Виктор Виноградов.

Статьи по общему языкознанию, компаративистике, типологии



скачать книгу бесплатно

Несмотря на то что построение порождающей грамматики языка выдвигается в качестве первоочередной задачи современной лингвистики, это отнюдь не снимает таксономической проблематики. В этом отношении лучшим примером остается опять-таки Гумбольдт, чья концепция диалектически совмещала оба аспекта исследования языка – язык как продукт и язык как деятельность. Таксономизм и динамизм – это свойства теории, которые не следует фетишизировать. И если в современной лингвистике ведущим становится динамический аспект, то это не дань научной моде, а объективное следствие развития и консолидации наук, имеющих своим основным объектом изучения человека и его деятельность.

§ 2. Фонология и слово

1. Задача, которая ставится перед лингвистической моделью, состоит в порождении текста, т. е. семантически и грамматически осмысленных последовательностей слов. Не вдаваясь в обсуждение вопроса, насколько существенна категория слова для всех языков мира, и довольствуясь данным П. С. Кузнецовым определением слова [Кузнецов 1964], отметим, что последнее, чтобы функционировать в качестве лингвистической единицы, должно обладать определенной устойчивостью своих характеристик. Это означает, что в грамматическом и фонологическом отношении слово есть гештальт, и на это более 40 лет назад с большой проницательностью указал Г. Шпет. Поэтому одной из важных лингвистических задач является установление (моделирование) структурных характеристик, обусловливающих единство слова как в парадигматическом, так и в синтагматическом аспекте. В отечественном языкознании вопрос о единстве слова как двойственной лингвистической проблеме (проблема отдельности и проблема тождества) был четко поставлен А. И. Смирницким.

Поскольку на уровне текста проблема выделимости слова и есть проблема его отдельности (или единства), постольку установление пограничных сигналов является отчасти решением проблемы синтагматического единства слова. С точки зрения структурной организации языка тип делимитации представляет даже больший интерес, чем средство делимитации, так как в предпочтении языком тех или иных типов сигналов (словесных или морфемных) отражаются более общие грамматические тенденции.

2. Отдельность слова в фонологическом плане может рассматриваться не только как реализация определенных правил фонологических ограничений (внешний аспект выделимости), но и как специфическая фонологическая цельнооформленность (ср.: [Реформатский 1963: 75]). Фонологическая структура слова – это прежде всего его слоговая организация. Целесообразно поэтому предположить, что слоговая структура в целом также выполняет функцию оформления единства слова; отчасти это было показано Г. П. Торсуевым на материале английского языка. Исследования детской речи дают в этом отношении весьма ценный материал. В речи нормально развивающегося ребенка первый этап освоения слов состоит в воспроизведении их слогового контура при частичной или полной фонетической недифференцированности элементов слога.

Даже у детей, страдающих речевой аномалией (мы используем наблюдения А. К. Марковой [Маркова 1963]), этот принцип усвоения речи является преобладающим. Нарушения слогового состава усваиваемых слов, встречающиеся у детей-алаликов, определяются характером алалии.

При сенсорной алалии наблюдается добавление слогов и их перестановка, при моторной – сокращение слогов и их уподобление. Такое распределение ошибок отражает существенные закономерности взаимосвязи и иерархии различных уровней естественного речевого синтеза. Как можно заметить, сохранение слогового контура слов (количества слогов) предполагает нормальное состояние как анализирующих, так и синтезирующих механизмов речи. Очевидно, что слоговой контур является наиболее общей фонологической характеристикой всего слова, поступающей в виде программы в речевой аппарат и в равной степени предписываемой как сенсорному, так и моторному механизму. Следующий этап состоит в конкретизации словесной программы путем введения информации о порядке слогов; осуществление контроля за реализацией этой части программы предоставляется сенсорному механизму. Наконец, третий этап – введение информации о качестве слогов; реализация этой части программы контролируется моторным механизмом.

Таким образом, количество слогов и их линейная упорядоченность – наиболее общие фонологические характеристики слова, способствующие достижению его цельнооформленности. Конечно, роль слоговой структуры будет различной в разных языках, что зависит от общих фонограмматических особенностей этих языков. Естественно вместе с тем предположить, что и морфологическая структура слова не может быть безразличной к достижению его отдельности. Включение морфологического уровня в проблему формальной реализации отдельности слова может иметь два аспекта.

3. С одной стороны, морфологический контур слова, как и слоговой, может использоваться как инструкция при словесной сегментации речевого потока. Гумбольдт указывал в этой связи на двоякую роль флексии в индоевропейских языках, которая связана «с единством слова и с надлежащим отделением друг от друга частей предложения для органического его построения» [Гумбольдт 1859: 127]. Прекрасным примером морфологического пограничного сигнала могут служить префиксы именных классов в языках банту.

Имеется, однако, и другая сторона – на наш взгляд, более важная – в проблеме единства слова. Отличимость слова в тексте, т. е. его линейная отдельность, оказывается достижимой только благодаря тому, что и в системе слово обладает специфической цельнооформленностью. Мы вступаем здесь в область парадигматических характеристик, определяющих единство слова как точки в многомерном пространстве, координатами которого являются грамматические категории. Текст отличается от системы большим разнообразием формальных параметров, но количество существенного разнообразия в тексте не может превышать той пороговой величины, которая регламентируется количеством разнообразия в системе. Представленная таким образом, проблема парадигматического единства слова превращается в проблему отдельности грамматических классов слов.

Анализ единиц высшего грамматического уровня приводит к выводу об особом положении двух морфологических классов – имени и глагола, которые в предложении образуют тот формально-семантический стержень, вокруг которого развертывается вся панорама высказывания. Предложение само по себе уже обладает определенными средствами для четкого разграничения указанных классов, и среди них можно указать акцентуацию и порядок слов. Как убеждают опыты по реконструкции индоевропейской схемы предложения (см.: [Иванов 1965: 226 и сл.]), синтаксическая позиция играла роль самодовлеющего диктатора, предписывавшего каждому элементу, находящемуся в данной позиции, один и только один индекс морфологического класса. Подобный деспотизм синтаксической позиции в отношении определения морфологической принадлежности соответствующего члена предложения может быть следствием неразвитой морфологии. Совершенно противоположную картину можно наблюдать в языках с изощренной морфологией при сравнительно свободном позиционном синтаксическом режиме. Это имеет место, например, в суахили, где основным критерием распределения слов по грамматическим классам является стабильная морфемная структура (см.: [Охотина 1965]). И неожиданно оказывается, что язык суахили на уровне микроструктуры (слова) типологически сближается с протоиндоевропейским языком на уровне макроструктуры (предложения): в обоих случаях имеет место однозначная позиционная предсказуемость морфологического характера элемента, только в и.-е. такими элементами являются слова в предложении, а в суахили – морфемы в слове. В языке ганда используется типологическое различение имени и глагола, выражающееся в сосуществовании аналитически оформленных предложений с именным сказуемым и синтетически оформленных предложений с глагольным сказуемым.

Особый интерес представляет использование фонологических средств для противопоставления морфологических классов. Изучение этого вида лингвистических процессов позволяет установить конкретные проявления принципа иерархической взаимосвязанности лингвистических уровней и выяснить статус фонологии в пределах всей науки о языке. Тематика фонологических исследований включает не только инвариантное описание явлений субграмматического уровня, но и выяснение фономорфологических возможностей языка, или, говоря словами С. К. Шаумяна, потенций фонологических средств в отношении диакритической (различительной) функции. У фонем, помимо фонологической жизни, имеется другой аспект функционирования – в качестве «подвижного компонента морфем» (Бодуэн де Куртенэ), и это свойство стоит в непосредственной связи с общим свойством языка, охарактеризованным Мартине как «двойное лингвистическое членение».

Едва ли надо говорить, что в морфонологии, как нигде, важно соблюдение уровневой перспективы, предполагающей четкое различение «сегментного» и «суперсегментного» – различение, присущее как синтагматике, так и, в ином обличье, парадигматике, в которой имеются, с одной стороны, фонологические средства внутреннего упорядочения морфологических классов, а с другой стороны – фонологические же средства, используемые как обобщенные признаки целого класса в отличие от прочих классов, находящихся с ним в отношениях противопоставления. Понятно, что морфонология не может ограничиваться тем кругом проблем, который очерчен Трубецким. В ее задачи входит описание фонологических способов маркирования и в морфемах, и в парадигмах, и в предложениях, и в классах деревьев, представляющих эти предложения.

4. Морфонологическое описание целесообразно осуществлять в терминах сформулированных Якобсоном и Халле дифференциальных признаков. Однако в связи с различением сегментного и суперсегментного в описании следует оговорить классификацию признаков на просодические и ингерентные. Вряд ли можно закрепить за каждым признаком определенный функциональный облик: один и тот же признак в зависимости от многих условий структурного порядка может функционировать то как ингерентный, то как просодический. Например, на двойственность признака мягкости со свойственной ему принципиальностью обратил внимание Е. Д. Поливанов: «…в русском мягкость согласных – это специфическая черта самого данного звука, в турецких же языках твердость или полумягкость согласных зависит от того, является ли все данное слово задним или передним в сингармоническом отношении» [Поливанов 1934: 28 сн.]. Можно привести массу примеров, подтверждающих аналогичную двойственность едва ли не для каждого «ингерентного» признака.

В современной фонологии впервые на двойственный характер фонологических признаков обратили внимание лингвисты лондонской фонологической школы, разработавшей просодическую концепцию описания языка. Просодический анализ отражает современный взгляд на характер внутреннего механизма языка и является своего рода антитезой американской дескриптивной лингвистике с ее моносистемным представлением фонологии и оторванностью фонологии от грамматики. Суперсегментный уровень образует самостоятельную систему, соотнесенную с сегментными уровнями, и подобно тому как на сегментном уровне возникает задача лингвистического сегментирования речевого континуума на формальные единицы, на просодическом уровне необходима аналогичная сегментация. Единый суперсегментный континуум текста расчленяется на просодии фразы, синтагмы, слова и слога. Функция этих просодий – глобальное маркирование соотносимых с ними формальных единиц. Одни из типов словесных просодий фиксируют слово как фонологическую данность (например, слоговой и тоновый контуры, фиксированное ударение), другие – как морфологическую данность (например, подвижное ударение, морфемная структура). Признаки фонологического уровня, используемые в роли морфологических просодий, должны, вслед за лондонцами, рассматриваться как экспоненты грамматических категорий.

В дальнейшем будет различаться ударение и акцент – последний понимается как просодический маркер определенной сегментной единицы, воплощение которого может быть самым разным, в том числе и в виде ударения. В одном и том же языке различные субстраты словесного акцента сосуществуют в пределах единой структуры высказывания, но их соотнесенность определенным образом упорядочена. Так, например, словесный акцент, обеспечивающий, с одной стороны, цельнооформленность слова (кумулятивная функция), с другой стороны – выделимость слова (делимитативная функция), включает две системы признаков, одна из которых образует кумулятивную разновидность акцента, другая – разновидность, именуемую пограничными сигналами. Как показал Э. А. Макаев, количество разнообразия в обеих разновидностях акцента ограничено их компенсаторной взаимозависимостью: максимум кумулятивной организованности слова предполагает минимум пограничных сигналов и наоборот [Макаев 1965: 94].

§ 3. Сингармонизм как теоретическая проблема фонологии

1. Одной из распространенных разновидностей словесного акцента является сингармонизм. Считая этот термин «русским обычаем», Дени полагает, как и большинство исследователей, что существенной разницы между ним и понятием «гармония гласных» нет. Вопрос, в самом деле, автоматически снимался бы, если бы речь шла только о терминологических расхождениях. Но, как это часто бывает, выбор определенной терминологии отражает известную точку зрения на описываемое явление. Обычно внимание исследователей концентрировалось на соответствиях корневого и аффиксального вокализма, однако после опубликования работ Г. Шарафа все чаще стали говорить о сквозной гармонии, охватывающей как гласные, так и согласные, и именно с данным пониманием гармонии Трубецкой связывал термин «сингармонизм». Но неудобство прежнего термина состоит в том, что он может провоцировать неправильное представление о фонологической организации слова в сингармонических языках как процессе чисто ассимилятивном и фонетическом.

Между тем «причина возникновения гармонии лежит в морфологии и теснейшим образом связана с внутренней формой урало-алтайских языков» [Radlоff 1885: 51]. С этой точки зрения правильнее было бы говорить о фонологической ковариации морфем в слове, нежели о гармонии гласных. Нет основания для противопоставления сингармонизма и гармонии по размерам зоны активности гармонизирующего дифференциального признака, как это делают Л. Новак и В. И. Цинциус. Существует сингармонизм как фонологическая ковариация морфологического слова и сингармонизм как фонологическая ковариация фонологического слова. Понятия ковариации и зоны активности сингармонизирующего признака (акцента) вполне исчерпывают содержание понятия сингармонизма. Различия же в характере сингармонизации обусловлены морфологическим типом языка.

На зависимость фонологических особенностей «туранских» языков от морфологической структуры впервые указал О. Бетлингк. Одним из следствий использования агглютинативной модели построения слова явилась грамматическая однозначность аффиксов, которая, в свою очередь, обусловливает, по выражению М. А. Черкасского, конструктивную автономность их в пределах слова [Черкасский 1965: 63], что проявляется не только в слабости или почти полном отсутствии фузии, когда каждое слово предстает уже как бы в морфологически препарированном виде, но и в отсутствии редуктивной градации гласных, свойственной индоевропейским языкам. Тем самым значительно ослабляется кумулятивная действенность ударения, которое превращается в чисто делимитативную просодему. В этих условиях сингармонизм становится основным средством цементирования морфем в единое целое.

Влияние агглютинации на становление сингармонизма как акцента слова распространяется и по другому направлению. Отмеченная Б. А. Серебренниковым [Серебренников 1963] тенденция к сохранению аксиальной структуры парадигмы является основным принципом внутренней организации «туранской» морфологии, оказывающим постоянное регулирующее воздействие на явления как грамматического, так и фонологического уровня. Одним из первых и основных результатов этого воздействия явилась канонизация сингармонизма в качестве единственной фонологической модели оформления слова, а сингармонизм, в свою очередь, способствует дальнейшей стабилизации принципа аксиальности в морфологической парадигматике.

2. Фонетизм трактовки сингармонизма в алтаистике прошлого века может объясняться «дофонологичностью» лингвистики, переживавшей бурный расцвет фонетики. Но фонетизм новейших исследований, посвященных сингармонизму, представляется по меньшей мере анахронизмом [Реформатский 1965: 198]. Поскольку сингармонизм функционирует как акцент слова, наделенный и делимитативной, и кумулятивной способностью, он должен рассматриваться как просодическое явление, актуальное в обоих лингвистических измерениях – в парадигматике и в синтагматике.

Фонетизм понимания сингармонизма отражается и в традиционном представлении туранского вокализма как дихотомии «корневой вокализм: аффиксальный вокализм», основанием для чего послужило то простое обстоятельство, что аффикс, в отличие от корня, не имеет с сегментной точки зрения самостоятельной («словарной») огласовки. Сравнение таких морфем, как венг. h?z, hez, h?z, hoz, h?z, h?z, показывает, что с точки зрения словаря здесь имеется лишь четыре единицы: три корневых морфемы h?z ‘дом’, h?z-?s ‘прибавление в весе’, h?z-?s ‘тираж’ и одна аффиксальная (показатель аллатива), существующая в трех разновидностях, ср.: ablakhoz ‘к окну’, ?tteremhez ‘к ресторану’, k?sz?bh?z ‘к порогу’. Корреляции по тембру и лабилизации признаются независимыми лишь в подсистеме корневого вокализма; в аффиксальном вокализме, вслед за Трубецким, постулируются две архифонемы («широкая» и «узкая»), в которых данные противопоставления нейтрализуются.

Однако, как отметил сам М. А. Черкасский, разделяющий эту точку зрения, соотношение двух вокалических подсистем таково, что «гласные ударных и неударных слогов фонологически (точнее, морфонологически) не идентичны… так как они никогда не встречаются в составе морфем одной и той же категории» [Черкасский 1965: 87]. Следовательно, указанные подсистемы находятся в отношении грамматической дополнительности, а это означает, что с морфонологической точки зрения они должны трактоваться как варианты одной системы. Из этого следует, что превосходство корня над аффиксом в сингармоническом отношении весьма иллюзорно. Как варианты одной морфонологической структуры, огласовки корня и аффикса в равной степени независимы друг от друга и, как варианты, друг от друга неотделимы. Не случайно Н. А. Баскаков счел возможным сделать вывод, что «строгая симметрия в противопоставлении гласных фонем позволяет установить для типичной структуры вокализма тюркских языков наличие одной фонотемы» [Баскаков 1965]. Эта «фонотема» есть не что иное, как просодический признак, играющий роль словесного акцента.

3. Между прочим, «фонемическая предвзятость» большинства урало-алтаистических исследований имеет известные объективные предпосылки в существовании так называемых нейтральных с точки зрения сингармонизма гласных, наиболее явственно выделяемых в финно-угорских языках. В данном вопросе можно различать две стороны – диахроническую и синхроническую. Кроме того, в самой синхронии надо различать субстанциональный и структурный (функциональный) аспекты.

В историческом плане вопрос решается путем реконструкции прото-финно-угорских гласных *?, ё, существование которых в прошлом признается большинством исследователей. Эта реконструкция подтверждается не только наличием эстонских диалектных форм типа pitk ‘длинный’ (фин. pitk?) – r?nd ‘грудь’ (фин. rinta), не только рядом соответствий, диахронизируемых Чеславом Куджиновским следующим образом: фин. i – морд. о = ф.-уг. *?; фин. i – морд е (?) = ф.-уг. *i; фин. е – морд. u (?) = ф.-уг. ; фин. е – морд. е, i = ф.-уг. [Kudzinowski 1939: 12–13], но и характером огласовки финских заимствований в северных русских говорах, ср. новгор. котышить – фин. kutittaa ‘щекотать’ при кивиштать – фин. kivist?? ‘болеть’, а также отмеченными В. И. Лыткиным соответствиями перм. ы – венг. u, которые он объясняет несколько иначе [Лыткин 1964: 187–188, 231] и которые, по-видимому, свидетельствуют как раз о существования протовенг. *?, трансформировавшегося, как это предполагается венгерскими фонологами, в u.

В синхронном плане для решения вопроса о нейтральных гласных полезно рассмотреть особенности фонетического освоения венграми славянских слов и славянами (в частности, гуцульским населением Закарпатья) венгерских слов. Можно заметить, что, например, слав. и, ы, представляющие варианты одной фонемы, передаются в венгерском через i, но в случае переднего варианта слово получает переднегласную огласовку, в случае заднего варианта – заднегласную огласовку, ср. венг. bika – слав. быкъ, но cinege – слав. синица. Обратный процесс, т. е. освоение закарпатскими украинцами венгерских слов, протекает в значительной степени параллельно. Материал, собранный Л. Дежё, показывает, что в передаче венг. i в словах с разной огласовкой наблюдается удивительная последовательность, нарушаемая гораздо реже, чем аналогичный процесс заимствования венграми славянских слов с и, ы. Ср.: гуцульские бирувати – венг. b?rni ‘мочь’, гинтув – венг. hint? ‘коляска, экипаж’, где венг. i в заднегласных словах передается через слав. [ы]; при кiнч – венг. kincs ‘сокровище’ (ср.: kincses ‘богатый’), цiмер – венг. c?mer ‘вывеска, герб’ и т. п.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14