Виктор Улин.

Место для года



скачать книгу бесплатно

РАКЕТА УХОДИТ НА ЦЕЛЬ

Памяти Эриха Марии Ремарка

– человека, ненавидевшего войны


Как поют соловьи…

Сидят, серенькие и невидимые, на веточках орешника и заливаются. Каждый о своем, но все об одном и том же. Свистят и щелкают, щелкают и свистят – то хором, то попеременно.

За ореховыми кустами, обступившими лощину – болото. Точнее, слегка заболоченное озеро.

На мелководье у берегов булькают голубые от чувств лягушки. Квакают, пытаясь перекричать соловьев, как квакали за миллион лет до нашей эры, за сто веков до появления человечества… И как будут квакать еще миллион после его исчезновения – если, конечно, человек оставит на Земле хоть что-то.

А откуда-то издали, с чистой воды, долетает короткий кряк проснувшегося селезня. Он зовет утку, чтобы заняться с ней природным делом. Чтобы спустя месяц или бог знает сколько у них все длится… Чтобы через некоторое время эта утка плыла по озеру, а за ней, словно катера за линкором, шли бы серенькие пирожкообразные утята с круглыми пушистыми головками. Плыли врассыпную, глядя по сторонам и даже пытаясь за чем-то нырнуть. Но при тихом кряке своей коричнево-пестрой мамы замирали бы все сразу, становясь невидимыми на рябящейся воде среди стеблей тростника, листьев кувшинок и остатков рассыпавшейся сплавины.

Но сейчас все это еще впереди.

На весь мир заливаются соловьи в предрассветно сером орешнике.

И напоминают о том, что жизнь прекрасна и удивительна.


* * *


Черт бы побрал этих соловьев!

Старший лейтенант со скрещенными пушками на зеленых полевых петлицах поежился от озерной сырости.

Причем тут соловьи… У соловьев жизнь действительно прекрасна; это у людей она без меры удивительна.

Черт бы побрал эти новые сапоги! Вот их-то действительно стоило предложить самому черту; старые, удобные и мягкие развалились после того, как он облил их кислотой, а новые, выданные старшиной накануне… Эти оказались твердыми, как колодки для испанских пыток, в них было больно не только ходить, но даже стоять. Старший лейтенант, конечно, знал, что именно надо с ними делать. Еще в начале всего старослужащие сказали, что разбивать задники молотком бесполезно, новые сапоги надо бросить под танк, чтобы тот размозжил их, превратил дубовую кирзу в почти лайку. Тогда он принял слова за глупую шутку над офицером с еще не облупившимися звездочками на погонах. Но ротный старшина – не нынешний равнодушный, а прежний, пропитый и мудрый – сказал, что в самом деле нет лучшего способа очеловечивания новых сапог. Танков в их дивизии не водилось, но имелось несколько вездеходных тягачей с точно такими же гусеницами. Однако вчера началась такая кутерьма, что было не до того. И теперь приходилось терпеть до возвращения в расположение части – или… или терпеть оставалось совсем недолго.

Старший лейтенант обернулся.

Пусковая установка оперативно-тактической ракеты с дальностью удара 300 километров и радиусом поражения, зависящим от боевой части, темнела на краю лощины.

Тягач «Ураган» – стальное чудовище с восемью колесами в человеческий рост и двумя разнесенными водительскими кабинами – стоял тихо и почти мирно, и что-то влажно серебрилось на слоисто раскрашенном кузове.

Сама же ракета смотрела в зенит, выпрямившись во весь рост на пусковом столе, хотя еще пряталась в оливковом брезенте.

Но сверкающие от росы растяжки говорили о том, что в нужный момент будет достаточно дернуть за шнур, чтобы чехол распался на половинки и съехал на две стороны, обнажая жадное зеленое тело.

Он невольно улыбнулся, вспоминая, как синхронно выскочив из кабин, укрепили эту конструкцию механики-водители. Воткнули колышки, натянули тросы, потом отпустили стандартную шутку насчет того, какую природную сущность напоминает эта ракета, с урчанием поднимающаяся из лежачего транспортного положения в стоячее пусковое.

Эти два механика-водителя, два вчерашних первогодка, два земляка из средней полосы России, два школьных друга, могли дать пример кровным братьям. Были близки настолько, что на их двухэтажной казарменной койке висело расписание, согласно которому они поочередно пользовались услугами любвеобильной недевушки из военторговского «чипка».

Сейчас они спали – каждый на своем месте – урывая минуты солдатского сна между боевым развертыванием и тем, что за этим последует.

Старший лейтенант сделал глубокий вдох, наслаждаясь тонкими ароматами земли, лесных гнилушек, болотной сырости и примешавшимся запахом незнакомой травы.

В какую эпоху происходило все, что ощущал он сейчас, пропуская через себя? в последней четверти двадцатого века, или в первой двадцать первого?

Наверное, все-таки в двадцатом: старший лейтенант носил сапоги, а не шнурованные ботинки, в которых нынешние солдаты, хлюпающие по российской грязи, напоминали героев американского боевика для малолетних кретинов.

К тому же в его распоряжении не было никаких GPS, ракета наводилась по старинке. На краю лощины торчала аккуратно вбитая вешка ориентира.

Ведь лишь пушка с открытой позиции могла стрелять прямой наводкой – через панораму или даже «по-пехотному» через просвет ствола. А уже гаубица била непрямой или по карте, используя полярные координаты. То есть это он, математик, мог точно сформулировать, что артиллеристы используют координаты не Декартовы – широту и долготу – а именно полярные, направление и расстояние. Расстояние и у них остается расстоянием, а направление – которые никчемные штатские…

Именно штатские, сам он себя давно считал военным.

Старший лейтенант проводил глазами белую бабочку-капустницу – первую в эту весну. Потом поправил очки от близорукости.

…Никчемные штатские туристы зовут «азимутом» и определяют в градусах, артиллеристы же говорят «угломер» и оперируют условными числами, поскольку в градусах меряют только крепость спирта.

Кроме того, в ствольной артиллерии есть еще возвышение ствола над горизонтом – значение прицела, где одно деление соответствует пятидесяти метрам дальности… А для больших калибров номер заряда, от первого до восьмого или полного, то есть количество картузов пороха, закладываемых перед выстрелом… При стрельбе осколочным по пехоте – секунды дистанционной трубки, назначающие момент, когда снаряд разорвется в воздухе… И толстая – в руку толщиной – артиллерийская таблица стрельб, в которой учитываются все факторы условий. Географическая широта местности: снаряд, вращающейся в поле Земли, отклоняет Кориолисова сила, различная от экватора к полюсам… Весовые знаки снарядов, показывающие заводскую погрешность… Износ ствола – по орудийному счетчику, перескакивающему на следующую цифру после каждого выстрела…

И еще черта в ступе.

Непонятно только, почему вся эта премудрость отрывочно пришла ему на ум.

Возможно, старший лейтенант цеплялся за всплывающие из памяти числа, не зная, чем еще спастись от нарастающего отчаяния.

В бою он не бывал и из пушки никогда не стрелял.

Впрочем, из ракеты он тоже еще не… ракету он не запускал, но знал, что тут все делается куда проще.

Что по координатам цели ракета – в чье устройство управления уже введены параметры полета – наводится подвижной частью стартового ствола. Сержант-наводчик приложит съемный прицел к стальной пластинке около первого стабилизатора и прильнет в окуляру. А потом, сипло матерясь, будет нажимать эбонитовые кнопки пульта – напоминающего мирный до невозможности пульт управления каким-нибудь строительным подъемником – и ракета будет вращаться влево и вправо, пока в перекрестье не попадет светящийся глазок того самого ориентира, что уже висит на вешке.

И после этого останется ПУСК.

Ракета, которой командовал старший лейтенант, называлась управляемой, а на самом деле была всего лишь программируемой

Запрограммирует ее электронно-вычислительная машина – железный ящик размером со стиральный автомат – высветив числа на огромном красном табло после того, как обработает исходные данные и трижды получит одни и те же значения.

Этих последних чисел будет два. Время работы двигателя и момент перекладки газовых рулей – четырех пудовых болванок из прессованного графита, торчащих у сопла на пути вырывающегося огня. После их отработки ракета, поднявшаяся на нужную высоту, начнет тихо падать в нужном направлении.

Все сделает автономное устройство; после пуска ракета неподвластна чье-то воле. Она полетит, как смерть на крыльях мечты; остановить ее будет можно, лишь сбив с перехватчика, но и тот не всегда успеет ее сбить.

Правда, ракета еще была зачехлена, и чудовищная машина смерти, при движении которой дрожала земля и тряслись деревья, напоминала сейчас пару колхозных тракторов, соединившихся в любовном экстазе.

Все кругом напоминало о вечной любви, все пело и кричало о ней – и лишь железный корпус ракеты молчал о неутоляемой ненависти.

Старший лейтенант вздохнул.

Видимо, все-таки сейчас был век двадцать первый, поскольку в прошлом веке такая ракета могла готовиться к пуску только в каких-то Египетских песках. В счастливом двадцатом не томилась бы так душа и не такой грустью сжималось бы сердце…

Впрочем, было ли это вообще?

По крайней мере могло быть в любой момент на той шестой части суши, которая считала себя территорией мировой справедливости.

И возможно, когда-то ею даже была.

Но с тех пор, как родился старший лейтенант, все до одной войны, ведущиеся по инициативе этой самой территории, были изначально несправедливыми, поскольку представляли собой лишь игры негодяев, сидевших в высочайших креслах.

И, кстати, с какой стати он оказался тут, будучи старшим? Командир пусковой установки ракеты «ОТР-22» по расписанию был просто лейтенантом. А почему он командовал боевым расчетом, имея на погонах целых три маленьких звездочки?

Из-за которых именовал себя «поручиком» и с особым изяществом кланялся, спев под гитару песню о Голицыне… Умиравшем совсем не за ту Россию, которой был вынужден служить он.

Впрочем, о причинах всего этого не стоило вспоминать.

Равно как не стоило думать и о том, почему он таится сейчас в кустах на краю европейской лощины, а за спиной громоздится развернутая ракета.

Готовая к пуску, какого поручик не осуществлял еще ни разу.

Да и вряд ли кто-то вообще мог осуществить боевой пуск иной, кроме первого, являющегося последним.

Страшная пусковая установка казалась незыблемой, как «Титаник», еще не вышедший из Саутгемптона… – но со времен цикла №2 военной кафедры Ленинградского университета он помнил, что ее стол рассчитан на семь стартов, после которых требовал замены из-за выгорания. На вопрос о том, почему изготовители не подумали о жаропрочном материале, майор-преподаватель сказал, что установка, сумевшая в военных условиях запустить семь ракет, будет водружена на золотой пьедестал до скончания века. Поскольку будет чудом, если она сумеет осуществить хотя бы третий пуск.

Сейчас старший лейтенант понимал, что современными средствами ПРО его установка будет подавлена уже после первого.

И вся эта система – просто одноразовый шприц.

Весь его расчет – группа смертников. Заложники пусковой установки, они не успеют даже бросить все и разбежаться в разные стороны, как какая-нибудь шпана от милиции… – точнее, уже от полиции – в надежде спастись поодиночке.

После старта ракеты им останется не больше двух минут на каждого.

Выполнив один приказ, получить второй они уже не смогут в принципе.

И что отношение к ним с тактической точки зрения было тем, какое еще в страшнейшей войне минувшего века озвучил кровавый маршал «победы»:


– Солдат не жалеть! Бабы новых нарожают!


В этой стране не жалели никогда и никого.

Да впрочем – и в любой другой тоже, когда дело касается не генералов, а солдат.

Но тем не менее первый и единственный приказ они собирались выполнить добросовестно.

Старший лейтенант знал, что по команде из своего закутка в железной туше «Урагана» выкарабкается сержант. Угрюмый и по обыкновению красноглазый; до приказа оставалось всего ничего и перед ним возникла дилемма: возвращаться в опостылевшую деревню, к нищим дуракам родителям, двум братьям и трем сестрам – или пройти курсы прапорщиков и устроиться на сверхсрочную. Но тем не менее наводку он выполнит по инструкции, перед установкой прицела как следует протрет стальную пластинку ветошью, смоченной техническим спиртом. Даже малая песчинка могла сбить наводку и направить ракету не туда, куда надо.

Хотя сейчас ей в любом случае предстояло упасть именно не туда.

Ведь ракетчики собирались громить не киношных фашистов, а людей, говорящих на языке, понятном если не с первого, то уж точно со второго раза…

Людей, не насиловавших их женщин и не убивавших их детей.

Людей, не грабивших их домов, не жегших их лесов, не топтавших их землю.

Людей, не собирающихся посягать на их территорию.

Людей, объявленных врагами лишь потому, что они жили под другим флагом и были одурманены своими мерзавцами правителями.

Бабочка, кружившаяся над лощиной, не переменила бы свой цвет, перелети сколько угодно границ, а осталась бы нежно-белой.

И люди везде были одинаковыми людьми, равно как все министры и все правители оставались отъявленными мерзавцами.

Ведь изначально все рождались братьями, лишь сидящим у власти было выгодно натравливать людей друг на друга.

А уж генералам всех мастей каждый убитый солдат – неважно, с какой стороны! – всегда приносил только новые звезды.

Но почему старший лейтенант служил своим генералам?

Служил, хотя присягу в свое время давал не тем генералам и не этому правительству?

Почему не сорвал он с фуражки двухголовую курицу в бело-сине-красном обрамлении и не уподобился герою одного из любимых романов, понявшему априорную преступность войны, в которую был втянут?

Думать от таких вещах было не к месту. Видимо, старший лейтенант до них еще не дорос. Или наоборот – перерос все возможности что-то переменить.

Соловьи продолжали заливаться, лягушки бурлили, но селезень уже не крякал. Видимо, подозвал свою утку и удалился с нею в кусты.

Старший лейтенант повернулся, и – хромая на обе ноги – зашагал к позиции.

Дверца в борту между второй и третьей осями «Урагана» была распахнута, оттуда лились волны тихой музыки, поверх них плыл из умершей эпохи мягкий голос Вахтанга Кикабизде:


– По аэродрому, по аэродрому лайнер прокатил, как по судьбе


Ефрейтор-радист – человек, от которого зависел последний момент истины: передать командиру приказ на пуск или распоряжение сворачиваться – слушал лирическую музыку.

Как слушал ее постоянно.

Старший лейтенант остановился прежде, чем его фигура могла показаться в проеме раскрытой двери. Он не хотел нарушать того зыбкого состояния, в котором сейчас находился радист, слушавший старую песню и представлявший, как меньше, чем через год будет сидеть в дембельских аксельбантах у иллюминатора. А лайнер побежит по полосе, чтобы оторваться от нее и лететь к его родному городу.

Ефрейтору было девятнадцать лет и далеко на Урале его ждала девушка.

Старшему лейтенанту было двадцать девять и в военном городке его жена ждала второго ребенка.

Девочку – пятую по счету с нового года среди офицеров части – и этот факт говорил всем, что серьезной войны в обозримом будущем не предвидится.

На западной границе России все оставалось без перемен.


* * *


Механики-водители прятались в задраенных стальными листами кабинах. Каждый в своей, не слыша и не видя друг друга, но одновременно думая о той, чьего имени теперь ждало чье-то другое расписание небоевых дежурств.

В рубке стояла тишина гробницы.

Ефрейтор двумя руками прижимал к голове наушники и никто не знал, что именно он сейчас слушает – но по скуластому лицу его катились крупные слезы.

Запрокинув голову, сержант лил в себя денатурат из протирочной емкости. Синяя жидкость текла, текла и текла; на дело ее потратилось всего чуть-чуть.

Старший лейтенант протянул руку к панели управления и закрыл глаза.

Где-то что-то щелкнуло.

Грохнули ключи в железном ящике.

Засвистело пламя.

Дрогнула земля.

«Ураган» качнулся, но все-таки удержался на своих восьми колесах.

Полетела в озеро не нужная больше вешка с ориентиром.

Всплыли кверху брюшками голубые лягушки, куда-то сдуло серых соловьев, раскинули круг черные ветки орешника.


Ракета пошла на цель.

ПОГРЕБЕНИЕ


Безымянников летел на похороны.

Бронетранспортер стлался по разъеденной воронками дороге. Свистел ветер, яростно обдувая угловатую броню и торчащий вперед дулом пулемет. А за откинутой крышкой люка неслась назад пустыня – белая, сплошь занесенная неласковым снегом, который сверкал под солнцем, как мыльная пена. И не осталось в мире ничего, кроме этого стремительного, прямого и безостановочного движения к нерадостной цели.

Но где-то за спиной две неизвестно откуда взявшиеся девки – судя по характерным тягучим интонациям, обычные гостиничные проститутки – делились впечатлениями о поездке на отдых. Их голоса вспыхивали перед глазами словно строчки трассирующих пуль.

Они раздражали Безымянникова. Мешали сосредоточиться. Бронетранспортер летел вперед сам по себе, но он напряженно думал, сидя на своем качающемся месте – и посторонние звуки сбивали его, не давая сложиться в единую фигуру зазубренным, как осколки мыслям.

И он не выдержал. Вслепую протянул правую руку за автоматом. Чтоб сунуть дуло назад между спинок и выпустить, не целясь, короткую очередь наугад. Но рука схватила пустоту – оружия на привычном месте не оказалось.

Безымянников встряхнул головой. И наконец понял: автомата нет и не может быть. Потому что он не в бронетранспортере. И вообще не там, а давно уже здесь. Летит в обычном пассажирском самолете, который подрагивает и вибрирует, проходя воздушные ямы. И за бортом не странная снежная пустыня, а оставшиеся внизу облака.

К нему вернулось нормальное восприятие. Но девки остались. И голоса их: нахрапистые и непотребные, выдающие совсем дешевых шлюх – по-прежнему стучали в спинку его кресла. Безымянников молча стиснул зубы. Попытался ничего не слышать – уйти в себя и отключить слух.

Он сидел, некрасиво сгорбившись и уронив голову. И, не находя иного занятия, зацепил пальцем сетку, прикрепленную снизу к спинке переднего кресла. Резинка тянулась, и ровные квадраты клеток деформировались, образуя причудливые геометрические узоры.

Безымянников тупо разглядывал их, силясь пробиться сквозь сумятицу, царящую в чугунной от недосыпания голове.

Он думал о том, насколько все дико: уже происшедшее, равно как и происходящее сейчас. Дико, что он, тридцатипятилетний, дважды раненный и неизвестно сколько раз прощавшийся с жизнью, пережил своего, не до конца разменявшего шестой десяток, невоевавшего отца. Пережил и летит сейчас на отцовские похороны – хотя там был твердо уверен, что случится обратное. Где – «там» ?.. Ощущая внутри себя какой-то бессознательный запрет, Безымянников даже мысленно не произносил названия пустыни, высосавшей из него жизнь. Просто там – в проклятой, проклятой богом и людьми чужой стороне…

Дико… Безымянников криво усмехнулся, отпустил сетку – она щелкнула и обвисла бесформенно, как простреленное тело. Нет – наверное, дико именно то, что ситуация кажется ненормальной. Ведь так заведено природой. Потомство должно переживать предков, иначе остановится и заглохнет сама жизнь. Просто бытие его современников, все больше наполняясь ложью, деформировалось до такой степени, что признало обыденным явление, когда родители переживают детей. И что в самом-то деле неестественным оказалось бы, свершись все так, как думалось Безымянникову тогда: если бы отец его пережил.

Если бы отец пережил… А ведь он был жив всего три дня назад.

Пытаясь успокоиться, Безымянников сунул руку за пазуху, пощупал плоскую фляжку. Она была пластмассовой, и ему удалось без проблем пройти с нею магнитные ворота в аэропорту. И теперь он ощущал, как прямо против сердца тихо плещется нагретый телом коньяк. В последнее время Безымянников без него обходился с трудом.

Он вполне осознанно чувствовал, что жизнь его кончилась – кончилась там, в пустыне, под смрадным чужим солнцем; и сейчас продолжается не жизнь, а качение по инерции. Да и можно ли вообще нормально жить после всего: крови, грязи, зверства, изуродованных человеческих тел, никому не нужного страшного насилия и еще более ужасного насилия над насилием – что было привычным целых восемь лет?!.. Можно ли?.. Ему казалось, что нельзя.

К тому же, он просто не знал, как устроить жизнь; ведь он не умел делать ничего путного, абсолютно ничего – только убивать и защищаться. А это здесь оказалось совершенно не нужным.

Впрочем, другие как-то жили. Наверное, они оказались более стойкими. Сейчас – или тогда, в свое время, замкнув себя наглухо и не впустив внутрь ледяную всесжигающую жестокость, не дали душе омертветь? Или они точно такие же, только делают вид, будто жизнь течет нормально? Безымянникову казалось: сам он сможет жить лишь в случае, если сумеет все забыть.

Путь к забвению был один.

Он подумал, что прямо сейчас можно отстегнуть ремень, пройти в хвост, запереться в алюминиевом садке туалета – и свинтить крышку. И сделать из фляги глоток. Или даже два… Чтобы блаженное тепло ожгло приятно и легко, и растопило кусок льда, который постоянно ворочался в груди, раня и калеча его изнутри.

Это было доступно. Фляжка податливо круглилась под ладонью. Туалет находился в нескольких шагах. И тогда… Безымянников с усилием заставил себя сидеть на месте. Он знал, что один первый глоток сорвет лавину. А этого нельзя было допускать – еще не пришло время. Все будет можно потом. Сейчас перед ним стояла цель, которую требовалось благополучно достигнуть. И выполнить сыновний долг.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное