Виктор Вассбар.

На восходе лет. Автобиографическая повесть. Трилогия



скачать книгу бесплатно

Выше я написал, что на моё неокрепшее тельце часто валилась беды в виде болезней, но это ещё не всё. Кроме болезней я постоянно резал руки и ноги, а из носа почти ежедневно ни с того, ни с чего начинала течь кровь. В народе о таких людях говорят, что они малокровные. Вопрос. Если малокровный, почему последняя кровь истекает из организма, может быть, наоборот, в организме много крови и излишки её выбрасываются? Шутка! Так или эдак, мне от этого лучше не было, физическое состояние от пролития крови не улучшалось. Порезы кровоточили долго, кровь плохо сворачивалась, предполагаю, причиной этого были ядерные испытания на Семипалатинском полигоне. Роза ветров несла на Алтай радиоактивную пыль из Казахстана. Испытания ядерных бомб начались в 1949 году, я родился в 1948 году. Вот такие ядерные пироги довелось поглощать жителям Алтайского края и довольно-таки долго. Помогло ли нам государство? Как бы ни так! Барнаул не вошёл в зону поражения. Государство посчитало, что нам достаточно и пирогов, без чая, в сухую! (Статистическую таблицу по онкологическим заболеваниям в России открывает Алтайский край).

Помню, что бы и как ни порезал или ни поранил, никогда не лил слёзы, тем более не ревел. Не страшился боли. Было больно, но терпел. Так было и в тот день, когда в очередной раз отправился на косогор.

Вдоволь наигравшись под высокими кустами золотого шара, взял самосвал и пошёл в сторону косогора, к песчаному карьеру. Ползая на коленях, грузил в его кузов песок, затем долго и упорно толкал его по импровизированной дороге. Самосвал застревал, я с рычанием вызволял его из ям, доставлял груз до пункта назначения и возвращался обратно. Неожиданно что-то больно укололо правое колено. Встав на ноги, я увидел, что из него струёй бьёт кровь. Рядом со ступнёй лежал окровавленный осколок стекла. Взяв машинку, я побежал домой. Забежал во двор, в это время мать как раз была там. Увидев окровавленную ногу, не стала причитать, понимая, что следом за ней могу разреветься и я. Обработала рану йодом, перебинтовала, на этом и закончилось всё лечение. Шрам, широкая светлая диагональная полоса на правом колене, с возрастом стал ещё больше. Он не тревожит меня, а лишь напоминает о том кровавом эпизоде в моей детской жизни. Порой думаю, если бы не болезни, операции, шрамы, порезы и кровь из носа, помнил бы я моё детство. Конечно, помнил, но только вспоминания были бы тусклыми и размывчатыми, и вспоминать было бы нечего. Яркое было у меня детство и запоминающееся, не менее интересная была и юность, как, впрочем, и все дни моей жизни, о которых постепенно расскажу в этой книге.


В юности, насколько помню себя, каждую зиму сидел на пенициллиновых уколах. Ангиной болел по несколько раз в году, уши простужал до такой степени, что из них текли гнойные струи, удивляюсь, как только не оглох, а ячмени на глазах были обычным делом, на которые я не обращал внимания, не особо обращал внимание и на герпес. В десять лет на лице появились небольшие язвы, через день они стали источать липкую слизь.

От этой слизи язвы стали разрастаться и вскоре всё лицо покрылось волдырями. Мать, чтобы вывести эту заразу, намазала лицо зелёнкой. Так я стал первым с истории земли Фантомасом. Зелёнка иссушила язвы, но на их месте появились коросты, они стали чесаться, а это несло проблему. Чесать очень хотелось, а чесать было нельзя. Болел более месяца, но всё закончилось благополучно, рубцов, шрамов и язв на лице не осталось.

До шести лет я жил с родителями в посёлке Ильича, как он назывался первоначально, до революции 1917 года, я не знаю. Знаю точно, косогор, под которым был посёлок, назывался Большой Гляден. Отсюда его народное название Подгляденый. Мы, более позднее поколение, называли его кожзавод, а название посёлок Ильича прижилось лишь в официальных документах.

Посёлок небольшой, основан ещё, как говорится, при царе горохе, но разросшийся с постройкой кожевенного завода в 1918 году. До революции 1917 года посёлок славился мастерами кожевенного дела. Отличную кожу производили они, шили из неё обувь, куртки и шубы, сапоги и многое другое, без чего не обойтись в хозяйстве. У всех кожевенных мануфактурщиков в городе были свои магазины, в них они и продавали свою продукцию.

