Виктория Войцек.

Тени леса



скачать книгу бесплатно

И вот, наступает очередной вечер. В дверь одного из подобных заведений заходит галлери?йка – черноволосая, черноглазая, бледная и, как водится, остроухая. Ничего необычного, за что взгляду можно уцепиться. Да и народу вокруг достаточно, едва лицо соседа упомнишь – так много их, лиц этих, повидаешь. Кто подсядет, кто мимо пройдет, кто заговорить попытается. Случается, что и вовсе в морду дадут. Без причин, так просто.

Галлерийка садится за стол ближе к центру – почему-то пустующий и одинокий. Поправляет лежащие в капюшоне волосы, которые больше напоминают гнездо, настолько спутались, и снимает через голову ремень. Рядом ложится музыкальный инструмент, похожий на вытесанное из дерева птичье крыло, с пятью тонкими струнами. Девушка ласково гладит его ладонью, щелкает когтистыми пальцами бок и ухмыляется. Она кажется чуть уставшей, рисунок на лбу стерся, краска на губах – съелась, а одна из ладоней перемотана куском ткани, оторванным, видимо, от плаща, – черным и грязным.

Девушка поднимается с места, собирается скинуть с себя тяжелую, мешающую хламиду и в этот момент слышит, как тонко, жалобно звенит струна.

Дзинь!

Ухо недовольно дергается. Галлерийка скалится, обнажая клыки – четыре белых острых клинка, готовых вот-вот вонзиться в руку того, кто коснулся инструмента.

Дзинь! Дзинь!

Когда она хлопает ладонью по столу, кто-то рядом начинает тихо и жалобно скулить. Кто-то маленький, невзрачный, чью светловолосую макушку галлерийка видит, только опустив голову. Остроухий мальчик, отбившийся от невесть где ходящей матери, в свою очередь поднимает большие карие глазищи, в которых отражается пламя, громко шмыгает носом и вновь тянется, точно не его пытались одернуть. Он не отводит взгляда, только клонится в сторону, иначе ведь до струн не достанешь. А они издают такой забавный звук, когда подцепляешь пальцами, тянешь наверх и резко отпускаешь. И внутри, в круглом отверстии размером с кулачок малыша, что-то дребезжит.

– Эй-эй-эй! Руки прочь от инструмента! – возмущается галлерийка, хмуря брови.

Она засучивает рукава, хватает мальчишку за ворот и оттаскивает. Он трепыхается, точно зверек подбитый, пытается вырваться, но не удается: галлерийка вцепилась крепко. И даже пинок не помогает. Девушка лишь качает головой, давая понять, что подобное на нее не действует.

– Кто пустил сюда малька? – Она пытается поднять мальчишку повыше и тут же слышит прорывающийся через окружающий шум возглас:

– Дэ?вин!

Навстречу бежит растрепанная крупная женщина в перепачканном переднике. Каким-то чудом она не задевает как столы, так и тех, кто за ними сидит. А следом несутся, едва не путаясь в своих ногах, дети – остроухие, щекастые и похожие один на другого. И что они делают в заведении, куда приходят выпить и повеселиться люди старшего возраста? Их же затопчут. Затопчут и не заметят.

Галлерийка тяжело вздыхает и разжимает пальцы, а освободившийся мальчуган, подскочив, несется навстречу братьям и сестрам.

– Держала бы их отсюда подальше, мамаша.

В раскатистом хохоте теряются слова.

Окружающим до происходящего нет дела. Они обсуждают интересные темы, жалуются на нелегкую долю, а некоторые – те, которые сидят уже достаточно долго, – и вовсе развлекают себя различными странными играми, например, у кого быстрее кружка опустеет. Или пытаются выяснить, кто сильнее. В любом случае проигравший вынужден платить.

Галлерийка вытягивает шею, поднимается на носках. После долгой дороги хочется отдохнуть, только в отдых обычно входят еда и выпивка, на которые не хватает средств. Пошаришь рукой по сумкам и одежде, а там и денег только на кружку-другую чего дешевого. Потому и пытается галлерийка понять, можно ли стащить со стола хоть кусочек хлеба, чтобы не ложиться спать голодной. Размышления прерывает звонкий, явно пытающийся перекричать завсегдатаев детский голос:

– А ты играешь?

Не успевает ответить: «Не играю», как следом звучит такое знакомое:

– Самое время!

Ведь ничто не скрашивает вечер так, как песня, которую можно подхватить, вознести высоко-высоко и вознестись следом; песня, которая заставит подняться даже тех, кто вусмерть пьян.

– Э, нет, – отвечает галлерийка. – Удумали тоже. Я бы и рада, да не могу, поняли?

Поднимает над головой перевязанную руку, поджимает губы, на которых еще остался след синей краски. Песня, даже одна, решила бы многие проблемы, только без игры на инструменте как исполнишь? Особенно когда твой голос походит на скрежет когтей по стеклу. Галлерийка не надеется на то, что люди достаточно выпили, чтобы не придать этому значения. Каждому же хочется слышать мотив, который то льется, подобно спокойной реке, то начинает бурлить, вспениваться, уносить течением всё дальше.

– Ну что-о-о такое? – недовольно тянет кто-то.

В таких маленьких деревеньках, как эта, слишком мало места, но слишком много народа. Порой задумываешься: и как они все вообще уживаются на небольшом клочке земли? А вот музыканты появляются нечасто. Здесь люди занимаются другими, по их мнению, более ценными делами. Если у тебя есть время бренчать на инструменте и рифмовать приличные (или не слишком) слова, то ты просто просиживаешь штаны и велика вероятность, что получишь за это выговор. Тем не менее певцов ждут. Ведь они могут не только скрасить вечер, но и принести с собой целый ворох историй – ценных для тех, кто никогда не покидает родные края.

– А откуда ты идешь? – не унимаются дети. Девочка со сплетенными в кольца косами хватается за ремень галлерийки своими бледными маленькими ручками и тянет вниз.

– Расскажи!

За одним возгласом слышится другой, третий, и вот они уже сливаются воедино. Где женщины, где мужчины – непонятно. Галлерийка улыбается и помахивает перебинтованной ладонью. И, словно слушаясь, толпа принимается выкрикивать чаще, громче.

Расскажи!

Галлерийка отбивает такт, хлопая по бедру, и слово делится на короткие слоги, которые летят из всех углов. Девушка щурит черные глаза и будто бы видит, как воздух, теплый, наполненный дымом, подрагивает всякий раз, как звучат радостные голоса, в которых иногда теряется ее собственный.

Всё смолкает тогда, когда кто-то, не выдержав, бьет. По столу ли, по стулу, а может и вовсе по крепкой стене – непонятно, но окружающие мгновенно закрывают рты. Даже чадо, которое галлерийка была готова схватить за острое ухо и оттащить от себя, делает шаг назад. Музыканту дают слово.

– Вот дерьмо. – Вместо того чтобы начать, девушка хлопает себя ладонью по лбу и смеется. – Может, позволите хоть горло промочить?

Она ожидает недолго. Не видевшие жизни за пределами высокого частокола люди ставят перед ней кружку пенного траува, а затем – еще одну, и тогда она заскакивает на стол, закидывает ногу на ногу и кладет на колени инструмент, по струнам которого тут же проходятся пораненные пальцы.

– Иду я из славного места, из небольшой деревушки, что в соседнем тоу, – произносит она, а затем чуть тише добавляет: – та еще дыра, скажу я вам. А по пути собирала я чужие истории да в свои попадала. И не одна я бродила. Пятеро нас, разных, которых дороги свели, хотя, казалось бы, развести должны.

