Виктор Улин.

Тот самый снег



скачать книгу бесплатно


Я стояла у окна и смотрела вниз со своего четырнадцатого этажа.

За стеклами в пронзительной пустоте медленно кружились снежинки. Возникали где-то за обрезом оконной рамы в неведомых высотах низкого, осеннего хмурого неба. И потом падали вниз, нехотя подчиняясь силе земного притяжения – падали и кружились, кружились и падали. Оседали на листьях, которые еще не полностью осыпались с тополей, окаймлявших под моим окном изогнутую дорожку, что вела к проезжей улице мимо уютного, почти домашнего болотца. Где по колено в воде стояли и покачивались полузасохшие ивы, а в чаще их безжизненных стволов – я знала! – еще живут коричневые и серые дикие утки, которых все лето кормили мои соседи по дому. и которые теперь не спешили улетать, несмотря на первый снег. Но сегодня куда-то спрятались: видимо в тех, не видных мне зарослях еще сохранились какие-то ветки с листьями, под которыми можно было укрыться.

Конечно, первый снег еще не означал непременный приход зимы; более того, я знала по приметам, что настоящий, прочный снег до будущего года ляжет на землю. примерно через месяц после этого, первого и пробного.

Но все-таки снег оставался снегом. и с ним невозможно было не считаться – тем более, что пошел он, видимо, еще на исходе ночи, и сейчас лежал тонкой, кружевной пока белой пеленой на сером асфальте двора и на этой самой дорожке, идущей мимо болота. И на ней отчетливо, как какие-то ни к чему поставленные огромные восклицательные знаки, шли от дома несколько пар следов…

И однозначно мне стоило надеть поверх капроновых колготок шерстяные носки и сменить осени туфли на осенние же, но более теплые сапоги…

Но все-таки надеяться, что этот снег не столь опасен – тем более, что уличный термометр показывал несколько градусов выше нуля – и я смогу без проблем доехать до работы на своих летних покрышках…


1


Я сидела в своем маленьком, и очень уютном кабинете и с наслаждением поглощала только что принесенную из цеха булочку с корицей, запивая ее крепчайшим черным кофе.

Булочка мне была положена по рангу, так уж завелось на нашем огромном хлебокомбинате. А есть ее я тоже могла без всяких задних мыслей, поскольку фигура моя – и в нынешнем возрасте «далеко за сорок» ! – всегда позволяла мне отрываться на мучных изделиях без всяких ненужных последствий.

Итак, я жевала изумительно вкусную, еще теплую булочку, запивала ее обжигающим кофе и глядела в окно.

А там – так же, как и дома – все падал и падал снег.

Совещание у директора прошло, ничего сверхъестественного не случилось. Я как заместитель по коммерческим вопросам – то есть «коммерческий директор» – нашего солидного и процветающего предприятия имела достаточно подчиненных для того, чтобы не делать рутинной работы самостоятельно, а лишь уметь распределить ее среди молодых. И теперь могла наслаждаться кофе с булочкой.

На столе запищал внутренний телефон.

– Валентина Николаевна, – раздался в трубке голос секретарши. – Там девушка пришла… На собеседование.

Говорит, хочет устроиться к нам менеджером в отдел сбыта… К кому направить? К вам сразу, или как?

– Направь к Соколовой, – сказала я после секунды размышлений. – Пусть с ней сначала пообщается.

В принципе, конечно, нового менеджера я должна была посмотреть сама, но начальница отдела сбыла Наталья Соколова была надежным специалистом, и могла решить вопрос о первоначальной отбраковке. Тем более, мне так не хотелось сейчас выходить из этого приподнятого, по-девчоночьи томительного состояния души. в которое вверг меня этот первый в этом году снег…

Откусив еще от булочки и сделав приличный глоток кофе, я тупо уставилась за окно. Картина меня однозначно завораживала.

Монитор пропищал, оповещая о новом сообщении по социальной сети. Взглянув, я поняла, что ко мне стучится моя старая – по сути дела. такая же почти старая по возрасту, как и я сама… – подруга по Московской заочной академии. Ее тоже звали Валентиной, но в отличие от меня, имевшей, как мы тогда выражались неслабые титьки. И вообще она всегда отличалась какой-то крепкой приземистостью; уже в Академии нас различали как «просто Валю» и «Валю толстенькую» – а теперь, работая на одном из пищевых предприятий, она и вовсе стала похожей на кубышку…


«Валь, я тут такой текст откопала – умереть не встать!»


– Валя всегда отличалась напористой краткостью выражений.

Доев булочку и допив кофе, я вступила в беседу.

Оказалось, что моя прежняя сослуживица и сокурсница случайно наткнулась в компьютере у сына на какой-то потрясающий сексуальный мемуар. Она так и выразилась: «сексуальный мемуар», потому что это было произведением какого-то достаточно известного писателя, которое ее сын нашел в Интернете среди других его творений. Валя, разумеется, никаких его книг не читала; я, впрочем – тоже, поскольку давно уже не читала ничего вообще. Молодежь, очевидно, была привлечена именно эротическим содержанием текста. Мемуар был защищен паролем, но Валин сынок сумел его взломать и читал вовсю.


« Ну и что?»

– написала наконец я:


«Я не в том возрасте, чтобы читать всякую порнографию


«А ты понимаешь. Там, кажется, написано про нас. Точнее, про ТЕБЯ.»


Это сообщение старой подруги меня несколько шокировало.

Я сидела несколько минут, не отвечая на ее сообщение. Потом осторожно спросила, в каком смысле это написано про меня… Валя тут же напомнила, как почти двадцать лет назад мы учились вместе в местном филиале Московской заочной академии пищевой промышленности, ездили на сессию в небольшой город километров за сорок от нашего, и там…

Что происходило там, я уже как-то вычеркнула из памяти. Ведь тогда мне было двадцать четыре года, сын мой – который сейчас уже был готов жениться – еще ходил пешком под стол, а я сама жила с первым мужем. С моим первым и тогда еще единственным мужчиной, грубым ровесником, который относился ко мне как к своей неоспоримой собственности.

Но тогда в этом городе, в этой академии…


«Ты Владимир Владимировича помнишь?»


«Вообще-то он был Виктор Васильевич


– машинально поправила я подругу.

И тут же почувствовала, что краснею сама перед собой; все было так давно, что уже практически стерлось из памяти. но сейчас вдруг всплыло откуда-то из прошлого, грозя захлестнуть меня с головой. Виктор Васильевич, конечно Виктор Васильевич… вот только фамилия его стерлась напрочь…

«Да, точно. Не знаю, как я ошиблась, в тексте он себя правильно называет

Я не ответила; я неожиданно ощущала себя в таких раздраенных чувствах, что не могла найти им описания.


«А вот нас с тобой почему-то называет не Вальками, а Юльками


Я опять промолчала. Давнее прошлое поднималось откуда-то, грозя меня захлестнуть с головой.


«Сама разберешься. Ты почему молчишь?»


«Неожиданно все это.»


«Многое в жизни бывает неожиданно. А многое не бывает, хотя его и ожидаешь…»

Я не знала, что ответить подруге. Я завелась на воспоминания неожиданно и сильно. Я уже была далеко отсюда и очень-очень давно во времени…


«Так я тебе пошлю файл по почте?»


– подытожила Валя.


«Да. Да! Да…»


– ответила я.


«Только принимай не на рабочий комп, а себе на планшет. Там такая картинка в заставке… Не дай бог кто увидит. А убрать я ее не могу, формат какой-то непослушный


Я включила планшет, который носила просто так, чтобы не скучать на совещаниях у директора и быстро записывать его указания – и пару минут ждала, пока загрузится файл.

Во мне все трепетало так, будто я оказалась на пороге какого-то открытия.

Поскольку возврат к собственному прошлому тоже может оказаться открытием.


2


Как только завершилась загрузка, я метнулась к двери и заперла ее изнутри.

Потом позвонила секретарше и сказала ей, будто срочно уезжаю на деловую встречу с новыми поставщиками сахара – эта проблема висела над нашим комбинатом довольно давно.

И только тогда, усевшись поудобнее, положила перед собой планшет, оперлась подбородком на сцепленные ладони и принялась читать…


«Виктор Никулин»


– гласила надпись в верхнем правом углу.

Ощутив внезапный укол стыда, я вспомнила – да, фамилия моего преподавателя была именно Никулин…


«11. Юлия* »


– так был озаглавлен «мемуар».

А ниже… Ниже шла фотозаставка, призванная, очевидно, сразу настроить читателя на нужный лад мыслей.

Я сразу поняла нешуточность Валькиного предупреждения.

На очень хорошей фотографии, занявшей по вертикали почти весь экран, красовалось…

Красовался тот орган…

Красовалась та часть мужского тела, о которой я в последнее время как-то стала забывать.

Да, именно не что иное, как мужской совокупительный орган. Правда, он не стоял, а висел, словно вырастая из черных зарослей лобка. Но был в полурабочем состоянии, потому что по длине своей достигал почти половины бедра неизвестного мне мужчины. Чуть более темный, чем волосатые ноги мужчины, орган имел форму банана: сужался в том месте, где крепился к телу и обладал длинной, остренькой на конце головкой. Сама эта головка, обнаженная из-под покрасневшей складки кожи, сияла бесстыдным розоватым светом, отражая вспышку фотоаппарата на своей очевидно влажной поверхности. На снимке были видны все детали, включая даже темную полоску сомкнувшейся щели … И этот половой орган, туго обтянутый тонкой на вид, шелковистой кожей, перевитый красивыми, не грубыми но очень выразительными венами, смотрел слегка вправо. То есть изгибался справа налево, имея слегка неправильную форму: видимо, хозяин привык носить его всю жизнь в левой штанине…

Я никогда не видела этого предмета в такой бесстыдной, яростной обнаженности. Но я прекрасно помнила, как задохнулась от внезапного, нежданного, ошеломительного удовольствия, когда он впервые раздвинул мои губы и скользнул в мой детородный ход… И когда именно эта остренькая на конце, влажная и нахальная головка принялась работать во мне, накачивая удовольствие своему хозяину. Которое, правда, даже отдаленно не могло сравняться с тем, что получала я сама…

А под картинкой имелась спокойная надпись, подтверждающая все, что я узнала:


© Виктор Никулин 2007 г. – фотография.


И этот копирайт не раскрывал мне глаза, а лишь подтверждал мою догадку, что именно эту великолепную штуку я когда-то имела удовольствие ощущать в своих внутренностях… И, кроме того, напомнила фамилию: Никулин. Да, фамилия моего преподавателя Виктора Васильевича была именно Никулин

В трусах моих – спокойных дорогих трусах зрелой замужней женщины, коммерческого директора и матери семейства – сразу сделалось жарко и влажно.

С опасением отправив картинку за обрез экрана, я принялась читать.


«В тот момент я был еще почти счастлив – если понятие «счастья» применимо к моей полностью несчастливой жизни. Во всяком случае, я еще не сделал роковых ошибок, сломавших мне жизнь, и работал только в университете. В приемную комиссию меня больше не пускали – но я был рад и тому, что успел нагрести солидную сумму взяток в 1995 году, что позволило нам с женой купить квартиру. Не допускаемый в приемную комиссию, я яростно занимался репетиторством, а во время приемных экзаменов мне еще удавалось через некоторых друзей узнавать варианты и взятки за поступление – хоть и не в том масштабе – я все-таки получал. Во всяком случае, жена работала заместителем заведующей аптеки, а я зарабатывал не так уж мало денег. А главное – мы еще были счастливы друг с другом.

Хотя судьба уже занесла надо мной карающий топор. Именно тогда, в последний год относительно безоблачного существования сквозь мою жизнь и прошла Юля( А111 ).

Километрах в 200 с чем-то от моего города на трассе Р-914 лежит большой районный центр. Большой по площади: вшивый городок состоял из одноэтажных домов с подсобными участками и расползся так широко, что, пожалуй, для его полного уничтожения не хватило бы даже одной авиабомбы калибра ФАБ-5000. Лишь две улицы были частично застроены многоэтажками, некоторые из которых имели по 12 этажей и лифты. Как и везде в регионах, здесь имелся градообразующий фактор: молочный (или сахарный, или оба, теперь уж хер вспомню) завод, вокруг которого и разросся этот дрянной городишко. Возможно, именно потому там, подчиняясь какой-то идиотской политике развития регионов, расположился филиал одной Московской пищевой академии. Ректором которого стал бывший директор того самого завода, прирожденный начальник, который был толще Генриха Геринга.

Сами заводы медленно сдыхали: уже начался спланированный развал России. Недаром этот жирный боров, развалив собственный завод, быстро переориентировался на руководство академией. Во всяком случае, наличных денег в городе почти не было. Поскольку 90 % жителей были так или иначе привязаны к заводам, им выдавали нечто вроде заборных книжек (как это делали купцы в ХIХ веке), по которым они брали продукты в магазинах с отметкой истраченной суммы.

В филиале существовала масса специальностей, и в большинстве учебных планов стояли элементы высшей математики. По всем другим специальностям на сессии заочников приезжали москвичи, работавшие в головном отделении этой шарашкиной академии. Но по каким-то причинам – возможно, просто из-за отсутствия таковых – математики из Москвы не приезжали. И филиал заключил договор с нашим университетом о том, что два раза в год, весной и осенью, на сессию, длящуюся около месяца (поскольку одновременно проходили более десятка специальностей) будут приезжать математики из нашего университета.

Мой друг Николай М., бывший в университете проректором по заочному и дистанционному образованию, сразу предложил поехать мне, потому что там, во-первых, платили официально, а во-вторых – естественно, он не сказал прямо, но тонко намекнул – с большого потока математики можно привезти дополнительно очень неплохие деньги.

Я, разумеется, согласился. Деньги всегда были мне нужны.

И привозил я их немалые, каждый раз по 20-30 тысяч (прикиньте валидность такой суммы в конце девяностых !). Но эти командировочные деньги не принесли мне счастья. Не помню, куда ушла одна сумма. На вторую мы купили жене модную в те годы шубу из нутрии, которую она не смогла носить, поскольку без подклада в ней было холодной, а с подкладом она весила больше, чем Царь-колокол в Кремле. А на третью сумму – добавив репетиторством – я купил самую несчастливую из своих машин. Которая сначала сломалась, а потом была арестована таможней.

Ну ладно, об этом разговор пойдет позже.»


Прочитав несколько абзацев, я сразу испытала интерес к автору, которого знала… видимо, не со всех сторон.

Меня поразила эта непонятная классификация «А11», стоящая рядом с очевидно моим именем, я ведь сразу вспомнила, что Валя сказала, что нас Никулин назвал Юлями.

Я взглянула на аккуратную сноску, стоящую в нижней части нужной страницы:


О классификации женщин, прошедших через меня, можно прочитать в ХХХ мемуаре «Женщины в моей жизни» (Web: https:/yadi.sk/d/yD-gFr3HqP3 ).


– и как-то сразу поняла, что автор решил вспомнить всех своих женщин – несмотря на то, что с явной теплотой упоминает и о законной жене.

И кроме того, я мгновенно ощутила полное погружение в прошлое: так ясно и четко, хотя и в несколько предложений, был описан этот наш институт, Московская заочная «академия» – единственное учебное заведение региона, где можно было получить относительно приличный диплом за относительно небольшие деньги… И сам ее ректор – бывший директор тамошнего молочноконсервного завода – был действительно неприлично толстым. Я не знала, кто такой Генрих Геринг, я даже не помнила фамилию ректора: то ли Манцев, то ли Нанцев – но сравнение, которое для Виктора Васильевича, судя по всему, было само собой разумеющимся, мне понравилось своей абстрактностью. Как абстрактным, но все равно каким-то приятным было и упоминание абсолютно не понятной мне аббревиатуры «ФАБ-5000».

Отвлекшись ненадолго, я тихо – чтобы не услышал кто-нибудь в коридоре – заварила себе еще порцию кофе. И, устроившись опять поудобнее, рванулась в глубину воспоминаний.


«Прежде всего, я очень любил командировки.

Этим я существенно отличался от обычного мужчины, живущего в нормальной семье с нормальной, то есть обычной женой, которая его кормит и обстирывает – для такого командировка есть мУка, поскольку обо всем приходится заботиться самому. Я же со второй своей женой жил как военный человек в казарме при военном положении – то есть полностью на собственном обеспечении. Для меня уехать хоть на Северный полюс, лишь бы на время сбросить с себя вериги домашнего хозяйства: не рыскать по магазинам за продуктами, не готовить, не мыть посуду, не заботиться о том, чтобы в шкафу всегда имелось чистое белье и даже не убираться в квартире! – было равнозначно тому, чтобы оказаться в раю. Поэтому в отличие от большинства своих коллег других специальностей, старавшихся приехать ненадолго и поскорее вернутся домой, я всегда пытался взять все возможные часы по математике и жить там хоть целый месяц в ужасном, медленно разваливающемся общежитии какой-то автобазы, последний этаж которого арендовала академия.

И меня не напрягал чудовищный график работы. Я уже не помню, что бывало по субботам и воскресеньям: кажется, в каждую сессию выпадало 1-2 свободных дня. Но типичной являлась ситуация, когда мои занятия начинались в 8 (или в 9, уже не помню) утра и с часовым перерывом между сменами продолжались до 10 вечера. Впрочем, вечерние занятия никого не напрягали. Стоило просто следить, когда уедет начальство. И тогда можно было сворачиваться, распускать студентов по домам, а самому возвращаться в общежитие и пить водку.

Честно говоря, как я ни вспоминал, не смог точно вспомнить, в каком году я поехал в этот город в первый раз: в 1998 или 1999. А разница существенна. Поскольку в 1998 у меня еще имелась машина, та самая старая «Ауди-100», которая принесла мне немало маленьких радостей – в которой я так счастливо грёб Зою (А6) и от души тискал белые груди Ирины (С3). В 1999 я уже собирался продать эту машину, да и вообще последний год ХХ века принес мне слишком много несчастий. Где-то в кладовке лежат несколько фотографий с тех сессий, подписанные датами, но чтобы найти их, нужно перерыть кучу хлама, а потом еще вспомнить, на какой именно сессии все было снято. Но я точно помню, как перед первым отъездом советовался с кем-то, ехать ли мне в командировку на машине, или воспользоваться автобусом. Умные люди сказали, что на машине ехать категорически нельзя: половину так или иначе заработанных денег я потрачу на бензин и стоянку, а вторая половина уйдет на штрафы, поскольку в том городе необыкновенно злые менты.

Итак, я полагаю, что следует исходить из того, что первая поездка состоялась в 1998 году. Где-то во второй половине мая.

Когда я еще был абсолютно счастлив. Да, в моей глубоко несчастливой жизни случались короткие моменты такого бездумного счастья. Когда рейсовый автобус въехал на центральную улицу города (как потом оказалось, там их имелось две, перпендикулярных), по одной стороне стояли современные дома, у стен которых пробивались первые листочки новой зелени, а по другой тянулись частные постройки, за заборами которых бушевали неистовым цветом яблони, я почувствовал такое счастье, что готов был взлететь выше автобуса.

Я вырвался из своего осто****евшего города, мне предстояли почти 4 недели свободы, в течение которых – если верить рассказам опытных людей – я мог сладко выгребать здесь по обоюдному согласию если не всех, то хотя бы половину заочниц.

Душа моя парила в эмпиреях сладостных предчувствий.

Ах, если бы хоть что-то из того, о чем я мечтал, сбылось…

Но вернемся к истории Юли.»


Хотя я никогда не интересовалась литературой, стиль Никулина меня сразу окутал своей неприторной изысканностью и каким-то почти фотографическим описанием реальности. Именно реальности; мне казалось. что я слышу голос этого человека. И ощущаю неустойчивое состояние его души, которое то вынуждало его шифровать звездочками относительно неприличные слова, то без всякого стеснения употреблять явный мат…

Но всего больше поразило меня то, что он, похоже, весь этот мемуар в самом деле посвятил описанию наших с ним отношений… Что, впрочем, было ясным уже из заглавия; видимо, он писал, или собирался написать такие воспоминания о всех без исключения своих женщинах, которых с истинно математической скрупулезностью классифицировал буквами и цифрами. Цифра, очевидно, обозначала порядок; из нее я поняла, что эта самая «Юля (А11)» – то есть я – была его одиннадцатой по счету женщиной. А вот что означали буквы? Этого я понять не могла; определенно мне стоило напрячь Валиного сына и попросить его скачать еще и упомянутый в сноске ХХХ мемуар о женщинах в его жизни…


«Итак, я ездил в этот город на сессии 3 раза: два раза весной и один раз осенью.

Такие командировки требовали очень муторной перестановки занятий в университете, но они того стоили. И, наверное, съездил бы еще несколько раз, если бы в последний приезд совершенно глупо не погорел: по одной из специальностей набралась непланируемо огромная группа, человек на 60. Читал я лекции всему потоку, но на экзамен группу разделили пополам между мною и какой-то местной немытой дурой из местного из техникума. Мне, идиоту, следовало подождать, пока будут выданы ведомости, но студенты надавили на меня, показав общий список, линейкой поделив его пополам и убедив, что до определенной буквы (кажется, «К») они будут сдавать мне, а после – какой-то пришлой суке. Я говорю «суке», поскольку только полная сука – в тот же приезд выгребал бы ее до смерти кактусом, и до сих пор желаю от души зла и болезней и этой ****и и ее детям и родителям, если они живы – могла увидеть, что студентка из ее списка уже имеет результат, проставленный мною. Благодаря массовости студентов, такса за экзамен была минимальной и просто смехотворной: 100 рублей, и несмотря на это, я привозил с каждой сессии тысяч по 20. Не думаю, что эта местная оторва была чиста, как моча невинной девы. Но она подняла вопрос, который вроде бы разрешился без шума: я зачеркнул своей рукой отметку в зачетке и вернул студентке 100 рублей.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное