты опасности, чтобы выжить. «Не знающий страха долго не живет» – изречения одного из полководцев древности волк не знал, но законы природы универсальны, все живущие на земле подвластны им, кроме человека, который давно противопоставил себя как природе, так и богу.

Осоловелый от дневной жары, дачный поселок, огражденный высокой оцинкованной сеткой, застыл в сонном оцепенении. Волк знал одно место, где стекающая в овраг вода прорыла небольшое углубление, заросшее травой и поэтому не замеченное охранниками. Достаточно прижаться к земле и можно незаметно под огромными лопухами переползти на запретную территорию.

Волк долго лежал на дне оврага, стараясь уловить среди привычных звуков сигнал тревоги. Ничего. С дальнего конца массива доносилась музыка, кто-то включил приемник на полную мощность.

 
Я часто время торопил,
Любил во все дела впрягаться,
Пускай я денег не скопил,
Мои года – мое богатство.
 

Музыка, пение давно стали для него привычными звуками, как стрекотание кузнечиков шли далекий лай собак, просто он не понимал, зачем так громко кричать, – ведь тем самым выдаешь себя врагам. Впрочем, логика двуногих существ всегда была выше его понимания.

Волк прополз под сеткой медленно, оглядываясь по сторонам и прижимаясь к земле, пересек дорогу и осторожно поднял голову. Поселок уже спал, лишь в нескольких домах еще светились окна, иногда за ними мелькали силуэты людей. Он снова залег, напряженно вглядываясь в окружающую темноту и принюхиваясь. Постепенно свет в окнах стал гаснуть, сначала в одном, потом в другом, наконец, потемнело последнее. Тогда он встал и пошел вправо вдоль дороги туда, откуда доносился запах гниющих отходов. Правда, он еще не пал так низко, чтобы рыться на свалке, но такие места всегда привлекали собак, особенно домашних.

Перекормленные любящими хозяевами, одуревшие от безделья, их как магнитом тянуло в такие места, где они нередко становились чьей-то жертвой. Каждая бродячая собака мечтает обрести хозяина, а значит и надежду на жизнь, каждая домашняя – свободу, не понимая, что цена ее зачастую та же жизнь. Впрочем, в последнее время собак здорово потеснили люди, но волк этого еще не знал, как не знал и того, что перекормленных собак стало значительно меньше, а голодных людей значительно больше.

Пройдя сотню метров, волк замер на месте. Слева от видневшего невдалеке маленького сарайчика до него донеслось сонное бормотание кур. Не испытывая никакого удовольствия от будущего, возможно многочасового ожидания в надежде схватить потерявшую бдительность дворняжку, он снова почувствовал азарт охоты. Он прошел еще несколько десятков шагов, ноздри уловили знакомый запах. Обойдя вокруг сарая, потрогал лапой входную дверь, – заперто. Он снова обошел сарай и начал принюхиваться к задней стенке. Куры всполошились, почуяв чужака. Волк замер на месте, стоял неподвижно и ждал, пока возмущенные крики внутри сарая не стихли.

Край одной из досок прогнил и еле держался на ржавом гвозде. Он просунул нос в щель между досками и напряг мускулы шеи. Доска противно заскрипела, он рванул ее на себя. Вторую доску он вырвал мощным рывком передней лапы. Куры истерически закудахтали, беспорядочно хлопая крыльями, но теперь волк не обращал на шум никакого внимания.


Мужчины умирают от сердечной недостаточности, цирроза печени, от бедности, потому что уже не могут прокормить семью, а значит и чувствовать себя мужчиной, от богатства, потому что вместе с ним приходит жадность, а она съедает человека намного быстрее чем ржавчина железо. К такому открытию пришел один белорусский психиатр. Заметку о его, надо сказать, неординарных выводах, Марина прочитала в какой-то газете, но когда еле сводишь концы с концами, информация о проблемах современных нуворишей воспринимается, мягко говоря, неадекватно. Женщины умирают, когда их перестают любить. Так думала Марина, сидя в своем любимом кресле, положив вытянутые ноги на мягкий пуф. Ее решимость не пить медленно, но неуклонно испарялась. По мере того как отступала первая волна усталости, когда не хотелось пошевелить не только рукой, но даже пальцем и в голову лезли всякие непрошенные мысли, она начинала понимать, что бороться глупо и безнадежно, – все равно, если не сейчас, то через несколько минут она сдастся. Пойдет на кухню и нальет свой первый стакан вина. В средине недели, когда, на следующее утро надо было вставать рано на работу, Марина могла надеяться на успех. Но не сегодня. Пятница – конец рабочей недели, – и это обрекало ее на поражение.

Более двадцати лет Марина прожила с мужем и свекровью. Муж был старше ее на двенадцать лет и свою красавицу жену боготворил. Конечно, за эти годы всякое бывало в супружеской жизни, но ни размолвки, ни мелкие ссоры никогда не заслоняли для них главного: их любви, их сына. Марина закрыла глаза, слезы, перемазанные тушью для ресниц, текли по ее щекам. Некоторые из них попадали в стакан, расцвечивая янтарную жидкость темными кругами, в каждом из которых ей виделось их счастливое прошлое, в которое так хотелось вернуться. Она еще крепче зажмурила глаза.

Свекровь делала всю работу по дому. Ее сын так долго не женился и она так устала ждать, что когда это случилось, готова была принять любую женщину. Однако, нужно отдать должное и Марине. У нее оказался покладистый характер, она даже не пыталась вмешиваться в домашние дела. Но самое удивительное, по мнению свекрови, было то, что Марина любила, а она в этом быстро убедилась, ее растяпу сына. Не красавец, добрая душа, разменявший уже третий десяток, наивно веривший во все то, чему его учили сначала в детском садике, затем в школе и, наконец, в институте, он говорил то, что думал, что уже само по себе считалось странным, умел выслушать не только начальство, но и подчиненных и если у него складывалось свое мнение по какому-либо вопросу, умел его отстаивать. При всем своем упорстве и несговорчивости в профессиональных делах, он тонко чувствовал юмор, любил хороший коньяк, с удовольствием участвовал во всех компаниях, собираемых по поводу и без повода, но никогда не путал развлечения и работу и не ставил одно в зависимости от другого. Теоретически социалистическая система стремилась к воспитанию сообщества именно таких людей, но создав, тут же их отвергала. Вопреки расхожему мнению, таких людей в нашем обществе было не так уж и мало и в нравственном плане именно они не давали ему скатиться к скотскому состоянию, достаточно вспомнить академиков Лихачева или Сахарова, но в практическом плане их влияние на экономику и политику равнялось нулю. Являясь идеалом общества, они в то же время были его изгоями. Впрочем это скорее закономерно, любая партия, находясь у власти, особенно такое длительное время, не имея конкурентов, превращается в помойку, аккумулирующую все нечистоты общества. На то и помойка, другого не дано.

Свекровь, зная прекрасную и, как утверждают философы, лучшую половину человечества, долго не могла понять, почему Марина, учитывая количество претендентов и, главное, их возможности, вышла замуж за ее Мишу. В этом она была не одинока, родители Марины тоже долго не соглашались с выбором дочери: ее красоту они считали тем товаром, который может обеспечить в будущем всей им безбедное существование.

Три года назад умер муж Марины, сердечный приступ: незадолго до этого умерла свекровь. Сын вырос, окончил институт, женился. Возникла проблема, где молодым жить. Марина долго не сопротивлялась и разменяла их трехкомнатную квартиру в «сталинке» на две однокомнатные. Жизнь раскололась: до и после. «До» было все, «после» ничего. Так уж случилось, что к этому времени и общество окончательно разделилось на две неравные части. Тех, кого обокрали оказалось значительно больше, Марина, естественно, была среди них. Сбережения пропали, мизерной зарплаты, которую еще и платили нерегулярно, едва хватало на самое необходимое. Не очень утешало, что их большинство. Если попал под трамвай, то тебе глубоко наплевать, что с тобой там оказался и сосед.

Марина допила стакан. Схлынула только внешняя волна усталости, та основная, которая накапливается не днями и даже не неделями, оставалась, и Марина знала, что от нее так просто не избавишься. Разве только… Нет, вопрос о втором стакане исключался. Если она его выпьет, то не сдвинется с места и, уж конечно, никуда не поедет. А ей надо ехать, обязательно. Месяц тому назад она купила два десятка цыплят и поселила их на даче в старом сарайчике, который давно пустовал. Раньше на даче, впрочем, как и дома, хозяйничала свекровь. Выросшая и прожившая большую часть своей жизни на асфальте, к земле Марина относилась равнодушно. Глядя на натруженные руки и обветренные лица крестьян на Привозе она испытывала к ним двойственное чувство: нечто среднее между неприятием и жалостью, скорее жалость, потому что в глубине души она понимала, что именно благодаря таким людям они имеют на столе все, что им необходимо, а руки ее при этом остаются нежными и гладкими, пахнут не въевшимся навозом, а хорошим кремом. Возможно, так продолжалось бы всегда, но времена изменились. Теперь походы на Привоз, кстати, значительно более редкие, зачастую оканчивались не материальным, а познавательным результатом и превращались в изнурительное метание от одного прилавка к другому в тщетной надежде купить подешевле. Да, и физиономии перекупщиков, постепенно вытеснивших настоящих продавцов своего товара, мягко говоря, не вызывали симпатии, а от липких оценивающих взглядов, насколько можно тебя обмануть, обвесить, она не могла избавиться еще несколько дней. Усиливающаяся нужда дала толчок к пробуждению нравственности, ростки которой становились все больше и сильнее. Речь шла не о той, расхожей, которую декларируют ежечасно и ежедневно с экранов телевизоров высокопоставленные воры и их лакеи, а глубинной, заставляющей человека, если он еще оставался таковым, задуматься о смысле своего существования: кто я? зачем живу? что я могу сделать хотя бы для себя? Это и заставило ее в один из погожих весенних дней, неожиданно для самой себя, купить эти маленькие хрупкие существа, за жизнь которых она в одночасье почувствовала огромную ответственность.

Электричка уходила через полтора часа, нужно было еще собраться, да и до вокзала добираться около сорока минут. Еду для цыплят Марина приготовила заранее; правда, теперь их стало меньше. Пока она разбиралась, чем их кормить и как за ними ухаживать, почти половина сдохла. Осталось двенадцать, но ели они каждый за троих.

К вечеру небо затянули тучи, изредка накрапывал дождь. Марина прошла через ворота, поздоровалась с охранником. Их садовый массив был небольшим, немногим более сотни участков и когда-то считался в глазах горожан элитным. Его обнесли высоким сетчатым забором, двое охранников постоянно дежурили у ворот, но Марина никогда не видела, что бы хоть кто-либо из них обходил территорию. Зато пили они часто и много, благо, домашнее вино делали если не все, то многие дачники. Марина сама пила вино, сделанное еще мужем, вернее допивала, и это ее очень беспокоило. Никого не встретив по дороге, Марина подошла к своему участку. Дом утопал в зелени и цветах. Внутри дома было прохладно, и она сразу растопила камин. Сухие дрова разгорелись мгновенно. Свет Марина не включала, и по стенам комнаты заплясали причудливые тени. Муж сам строил дом и, несмотря на то, что по мнению собственной матери был растяпой, внутренняя отделка радовала глаз. И сейчас в мерцающем свете пламени камина, комната казалась особенно уютной, хотя, кроме старого дивана, двух кресел, небольшого самодельного столика и старого черно-белого телевизора также на самодельной подставке и нескольких литографий на стене, в ней ничего не было.

Марина вышла в коридор, подняла брошенные у входной двери сумки, прошла в маленькую кухоньку. Разгрузив сумки, она взяла кулек с кормом, вышла из дома и прошла в конец участка, где стоял сарай. Куры уже спали, на скрип двери ответили недовольным бормотаньем. Марина рассылала корм.

– Завтра поедите, мои хорошие.

Старое дачное кресло-качалка стояло на открытой веранде, там, где она его оставила в прошлые выходные, значит никто из непрошенных гостей не приходил. Несмотря на забор и видимость охраны, дачи периодически чистили. Выметали все сделанное из цветных металлов: тазы, кастрюли, ложки, провод. У кого на окнах не было решеток, залазили в дома. После особенно наглых нашествий поднимался скандал, кого-то из охранников увольняли, оставшиеся переставали ненадолго пьянствовать, во всяком случае открыто. Наиболее настырные пострадавшие требовали возмещения убытков, грозились подать в суд. На кого? Охранники не несли материальной ответственности. Несколько лет назад правление кооператива пыталось внести такой пункт в договор, но охранники послали их подальше, выдвинув, в свою очередь, встречные требования: в два раза повысить им зарплату, создать на паях денежный фонд для компенсации ущерба, приобрести сторожевых собак и поставить их на довольствие. Правление подсчитало, прослезилось, однако вынесло вопрос на общее собрание. Как обычно, явилось едва четверть владельцев участков. Выступавшие переругались между собой и после очередной, неизвестно какой по счету попытке проголосовали за мудрое решение: «Продолжить работу над договором». После окончания собрания, когда отдельные группки дачевладельцев продолжали дискуссию, один из них философски заметил: «Все воруют, если в стране бардак, то чего же вы хотите».

– Действительно, – поддержал его другой, – если, например, на улице зима, вы же не будете возмущаться, что у вас в огороде не растет редиска.

Эта, еще более философская сентенция, окончательно отрезвила спорщиков. Повесив головы они молча разошлись по своим участкам. Вполне возможно, что именно в такие минуты до некоторых, наконец, дошла суть нашей бездарной, в смысле, базарной экономики.

В соседнем селе, в полутора километров от дачного массива насчитывалось менее двухсот дворов и три пункта по приему металлолома, не считая крытых машин, приезжавших периодически, обычно уже в сумерках, в определенные места на окраине села. После очередной жалобы председателя садового кооператива, сельский голова ему объяснил:

– Вы, что думаете, я не пытался их закрыть. В район ездил, в область не один раз. Мне сказали: «Не суйся, если не хочешь неприятностей». Там многие в доле, а ниточки ведут в Киев. Миллионы тонн металлолома ежегодно уходит на судах из Одессы и Ильичевска за бугор. Неужели вы думаете, что таким как мы позволят поломать такое выгодное дело. У нас в селе курочат все, что можно, за немецкую автоматическую линию для дойки коров мы еще не расплатились полностью, и что? Нет линии. У вас черный металл еще не берут? Ничего, готовьтесь, скоро начнут. Вы там его много натаскали в свое время. На каждом участке и уголок и трубы. Так что прошу вас по-хорошему, не морочьте мне голову. Мы сейчас пробиваем разрешение на создание отряда самообороны с гладкоствольным оружием.

– Спасение утопающих дело рук самих утопающих.

– Вот, вот.

Марина посидела несколько минут в кресле на веранде, становилось зябко, и она вернулась в дом.

– Я это заслужила, – сказала она сама себе, прошла в кухню, достала из шкафчика начатую бутылку вина. Можно было спуститься в погреб и взять более холодное, но она махнула рукой, сойдет и так.

Подбросив дров в камин, Марина сняла джинсы, с удовольствием погладила ноги. Немного полноватые, но лодыжки все еще оставались узкими и стройными и могли свести с ума не одного мужчину при условии, что тот умел не только смотреть, но и видеть. Упруго шагая, она несколько раз прошлась по полу мимо камина. Волна теплого воздуха обдала обнаженные ноги, проникая вверх под трусики, тело мимоволи напряглось в ожидании. Марина вздохнула, плюхнулась на диван, поджала под себя ноги, немного поерзала, устраиваясь поудобнее, откинулась на спинку и сделала несколько глотков прямо из горлышка.

– Все равно никто не видит, – хихикнула она.

Всем снятся сны, правда разные. В нашей стране их можно разбить по сословиям. Продажным чиновникам, коррумпированным политикам и просто ворам, как правило, снится будущее. Вилла на Канарах или Испании, полуобнаженные красотки, а в лакеях графья или, в крайнем случае баронеты. После таких снов они со счастливой улыбкой делятся с нами. «Экономика стабилизируется», – с умным видом говорят одни. «Экономическое развитие характеризуется стабильным ростом, – вторят им другие». Завтра украинский народ станет жить еще лучше, – раздается разноголосый, но очень слаженный хор лакеев. И все счастливы, кроме этого самого украинского народа. Но кто на него будет обращать внимание, разве что перед выборами. Сокращается он ежегодно на сколько-то сот тысяч человек, и пусть себе. О чем тут говорить. Иногда, правда, снится и СИЗО, но реже, значительно реже. Да и стоит ли пугаться, ведь вокруг все свои, и «гарант», и генеральный прокурор, и милиция. Свои хлопцы в доску, если надо не подведут. Украла женщина кусок колбасы у соседа, чтобы накормить четверых голодных детей. Кстати, факт зафиксирован телевидением. И, ужас, и две буханки хлеба вдобавок. На страже закона, покушение на священную частную собственность. Ни в жисть не простят. И не простили. Четыре года отсидела в колонии общего режима. А дети? Что дети, нечего без надобности рожать. Это принципиальность, как и учит нас «гарант».

Новый уголовный кодекс давно надо было принять. Старый совсем не годится. В нем, хоть и теоретически, перед законом все равны. Конечно, среди равных есть равнее, но опять же, вдруг найдется журналист, какой-либо Гонгадзе, который спросит, а почему собственно? И не просто у соседа на кухне, а на всю Европу. Отвечать же что-то надо. Конечно, для таких случаев есть Потебеньки, а если этот самый Гонгадзе дурак и не унимается. Отстреливать надо, а это хлопоты и риск, конечно, остается. Но у нас для таких дел хлопцы имеются, дубы, все как надо сделают. Опять же в этой Европе всякие организации, комитеты имеются, чтобы они быстрее окочурились. Начнут вопросы задавать, делегации засылать и, о ужас, транш зарубят. А красти шо? От таких мыслей можно в психушку попасть, а не на Канары. В общем, одни хлопоты, А, с другой стороны, чтобы стройными рядами… Лозунгов побольше о народе и демократии. Быстрее все это надо делать, чтобы никто и тявкнуть не успел. Могут же американцы бройлеров за шестьдесят дней выращивать, а мы чем хуже? Поэтому и кодекс надо менять. Украл кошелек в трамвае, наши в нем не ездят, мерседес не влазит, или велосипед у соседа, опять же наши на велосипедах…, в тюрьму. Здесь двух мнений быть не может, по всей строгости, каленым железом выжжем наследие тоталитарного режима. А если «прихватизировал» банк, завод, или миллион зеленых в кармане случайно, по забывчивости, все мы люди, остался, тут с плеча рубить не надо, поспешишь, народ насмешишь. Недаром, когда Петросян говорит, что по Чубайсу тюрьма плачет, вся страна смеется. Этим горлопанам легко кричать. Ну пересажаем, а дальше что? Кто нас учить жить будет. Значит в Верховную Раду, там таких много. А если очень много «прихватизировал», да еще и партию свою создал, неважно какую, карманную, диванную или клозетную, в правительство такого.

Законодательно все это надо закрепить, чтобы никакой самодеятельности. Иначе откуда же элита возьмется. А если ее не будет, кто главного «пахана» подпирать будет. Страшно подумать, рухнет наша демократия и незалежность.

Нормальным людям чаще снится прошлое. Ласковое солнце, теплое море. Мягкий песок. Начало сентября, уже вторую неделю стоит прекрасная погода. Они лежат на пляже в Отраде. По небу плывут редкие бело-розовые облачка. Разноголосый приглушенный шум слышится как бы издалека, накладываюсь на шум прибоя, он обволакивает, и только доносящиеся с разных сторон звонкие голоса детей мешают закрыть глаза и погрузиться в сладостную дремоту.

Марина перевернулась на спину, Миша лежал тихо. «Может заснул», – подумала она. Хотелось снять бюстгальтер и грудью ощутить теплые солнечные лучи. Миша так любил их ласкать, особенно раньше. В последнее время их отношения изменились. В худшую сторону. И не потому, что любовь постепенно угасла, переходя в привычку. Конечно той страсти уже не было, но им уже не двадцать лет. В жизнь вошли страх и неуверенность в завтрашнем дне, Распалась не только страна, дезинтеграция общества нарастала, все больше людей оказывались ненужными. Если бы этими людьми были лентяи, карьеристы или приспособленцы, – процесс можно было объяснить и принять, хотя, конечно, любого человека жалко: в расцвете сил оказаться изгоем. Ей вспомнились традиционные кухонные разговоры вдвоем и с друзьями. Как они радовались, что наступит время профессионалов, каждый будет сам определять, как ему жить и даже жалели эту комсомольско-капеэсесовскую шайку бездельников. Наивные люди. Все оказалось до точности наоборот.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3