Галлерийка касается пояса из плотной кожи, вслепую находит узел и, подцепив его когтями, развязывает. На ладони оказывается круглая монета с замысловатым чеканным узором. Не подойдешь поближе, – так и рассмотреть его не сможешь. Только все вокруг знают, что за ним кроется. Ведь если в крупных городах никого не удивишь печатью гильдии охотников за головами, то в местах поменьше подобное – большая редкость, как и музыканты. Все знают, что это, все видели, слышали, обсуждали или осуждали. Но едва ли есть хоть один человек здесь, в таверне, который откажется посмотреть на того, кто (вот смех-то!) нечисть по лесам гоняет, а потом сочиняет про это песенки.

– Так о чём же вам поведать?

– О том, что там, за сторожевыми башнями! – выкрикивает сидящий за соседним столом юнец.

– О путешествиях, – дав ему договорить, подает голос остроухая девочка. Она мнет в нетерпении новый белый передник и задерживает дыхание, отчего на круглых щеках начинает проступать неровный румянец.

– О твари всякой-разной.

– И чтоб пострашнее!

Услышав это, недовольно хмурится мать. Она хватает за руки детей, прячет их за своей спиной, но те всё равно выглядывают, улыбаются и ждут, когда же заговорит музыкант. А галлерийка осматривается, крутит монетку, а затем бьет по ней большим пальцем, и та подскакивает, сверкает своим блестящим боком.

– Пострашнее? – Она ничуть не удивляется. Ловит печать, прикусывает острыми клыками, задумывается: и с чего же начать?

Пока люди просьбы свои озвучивают, каждый – от других отличную, галлерийка берёт кружку и, прикрыв глаза, наслаждается вкусом тра?ува. Она жадно выпивает всё, не оставляя ни капли, а после собирает со стенок пену пальцем.

– Ближе! Ближе! – зовет галлерийка, оставляя в сторону тару и возвращая монету на пояс.

И все – даже те, кто занимал дальние столы, – как завороженные тянутся к ней, собираются в полукруг. И каждому хочется оказаться рядом, потому что вот-вот в деревушке, где никогда ничего не происходит, случится история. Чужая, приукрашенная, а возможно, и вовсе придуманная – случится. Под тихий шепот, скрип половиц и стук сапог слова сплетутся, сложатся, выстроятся таким образом, что нетрезвые посетители таверны увидят (по крайней мере, если не уснут) приключение, которое будет пахнуть выпивкой и дымом. Они отправятся в путь, не покидая своих привычных мест, пока пальцы одной руки неторопливо перебирают струны.

Слушайте!

Ведь кто знает, когда в следующий раз порог таверны переступит бродячий музыкант?

Разные

Мы знаем, что слишком разные для того, чтобы существовать вместе. Кто-то хочет вспомнить свое имя, кто-то – забыть. Кто-то ищет свою семью, кто-то давно сбежал от нее, чтобы не видеть никогда. Разные характеры, разные занятия. Меня, например, было бы принято считать бесполезной, если бы не висящий на бедре кинжал, которым можно и бочку вскрыть, и человека.

Что же заставило нас собраться вместе? Общее дело, беда, обрушившаяся на небольшую деревушку. Человек-волк, будь он неладен, лиша?р – как хотите, так и называйте. Хотя бедой он был далеко не для каждого из нас. Например, для рыжей девочки: в ночь, когда волосатое отродье появилось, она потеряла свой дом и, кажется, семью. Но мне почему-то ее совсем не жаль. Да что уж там, я даже не помню, как ее зовут. Сил? Сатти? Сенуа? Имя точно начинается на «С». И раздражает. Как и та, которая его носит.

– И кому пришло в голову сказать, что мы отлично сработались?

А это произносит Зе?нки. «Безымянный». Темноглазый, высокий, остроухий и обычно молчаливый. Он выводит из себя куда меньше остальных. Возможно, потому что говорит редко. Возможно, потому что он хоть как-то полезен. Наш Зенки – лучник, а то, что без лука, – не проблема. Подумаешь, ударил лишара по голове, когда стрелы кончились. Подумаешь, сломал. Отвлек зато. И дал на спину запрыгнуть, ага. Зенки – голова. Порой дурная, конечно, но всё-таки голова. Готовит, к тому же, недурно.

– На меня не смотри. – Раздается громкий хохот. – Я от вас, конечно, отличаюсь, но это не значит, что на меня можно всё свалить. В тот день я просто хотел есть.

Ди?о То?рре действительно отличается. Не только тем, что у него серая кожа. Не только красными глазами и рядом острых зубов. Он один из этих – пещерных. Тех, что кровь сосут и плоть едят. Согласитесь, Дио идеально подходит на роль плохого парня. Да только как-то вышло, что он – шут. Не в прямом, конечно, смысле этого слова. Он может висеть вверх ногами на ветке, кидаться плодами или подражать звукам природы. К тому же то, что он не надкусил еще ни одного из нас, – хороший знак.

– Это был я, – звучит басовитый голос из-под капюшона. Гарольд в очередной раз надвинул его пониже, чтобы скрыть заспанную морду. Виден только небритый подбородок, который он увлеченно трет пальцами. – Каждому из нас нужны деньги. И, судя по тому, что я видел, по отдельности мы просто…

– Сдохнем, – встреваю я.

– Именно.

Гаро?льд Лиа?т – умник. Такие обычно сидят в библиотеках, пальцы слюнявят. Он много знает, больше, чем все мы вместе взятые. Быть может, когда-нибудь именно его советы помогут нам выжить. Только от того, что пока Гарольд предпочитает встать рядом и сложить руки, легче не становится. И это при его-то способностях! Впрочем, он всё еще полезней рыжей девочки.

– Почему бы не предоставить выбор нам? – после недолгого молчания спрашивает Зенки.

– И что бы вы сделали? – Гарольд сцепляет пальцы в замок и вздыхает. – Ты так и остался бы без работы, она, – он кивает на девочку, – без дома, а он… – на сей раз под руку попадается Дио.

– Без мозгов. – Едва успеваю уклониться от чего-то небольшого и темно-коричневого, летящего в мою сторону. Судя по звуку, с которым предмет врезается в дерево, это камень. Судя по улыбке Торре, он делает вид, что целился мне в висок. Не пугайтесь. Здоровяк так играется, ага. Он не причинит мне вреда.

– И?шет, ты можешь не выказывать свое презрение? – Она, это недоразумение, наконец подает голос, после чего чуть тише добавляет: – Пожалуйста, – и мгновенно смолкает в надежде, что никто ее не услышал.

Ах, да, забыла представиться. Ишет Ви. К вашим услугам. Второе имя пишется, как иероглиф, означающий безвременную кончину. Оно у меня появилось не случайно. И, поверьте, не я написала его рядом с именем первым.

Конечно же, замолкаю. Ведь так просила… Сира? Нет, я точно не вспомню.

Достаю из-за спины ти?мбас. Он у меня, как видите, небольшой, деревянный корпус удобно умещается в руках. Его делали на заказ. С моим ростом громоздкий музыкальный инструмент будет смотреться скорее как щит. И использоваться по назначению.

Проверяю, как натянуты струны. Медленно веду пальцами по железному оплетению и вижу, как морщатся мои спутники. Не самый приятный звук, особенно для тех, у кого чуткий слух. И острые уши, которые торчат из-под волос, сгибаются под жесткими полями шляп или оттопыривают капюшон. У меня они именно такие, оттуда и имя – Ишет. «Ушко» – по-галлерийски. Ушко, ага. Когда мать нагуляла меня, вряд ли звала таким словом, скорее, было что-то вроде «Ублюдок». Но как это будет звучать по-галлерийски, я узнала лишь с десяток-другой Половин спустя.

– Послушай меня, Сандра…

– Са?тори, – поправляет девочка.

Ах, вот как звучит ее имя. Постоянно из головы вылетает, ага.

– Без разницы. Раз уж я путешествую с вами, то имею право себя хоть как-то развлекать. Мне кажется, вы забавные.

Стоит улыбнуться, и она отходит на шаг в сторону. У меня галлерийский клыкастый оскал. И поганый нрав. В точности как у моего отца, по крайней мере, так говорила мать. По ее описаниям папа был вообще довольно неплохим человеком.

Сатори (спасибо, теперь в моей голове на одно ненужное слово больше), пускай и имеет свое мнение, слишком внушаема. И пуглива. Достаточно было всего один раз сказать, что я могу прирезать, пока она спит, и меня стали сторониться. А я, что поделать, забавляюсь, пугая малышку. Иногда играюсь за обедом с кинжалом, иногда – просто смотрю на нее. Смотрю долго, пока Сатори не уходит гулять. В такие моменты я надеюсь, что она не вернется. Лес (а особенно – лес близ Те?рнква) – место, которое любит пожирать маленьких девочек и не оставлять от них даже кости.

Как говорится в одной иррской поговорке: раз подпалишь задницу, – всё время палить придется. Конечно, она звучит совсем иначе. Ругала же меня мама за то, что беру красивое изречение и поганю так, чтоб звучало понятнее. Но кто станет меня винить? Во-первых, так легче воспринимается, во-вторых, мне как музыканту-стихотворцу можно говорить слово «задница». Задница-задница-задница!

Вот так мы и очутились в Тернква. Лес не так плох, как сама деревушка. И если вы ни разу не слышали это название, вам крупно повезло. Тернква – беда. Она – как запах гниющего мяса для сородичей Дио. Пасет, привлекая к себе всякую тварь. И почему местные жители до сих пор не съехали? А впрочем, ко всему можно привыкнуть, даже к тому, что какой-то мало похожий на человека выродок пытается выломать твою дверь. Быть может, людям так интереснее. У кого в городе фонтан стоит, где на площадях девки в ярких платьях пляшут, а в Тернква мертвяки в окна лезут. Кто знает, вдруг усопшие так и деньги зарабатывать начнут?

Но места здесь красивые. Есть чем полюбоваться. Сквозь листву пробивается оранжевый свет, а белые и розовые бутоны, которые плодоносят чем-то, похожим на круглые цветастые камни, начинают закрываться.

Здесь высокая трава – по колено почти. В ней можно спрятаться, если вдруг устану от своих компаньонов. Ведь пока я размышляю о красоте видов, они продолжают бессмысленные беседы. Но слышать скрип ветвей, которые гнет ветер, мне куда приятнее. Говорят, для музыкантов подобное должно складываться в мелодию. Да чушь это. В мелодию складываются ноты, а звуки природы просто создают в голове образы. И, поверьте, обычно эти образы – без людей.

– Ишет, а ты-то чего молчишь? Тебя всё устраивает?

– Прийти, сделать свое дело, забрать деньги, уйти, – поясняю и красноречиво развожу руками. – Вы мне не особо-то нравитесь, ага. Каждый из вас. Но, как сказала голова в капюшоне, мы помрем поодиночке.

– Но нам не обязательно рисковать собой. Мы можем заниматься и чем-то более простым. Да, получим куда меньше, но и друг друга терпеть не придется.

– Занимались уже, – фыркаю и закатываю глаза. Демонстративно, чтобы каждый смог увидеть. – И что из этого вышло?

Потупляют взоры, все как один. Потому что Зенки уже давно без работы, у Дио ее и не было, а Сатори только и может, что идти в довесок к кому-то. Не готовит, не сражается, зато красивая. Таких обычно в семью принимают, платья дарят, украшения всякие. Вон – из-под волос бусины красные виднеются, на плечи ложатся да по спине тянутся. Взять бы за них, на кулак накрутить, порвать, чтобы по земле рассыпались. Не туда лезет малышка. Не того боится.

– Два-три дела, и вы меня больше не увидите. – Бью пальцами по струнам и, ускорив шаг, иду дальше по дороге.

Нужно добраться дотемна. Пока еще открываются двери. Потом нам никто не объяснит, что делать и куда идти, а помощь могут принять за попытки сравнять деревню с землей. Знаю я наши методы. От одних Крушений Гарольда ущерба остается столько, что, задержись мы в прошлом городе чуть дольше, все заработанные деньги ушли бы на восстановление домов. А он – саахи?т не самый умелый, скажу я вам. Но видела я, как, подчиняясь движениям его рук, земля поднималась, разлеталась в стороны, а вместе с ней кренились здания и ломались в щепки невысокие заборы. Лиат говорит, что Крушения – случай крайний, что лучше он поможет советом. В сторонке постоит, ага. Чтобы потом с него никто ничего не затребовал. Хитрая морда.

– Неужели ты думаешь, всё так просто?

А вот и он. И ведь стоило только подумать. Идет рядом, перебирает бусы из темного дерева, натягивает тонкую нить пальцами, отпускает, и вот они глухо бьются друг о друга. Гарольд говорит, это успокаивает. Он вообще говорит слишком много странных вещей. Порой пихнет в руки черпак с настойкой, пахнущей дерьмом, и как начнет рассказывать, дескать, от предка какого-то рецепт достался, и раны лечит, и здоровый сон обеспечивает. Только не верю я ему. Не прячут лица от окружающих люди, которым скрывать нечего. По себе знаю.

– За Сатори смотри лучше. Ты, я видела, всё присматриваешься к ней. Неужто на молоденьких потянуло? Постыдился бы так откровенно интерес проявлять. Того и гляди под платье ей руку сунешь. – Срываю с ближайшей ветки полузакрывшийся бутон и сую в рот. Он сладкий, мать из таких варенье делала.

– Не слишком ли грубо? – Лиат снимает капюшон и поправляет волосы. Они темные, чуть светлее, чем у меня. А лицо-то у него молодое. Кажется даже, что ему Половин шестьдесят-семьдесят, не больше. Но видят духи, я ошибаюсь.

– Давай ты не будешь меня учить, как правильно говорить, ага? – Наматываю на палец прядь волос. – Чего хотел?

И почему всем кажется, что музыканты-стихотворцы в жизни должны общаться высоким слогом? Нам хватает песен, на этом мы заканчиваемся. К тому же, кому понравится беседовать с человеком, который ведет себя так, словно снизошел до простого люда? Я бы при первой же возможности сломала такому челюсть. А для моей профессии это навык довольно полезный. Позволяет быстро, без лишних объяснений доказать кому угодно, что он не прав. И не будет прав, даже когда приведет с десяток аргументов.

– Ты не задумывалась о том, почему мы встретились? Почему мы всё еще рядом?

Он говорит мягко. И его голос успокаивает.

– Тебе обязательно искать причину всему? Мы просто встретились, просто путешествуем вместе. Не у всех есть великая миссия. Если уж на то пошло, я хочу заработать и некоторое время не шляться по забегаловкам, не стоять на криво сколоченной сцене, не плясать, пока ноги не отнимутся, и не орать, пока голос не сядет. Я люблю свое дело, ага. Но даже мне иногда хочется отдохнуть. Как понимаешь, нет у меня благородных целей. Как и у них. Только я не пытаюсь это скрыть.

– Ошибаешься.

Когда Гарольд вскидывает брови и улыбается, я начинаю шарить по сумкам: обычно такое выражение лица подсказывает, что человек сделал что-то гадкое. Спер деньги, расклеил листовки с моим изображением по всему городу, потрогал за задницу, пока я на что-то отвлеклась. Но Лиат слишком благородный для того, чтобы в открытую лапать. По крайней мере, кажется таким.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5