Основной достопримечательностью посёлка послереволюционных лет были заводской клуб с огромным памятником Сталину на центральной площади. Каждый, кто входил в клуб сначала попадал в фойе, затем в актовый зал, из него через две двери справа можно было попасть в зрительный зал. После просмотра фильма, постоянно прерываемого из-за плохого качества киноленты, свиста и криков: «Са-по-о-о-жник!» – зрители выходили из клуба через две другие двери на широкую лестничную площадку с высоты которой просматривался весь кожевенный завод. С площадки они ступали на крутые ступени и далее, спускаясь по ним, ступали на улицу, бегущую кривой лентой вправо и влево.

Актовый зал клуба с рядом кресел у левой стены, как и все залы того времени, имел красочную сцену с широким лозунгом над ней, и двумя узкими справа и слева от неё. Вечерами каждое воскресенье со сцены зала играл духовой оркестр, под который танцевала молодёжь, возле сцены была маленькая дверь, за ней библиотека. В фойе клуба справа от входа два маленьких оконце, одно – касса кинозала, другое – буфет, во второе всегда была очередь из молодых мужчин. Из этого оконца, передав скомканные рубли продавцу, они получали кружки с пивом, здесь же они покупали своим девушкам конфеты, больше там ничего и не было.

Второй достопримечательностью было почтовое отделение, которого сейчас уже давно нет, как и всего посёлка, а в то далёкое время она была просто необходима. Почта, двухэтажное здание из брёвен, располагалось рядом с площадью, на скате косогора. На первом этаже жили работники почты. На втором сама почта. Чтобы войти в помещение почтового отделения, надо было подняться по крутой наружной лестнице до тяжёлой массивной двери, с усилием открыть её и перешагнуть высокий порог. А там… за дверью… волшебный запах таинственного мира, каким для меня – ребёнка было поселковое почтовое отделение того времени. Этот терпкий запах сургуча, свежих газет и журналов до сих пор витает вокруг меня. Помню, за стеклом витрины красивые открытки, ради которых я, мальчонка трёх-четырёх лет, преодолевал крутую лестницу. Стоял, смотрел и представлял себя мчащимся на салазках с горы, как мальчик с новогодней открытки. Восхищался московским кремлём с рубиновыми звёздами на башнях. Завидовал девочке с красным галстуком на груди. Невозможно всё вспомнить из моего детства, но эти красочные открытки навсегда остались в моей памяти.

Третьей достопримечательностью посёлка был небольшой базар с двумя прилавками и магазин с двумя отделами. Каждый отдел имел свой отдельный вход. В одном отделе продавали продукты, во втором галантерею. За прилавками базара ближе к обеду появлялись местные бабули со своим товаром. Количество и вид товара зависел от времени года. Летом огурцы, помидоры, редис, лук, ягоды. Зимой соления, в основном квашеная капуста.


Четыре года. 1952 год


Мне четыре года, я живу с родителями в посёлке Ильича, растянувшемся узкой лентой в одну улицу у песчаного косогора. На этом косогоре две крутые тропы, по которым поднимались в гору жители посёлка. В будни рабочий люд спешил по ним на работу, пенсионеры в магазин и на базар. В воскресенье тонкая многоцветная струйка текла к дворцу станкостроительного завода, молодёжь ходила и туда. В том дворце всегда показывали новые фильмы и девушек и парней было больше нежели в заводском клубе. В фойе, как и в клубе, можно было купить кружку пива, за которой, правда, надо было выстоять многометровую очередь, более длинную и широкую, нежели в клубе посёлка.

Косогор. С косогором у меня много воспоминаний, об одном я уже рассказал. Ещё об одном через несколько строк. В песке на этом косогоре я любил играть, катал машинки, лепил фигурки из песка, здесь этим летом разрезал стеклом колено, но сейчас зима, всё давно забылось. Сейчас одно страстное желание, скатиться с косогора на салазках, промчаться по узкому переулку и стремительно вылететь на главную улицу посёлка.

Взобрался на середину косогора, лёг на салазки головой вперёд и помчался. Дух захватывает, ветер висит в ушах, и вдаль улетают заборы. Быстро, очень быстро пролетел переулок, обидно, короток спуск, вылетаю на улицу и… по улице понуро бредёт лошадка, везущая сена воз. Притормозить не могу, свернуть в сторону тоже, пролетаю под брюхом у лошади, встаю. Возничий смотрит на меня испуганным взглядом и ничего не может сказать, онемел от страха, а мне хоть бы что. Не успел испугаться, тем более осознать, что произошло и что могло случиться. Поднимаю салазки и снова на косогор. Будь я менее удачливый, не писал бы сейчас эту книгу, погиб под копытами лошади или разбился о сани. На исходе лет понимаю, всё могло произойти именно так, но бог миловал, видать, я был нужен ему, а более для того, чтобы родился ты, мой потомок. Миг промедления со спуском, меньше или чуток больше скорость спуска и не было бы юноши Вити и мужа Виктора, не было бы и тебя. Меня благодарить не надо, благодари свою судьбу, а меня просто помни и не кори.

В марте 1953 года умер Ио?сиф Виссарио?нович Ста?лин (настоящая фамилия – Джугашви?ли). Все ждали начала новой войны, но уже не с Германией, а с нашим союзником в борьбе с фашизмом Соединёнными Штатами Америки. Из разговоров родителей помню, народ горевал очень сильно. Сейчас я понимаю, действительно скорбные лица и настоящие горькие слёзы были не у всех, за глаза многие проклинали вождя, и было за что, но эта книга не исторический трактат, а моя история жизни, поэтому буду писать о моих ощущениях и о том, что слышал и видел.

Я видел красные приспущенные знамёна с чёрной траурной лентой на вершине древка. Такие знамёна висели на административном здании посёлка Ильича, на клубе и на магазинах, висели они и на жилых домах – бараках. На нашем доме такого флага не было, как не было его и на других личных подворьях. Сейчас я понимаю, почему было именно так, а не иначе, не все поминали Сталина ласковым словом. Многим было, за что его не просто корить, а ненавидеть. Будучи ребёнком, я не умел читать по глазам, а под маской скорби видеть реальные мысли людей. Я всё воспринимал всерьёз, отчего и мне было грустно. Я видел слёзы, но не понимал, почему взрослые дяди и тёти плачут. Не понимал, почему тётя, сидя в луже, лупит по ней руками, громко плачет и причитает сквозь плачь. Не понимал, почему на красивых красных знамёнах чёрные ленты. Не понимал, почему на центральной площади посёлка, у мраморного Сталина на постаменте, много народу, и почему все они внимательно слушаю дядю, стоящего на трибуне.

В тот год весна пришла рано. Через месяц после смерти Сталина зазеленела трава, и проклюнулись первые маслянистые листочки. В ночь, на сороковой день после его смерти, ударил мороз, и эти зелёные ростки покрыла чёрная траурная бахрома.

«Что это значило?» – думаю сейчас и не могу найти ответ. Может быть и природа, как весь народ, скорбела по великому Сталину или наоборот, кляла его. Но, как бы то ни было, факт покрытия молодой листвы траурной бахромой имел место.

В тот год фортуна ещё раз улыбнулась мне.

Кого я любил? Родителей, брата, обеих бабушек и дедушку, но мать больше всех. Малышом я буквально по стопам ходил за нею, куда она, туда и я. Она за дверь, я в крик. Ох, и коварная же была эта массивная дубовая дверь. До сих пор вижу её как на яву.

Тот тяжёлый для меня день, очевидно, это было воскресенье, так как родители были дома, я, как обычно начал с игры и посматривал за матерью. Хорошо помню, было ранее утро, весна, мать надевала пальто, собиралась идти в магазин. Отец сидел за столом и читал книгу. Вот мать полностью оделась, подошла к двери, открыла её и вышла. Я как ошпаренный, побросав игрушки, бросился за нею вслед и угодил правой ладонью в щель, просвет между косяком и закрывающейся дверью. Комнату разорвал пронзительный крик. Хотел высвободить руку из щели, но мать ещё сильнее давила на неё. Я уже визжал, вероятно, как резаный поросёнок. Этот необычный визг оторвал отца от книги. Бросив взгляд в мою сторону, он увидел моё вмиг побледневшее лицо и руку, зажатую дверью.

– Зоя, – крикнул он и стремглав кинулся ко мне. Резко толкнув дверь, освободил меня от тисков двери.

В магазин мать уже не пошла. Представляю, что она думала в тот день. А думала она, вероятно, о том, что опять была невнимательна, не доглядела за мной, опять могла лишить меня правой руки, но бог миловал. И миловал ещё много раз. За мою более чем шестидесятилетнюю жизнь я ломал кости рук неоднократно, выбивал плечи, перерубал пальцы левой руки тяжёлой стальной плитой, обжигал ладони огнём и горящим пластиком, резал их бритвой и ножом. Всего не упомнить. Но случай, о котором сейчас расскажу, вспоминается не без содрогания.

После увольнения из армии и переезда в Барнаул устроился на работу в комбинат «Химволокно». Надо было доработать два года по первому списку вредности, чтобы уйти на пенсию в 50 лет. Забегая вперёд скажу, отработал, но на пенсию ушёл в 55 лет. Ельцин сделал «подарочек», украл у таких как я пять лет, подписав указ о прекращении льготы за выслугу лет в армии. До этого указа за службу в армии в течение 12.5 лет давалась льгота при выходе на пенсию, минус 5 лет от 60, возраста выхода на пенсию для мужчин. Чтобы выйти в 50 лет, мне нужно было отработать ещё 5 лет на вредном производстве по первому списку. Три года я отработал ещё в Омске на нефтекомбинате, оставалось отработать всего 2 года. Итого, 5 лет армейская льгота, 3 года вредности в Омске и 2 года вредности в Барнауле, всего 10 лет. Дальше продолжать работу на вредном производстве не имело смысла. Здоровье превыше всего, но первый российский президент был хапуга из хапуг. Обворовал всю страну, когда народ бедствовал. В 50 лет я пошёл в пенсионный отдел, а там мне сказали, что армейскую льготу отменили в сентябре 1997 года. Вот так я ушёл на пенсию в 55 лет, но возвратимся к случаю, который мог резко изменить мою жизнь или даже прервать её.

В один из дней, будучи на работе, я решил для домашних нужд смотать с бобины метров 10 полипропиленового шнура. Бобина с полипропиленом стояла на столе в одном метре от вращающегося вала производственной машины. Подойдя к столу, стал отматывать от бобины шнур, отмотал метров пять, вдруг неожиданно кто-то резко вырвал его из моих рук, обернувшись, увидел, шнур стремительно наматывается на вал. Мне бы отойти как можно дальше от стола, так нет, я решил обрезать шнур. Нож был в кармане. Взяв в руку ускользающий с бобины шнур, приложил к нему нож, он стал стружкой снимать пропилен и через несколько секунд оборвался. Я облегчённо вздохнул. Позднее я понял, что принял неверное решение. Шнур мог перехлестнуть руку и втянуть меня в вал. Я мог лишиться не только руки, но и жизни. И снова рука была правая.

Руки травмировал, ноги травмировал, рёбра ломал, счастье, что с головой всё в порядке, её сильно не разбивал, но, конечно, ушибы были, а вот к голове моей жены липли не только шишки, но и притягивались серьёзные ранения. В детстве, катаясь с горки, она рассекла лоб до крови, шрам остался на всю жизнь, в молодости, задумавшись, ударилась головой об металлический столб, получила сотрясение мозга. В 60 лет налетела на металлический щит, ударилась об его угол, спасли очки. Удар пришёлся на оправу, но с рикошетом на висок. Это только то, что она рассказывала мне, список, конечно, не полный. О своём детстве она сейчас пишет на бумаге, как всё расскажет, перенесу в Word.

В три года я впервые увидел смерть. Наш огород смыкался с озером, в нём всегда было много малька карасей и мелкой плотвы. Здесь же, у берега стояла отцовская лодка, на которой он ходил на рыбалку. С неё и я решил принести домой улов. В огороде в жестяную баночку накопал червей, взял в сарае удочку и направился к лодке. Наживив червя на крючок, забросил удочку, неудачно, крючок впился в мочку правого уха. Не кричал, высвободил его и снова забросил, на это раз удачно. Ждал недолго, поплавок дёрнулся, резко дёрнул и я свою снасть. О чудо, на крючке трепыхалась маленькая серебристая рыбка. Забыв о желании большого улова, снял рыбку с крючка и побежал домой, крепко держа её в ладони. Мать в баночку налила воду, опустила в неё рыбку, моему счастью не было предела. Я долго смотрел на неё, видел её плавники, плавно колышущиеся в воде, и был горд. Теперь я считал себя рыбаком и не простым, а удачливым.

Непоседа по рождению, я долго не мог любоваться рыбкой, меня звали другие игры. Вечером, подойдя к баночке, я увидел рыбку на поверхности воды брюшком вверх.

Что я любил? Любил свободу действий. Зная мой характер, родители не препятствовали мне в выборе игр и не ограничивали в свободе передвижений. Я играл там, где хотел и ходил туда, куда хотел. За мою непоседливость дед и бабушка называли меня бесёнком. Я мог, не спрашивая ни у кого разрешения, взобраться на косогор к кусту боярышника, залезть на забор, крышу дома или на дерево, взять вёсла от маленькой дедовской лодки и пойти к озеру, чтобы покататься в ней.

Возвращаясь к раннему детству, вновь вспомнил маленький двор родительского дома.

Играя вне дома, я оставлял игрушки во дворе, не предполагая, что их может кто-нибудь взять. А их, оказывается, брал, и не просто брал поиграть, а воровал мой сосед, мальчик – ровесник. Наш двор и огород не имел общего забора с соседями, и этим пользовался маленький воришка. Из окна своего дома он видел всё, что происходило в моём дворе, видел, чем я занимаюсь, знал каждую мою игрушку, как говорится, в лицо. Наверно завидовал, хотя у самого игрушек было достаточно. Сначала исчез самосвал, потом автобус. Я горевал, но даже в мыслях не мог предположить, что злыднем был мой друг-сосед. Узнал о его мерзком поступке много позднее, когда пришёл попрощаться с ним перед отъездом на другое место жительства. Кроме машинок, увидел у него мой любимый танк. Пистолет и двухцветный красно-синий восьмигранный карандаш, оставленные мной в личном шкафчике детского сада, тоже оказались у него.

Зима. За окном завывает метель. Я за столом у окна, рисую маму и папу, они на поляне, на ней цветы, а я рядом с родителями и среди цветов. Над нами голубое небо и яркое солнце. Я люблю лето и умею его рисовать, зима мне тоже нравится, но только тогда, когда она без метели и мороза, когда можно погулять по двору, когда можно сходить в гости к бабушке и двоюродному брату Толе, а вот рисовать я её не умею. Я не понимаю, как можно нарисовать белый снег на белой бумаге, кроме того, у меня и карандаша такого нет, белого. Белых карандашей не бывает, я это знаю точно, так как я никогда, ни у кого не видел такой карандаш. А ещё я люблю новый год, а он бывает только зимой. Мама наряжает ёлку красивыми игрушками, стеклянными шарами, дирижаблями и самолётами, маленькими зверушками из плотной разноцветной бумаги, стеклянными трубочками и стеклянным наконечником на макушке ёлки. Потом мама развешивает на ёлке конфеты в красивых фантиках, особенно я люблю конфеты с розовой начинкой, мама сказала, что они называются «Весна», но без маминого разрешения я не снимаю с ёлки ни одну конфету. Я не понимаю, зачем мама повесила их на ёлку, если их нельзя снять и съесть. Она даёт мне только одну конфетку в день и не больше, а я хочу две, лучше три, а мог бы съесть их сразу все.

В ранние детские годы я не мог осознавать моё рождение, мне казалось, что я всегда был и всегда жил. Я неосознанно познавал запахи и цвета, мне казалось, что они всегда окружали меня. Каждый новый день я воспринимал обыденно, мне казалось, что так было всегда. Но именно так я открывал дверь в таинственный мир жизни. Я рос.

Глава вторая. Они

Возвращаясь в прошлое, не допускай,

чтобы разум твой страдал от горьких воспоминаний.

Автор.


Март 2005 год.

Последний раз Они приходили ко мне месяц назад. С тех пор я не приближался к книге даже на сантиметр. Не открывал Word, ибо не было желания писать. И всё от того, что в голове засела мысль: «Никто и никогда не прочитает даже строки их моих откровений». Эта мысль была на протяжении всей первой главы, там она была и вчера, отчего книга писалась тяжело, а сейчас и того хуже, т.е. не пишется вообще. Забылось напутствие Дюма-старшего сыну, вспомнил о нём лишь вчера перед сном и сказал себе: «Хватит прохлаждаться! Пора взять себя в руки! Прочтут – не прочтут, не в этом дело. Смысл жизни в труде и самосовершенствовании, а не в безделье».

Во дворе нашего доме, да, и не только нашего, каждого, сидят кумушки сутками на скамье и «точат лясы», сплетничают, осуждают каждого подряд, выпендриваются друг перед другом и что… Живут? Коптят небо! А всё от чего? От того что заняться нечем. Одним словом – бездельничают! И это жизнь? Нет! Кто-то может сказать: «Они пенсионеры, пусть сидят, отдыхают». В моём понимании; пенсионер должен быть более активен, нежели служащий или рабочий. Вместо того чтобы сидеть и говорить ни о чём работали бы руками и головой – вышивали, вязали или читали книги. Так и руки в движении и голова. Не умеешь вязать, вышивать, от книг устал, иди на природу, наслаждайся её звуками, дыши полной грудью, делай что-нибудь, только не бездействуй.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное