Виктор Улин.

Хрустальная сосна



скачать книгу бесплатно

Из-за поворота прямо в лоб, вылетел громадный, как дом, зеленый «КрАЗ», груженный песком. Наш разбитый «ЗИЛок» резко вильнул вправо, накренившись и угрожающе чиркнув задними колесами по обочине. Мы повалились на дно кузова. Я очутился сверху и видел, как пышущий жаром самосвал проскользнул в нескольких сантиметрах от нашего борта. Лишь чудом мы избежали столкновения и чудом не перевернулись. Все произошло так быстро, что народ не успел по-настоящему испугаться. «КрАЗ» тяжело затормозил позади нас, из кабины вывалился маленький пожилой мужичок и, остановившись на середине дороги, яростно замахал кулаками. Наш водитель даже не притормозил.

– Ну, Виктория, завтра пойдешь на работу пешком, – заявил Володя, потирая ушибленное колено. – А то ты нас всех подвергаешь смертельной опасности.

– Я не Виктория, я просто Вика…– ответила она и неожиданно по-девчоночьи всхлипнула.



На АВМ мы оказались даже раньше дяди Феди. Набрали пустых мешков, навалили их пухлой кучей под транспортер бункера – почему-то именно это место считалось здесь наиболее комфортным – и вповалку легли спать. Но едва я уснул и даже увидел какой-то сон, как меня выдернули в явь стук копыт и негромкие, ласковые матюги.

– Эй, мужики, тудыт-растудыт, вставайте…– дядя Федя тянул меня за ногу. – Запускать сейчас будем.

Поеживаясь от утреннего недосыпа, мы вылезли на свет. Дядя Федя пошел грохотать железками. Степан критическим взглядом окинул площадку. Около горловины стояло штук пятнадцать вчерашних мешков. Мы быстро покидали их в телегу и отправили под навес.

– Вот что, – быстро проговорил Степан, сощурив свой и без того косой глаз. – Вы тут пока работайте, а я поеду в кузницу, в…– он невнятно пробормотал название какой-то деревни. – Лошадь перековать надо.

Прыгнув в телегу, он огрел вожжами свою рыжую кобылу и был таков.

А мы приступили к работе. Лежавшую со вчерашнего вечера кучу подсыхающей травы разделали быстро. Площадка опустела; такое случилось впервые. Славка аккуратно сгреб последние остатки травы, я включил гидропривод, поднял бункер и застопорил его в верхнем положении. Теперь следовало спокойно и со вкусом передохнуть, пока не придет время менять Володю у раздатчика.

Сидя на подножке автобуса, за грохотом агрегата мы не услышали, как подъехал огромный трактор «Кировец» с двумя тележками. Из-за бункера мы заметили его слишком поздно. Тележки стояли далеко – я вскочил и побежал, чтоб заставить тракториста развернуться и подъехать ближе. Но он меня опередил: свалил траву, где было ему удобно, пыхнул синим дымом и уехал, на прощанье высунувшись из кабины и белозубо ухмыльнувшись.

– Вот сукин кот, – сплюнул я и погрозил ему кулаком.

– Урод, – выругался Славка. – Точно не свою гребаную траву для своего же троегребаного колхоза привез, а нам тут надо развлекаться…

Но сделанное не подлежало исправлению; пришлось браться за вилы и спешно перекидывать необъятную кучу в сторону.

Иначе следующий водитель мог сгрузить траву вообще метров за десять, и нам пришлось бы ее таскать до вечера.

– Травка-то опять тонкая, – вздохнул я, перекидывая почти невесомые охапки.

– Ну и что? – пожал плечами Аркадий. – Тонкая, толстая – не все ли одно?

– Перегреется в барабане, заклинит ролики, а то загорится – опять придется останавливать, целый час уйдет.

– А тебе не один хрен? – Аркашка сплюнул. – Пусть хоть весь этот поганый колхоз сгорит, меня как-то мало колышет.

Наконец мы все перекидали, опустили бункер и снова набросали его доверху. Славка давно стоял у горловины. Аркашка завернулся в мешки и лег спать под транспортер. Дядя Федя тоже дремал на раскинутом брезенте за автобусом. Мы с Володей сели на скамейку и обмахивались от слепней ветками полыни. Славка хорошо управлялся с мешками. После него была очередь Аркадия, и лишь потом предстояло идти мне – идиллия, да и только…

– Смотри-ка, – вдруг поднял голову Володя. – Что за чертовня?!

Я взглянул и ахнул: из тонких выхлопных труб, служащих для отвода жара, в небо упругими клубами валил густой дым. А из горловин, окутав с ног до головы невидимого уже Славку, летела сплошная чернота.

– Ах ты, черт-то возьми, – я вскочил и побежал будить дядю Федю.

Он поднялся. спросонок не сразу сообразив, в чем дело. Увидев черный дым в небе, разразился яростной, не слыханной мною матерщиной и, спотыкаясь, кинулся перекрывать подачу топлива. Огонь за толстым стеклом погас, но дым валил, как мне показалось, еще сильнее.

– Видать, в циклоне загорелось, едри ее под колено, – покачал головой дядя Федя и, обежав агрегат, полез по качающейся железной лестнице на верхушку агрегата.

Сдавленно бранясь, он долго возился с неподдающейся защелкой, а когда наконец откинул крышку люка, то изнутри с такой силой полыхнуло веселое оранжевое пламя, что он кубарем скатился наземь.

– Степа-аан!!! – страшно заорал он. – Степан, мать твою так, растак и распроэтак – давай шланг!!!!

– Нет Степана! – крикнул я. – Уехал он!

– Там… за автобусом… под бочкой… Слева шланг, – прохрипел дядя Федя.

Володя сидел ближе всех. Услышав дяди Федины вопли, он соскочил со скамейки и вытянул из травы серый резиновый шланг, сложенный на конце и зажатый расщепленным сучком. Дядя Федя схватил его и направил на огонь, но вода потекла тоненькой струйкой, не доставая до циклона.

– Ах, ё-мое, воды в бочке нет, – выругался он. – Беги врубай насос!!!

Я бросился к бочке, едва не столкнувшись лбом с Володей, нашел насос и ткнул черную кнопку выключателя. Ничего не произошло, только огонь ревел, набирая силу – как на большом, настоящем пожаре.

– Там щиток, – кричал дядя Федя, размахивая тоненько писающим шлангом. – На заборе, мать его в качель… Только ручку крути сильнее!!!

Мне понадобилось некоторое время, чтоб повернуть именно посильнее разбитую эбонитовую ручку, торчавшую из распределительной коробки, примотанной проволокой к забору. Наконец мотор ожил и затрясся на разбитой станине, высасывая воду из скважины. Что-то протяжно всхлипнуло, забулькало и я услышал, как в пустую бочку упруго хлестнули первые струи. Дядя Федя орал по-прежнему. Насос гнал воду, но шланг валялся, как раздавленная макаронина. Раздвинув траву, я увидел, что от насоса идет сеть хитро переплетенных трубопроводов, с углами и пересечениям, и двумя мертвого вида вентилями. Моих инженерных знаний все-таки хватило, чтоб понять, как подать воду из насоса прямо в шланг. Тотчас из-за циклона, опадая на солнце радужными брызгами, взметнулся фонтан.

Дядя Федя, как заправский пожарный, хлестал водой. Огонь быстро захлебнулся, а из люка повалил густой белый пар. Остро запахло баней.

– Да…– сказал Володя. – Погорели бы они тут без нас к нехорошей матери.

– Ух…– дядя Федя снова заломил конец шланга, поправил сбившуюся на лоб мокрую кепку и опустился на ступеньку лестницы. – Потушили, етитская сила…

Дым в небе растаял. Но из горловин все еще валила черная, как ночь, сажа. К нам подошел Славка, с головы до ног покрытый гарью и похожий на негра.

Мы заставили его раздеться догола и тщательно отмыли из шланга. Потом накачали полную бочку воды, свернули пожарное хозяйство и наконец выключили насос.

– А Степан-то где? – вдруг хватился дядя Федя. – Мать его за обе ноги…

– Он лошадь ковать уехал, – ответил Славка. – В кузницу.

– В задницу, а не в кузницу! – дядя Федя стукнул кулаком по колену. –

– Знаю я эту кузницу… У евойной сватьи именины сегодня. К Филимонихе он поехал в соседнюю деревню за кислушкой, вот куда. Эх, едрит… и как же я его упустил? Теперь сегодня не дождешься его, а может, и завтра тоже. Похмеляться будет, как порядочный человек.

– А что, увлекается ? – спросил Володя.

– Знамо дело…– вздохнул дядя Федя.

– Ну вот, – едко усмехнулся Аркадий. – Он будет пьянствовать, а мы – работать. Как и положено в этой стране.

За обедом мы рассказывали девчонкам о пожаре, не жалея драматических подробностей и усердно сгущая краски. Вика с Людой смеялись, а Катя всерьез испугалась, представив душераздирающее зрелище сажи, хлынувшей на Славку из горловины.

А потом вдруг грянул дождь. Он подкрался незаметно и застал нас врасплох. Начался как мимолетный летний ливень, затем ослаб и пошел вяло, грозя затянуться до вечера. Дядя Федя остановил агрегат, и мы забились в автобус. Дождь стегал по мутному окну. Мешки, выработанные за утро – девяносто с лишним штук – мокли под дождем, быстро темнея бумажными боками.

– Эх, мать-перемать…– сокрушенно покачал головой дядя Федя. – Размочит ведь вдрызг, все на хрен пропадет. И Степка, брандахлыст, уехал – на горбу такую массу разве в навес переволокешь…

– Давайте брезентом укроем, – предложил Славка.

– Не хватит брезента нихера. Да и он быстро промокнет. Сколько раз председателю говорено – надо крышу строить над раздатчиком. Тогда бы и в дождь работать могли, и ржавел бы меньше. А ему все по хрену…

– Пидарседатель ваш, судя по всему, еще тот кадр, – кивнул Володя.

Потом выругался сквозь зубы и, надвинув на голову воротник серой застиранной куртки, куда-то ушел. Я проводил его взглядом. Он обогнул агрегат и зашагал по разбитой дороге к машинному парку. А дождь лил, не переставая. Один из мешков осел и завалился набок. Мы со Славкой и дядей Федей все-таки выскочили наружу, растянули брезент – его хватило меньше, чем на половину мешков. Славка сокрушенно качал головой. Нам было жалко. Продукт собственного труда на глазах обращался в прах.

И вдруг прямо из дождя, как мне показалось, вырос грузовик. Из кабины выскочил насквозь мокрый Володя.

– Откуда?! – удивленно спросил дядя Федя, указывая на машину.

– От верблюда… Давай, быстро загружать надо, он до навеса подкинет.

Шофер подал грузовик задним бортом прямо к раздатчику. Володя стоял в кузове, а мы со Славкой быстро подносили мешки. Сначала они казались совсем легкими, я хватал их по два и легко швырял наверх, не дожидаясь Володиных рук. Потом, когда количество приблизилось к третьему десятку, они стали тяжелеть. Я уже не мог брать два мешка и поочередно кидать их одной рукой. Скоро не смог и двумя – подтаскивал мешок к машине, приваливал к кузову и толкал снизу, помогая Володе поднимать. Но без остановки таскал мокрые, теплые еще мешки. Аркашка работал тоже, но очень медленно и неторопливо. Поэтому основная масса пришлась на нас со Славкой. Мешков по сорок, а то и больше. Через пару минут эти их же пришлось сгружать под навес и расставлять рядами. Но эта работа казалась совсем легкой.

– Ну молодцы, мужики, – сказал дядя Федя, оглядывая спасенный продукт. – Спасибо вам, выручили… Даром, что городские.

Дождь не прекращался, агрегат стоял беззвучный и бездвижный. И мы вернулись в автобус.

И как ни странно, хотя руки мои болели до плеч, а ноги подкашивались от яростной работы, на душе было легко. Не знаю даже, почему. Наверное, я просто испытывал то, о чем смутно пытался сказать Вике на лугу. Я чувствовал себя мужчиной. Здоровым, сильным, способным на многие дела. Ведь это именно я, инженер Евгений Воронцов, только что перекидал сорок мешков по полтора пуда – целую тонну груза! – своими привычными к рейсфедеру руками…

Мы в изнеможении лежали на сиденьях. Дядя Федя куда-то исчез.

– Смотрю я на тебя, Женя, – вдруг сказал Аркашка. – И диву даюсь. Носился ты, как одесский амбал на Привозе. Причем со скипидарным фитилем в заднице.

– Не всем же прохлаждаться, – спокойно ответил я. – Кому-то вкалывать надо. Для равновесия в мире.

– Вкалывать, скажешь тоже! Нам тут вовсе не обязательно пупок рвать!

Я промолчал. Перед Викой я еще мог как-то оправдываться в своем поведении. Но уж никак не перед этой вошью.

– Так дождь же, – заговорил Славка. – Все промокло бы и сгнило. И наша выработка псу под хвост.

– Ну так и пес с ней. В конце концов, я научный работник, а не колхозный механизатор. И мое дело не на АВМ пахать!

– Не на АВМ пахать? – переспросил молчавший до сих пор Володя. – А скажи на милость, чем ты на работе занимаешься?

– Чем? Я в научно-исследовательском секторе работаю.

– Все мы в секторах, – отрубил бригадир. – А лично ты, твоя работа? Ты какую пользу людям приносишь?

– Наука. Я наукой занимаюсь. Кандидатскую, между прочим, делаю.

– А ты уверен, что твоя кандидатская, докторская и любительская нужны кому-то кроме тебя? – молчаливого бригадира прорвало, и он словно решил высказаться за всю неделю. – Ты никогда не думал, что за весь год своей научной…

Слово «научной» Володя выделил с нескрываемой насмешкой

– …Научной работы пользу людям ты приносишь лишь в течение месяца. Именно здесь и на этом вот АВМ?

Лично я не считал, что научные работники бесполезны. Тем более, при словах о диссертации сразу подумал об Инне: ее научная работа уж точно была на благо людям. Я и о себе не сомневался, что мои инженерные знания все-таки помогают общему прогрессу. Но спорить с Володей не стал, поскольку его оппонент вызывал у меня личную неприязнь.

– Научные работники нужны, – возразил Славка. – Но тем не менее, пока экономическая система не позволяет обходиться без нашего труда, мы обязаны ездить в колхоз. Это не нами заведено. Так требует жизнь.

– Жизнь будет требовать, пока требование выполняется, – неожиданно твердым, жестким и совершенно не похожим на себя тоном ответил Аркашка. – По сути дела своей так называемой помощью мы поддерживаем существующую порочную систему. Мы вкалываем руками, а колхозники берут трактор и едут в город за водкой. Тот же ваш Степан – слинял с утра, и дел ему мало. Потому что знает: всегда найдется сознательный гражданин вроде нашего Жени, который его работу выполнит и перевыполнит. Если бы мы хоть раз забастовали и отказались сюда ехать– живо бы они у себя в деревне порядок навели. И каждый бы работал на своем месте.

Мы молчали, не зная, что ответить на в значительной мере справедливую Аркашкину речь. Мне вдруг подумалось с внезапным удивлением, что, оказывается, даже такое ничтожество может иногда говорить дельные вещи. Он хотел что-то добавить, но махнул рукой и отвернулся к окну. Точно понял, что отношение к нему уже сложилось и говорить с нами о важных проблемах бесполезно.

Там уже кончился дождь. И между туч весело проглянуло солнце.

– Эй! – весело закричал откуда-то появившийся и, кажется, уже слегка поддатый дядя Федя. – Агрегат пускаю. Пошли дальше работать!

Мы встали с сидений.

– У меня нога болит, – заявил Аркашка. – Та, которую я вилами ударил. Не могу больше сегодня стоять. Ступать больно.

Володя взглянул на него с матерным выражением лица, но промолчал.

Остаток смены мы работали втроем.


10


После ужина Славка и Володя потащили девчонок на луг играть в волейбол. Мне не хотелось бегать по мокрой от дневного дождя траве – да и вообще, честно говоря, вовсе не хотелось двигаться, – и я присел с гитарой у пустого кострища.

Приятно, конечно, играть и петь, когда тебя слушают. А особенно если слушают внимательно, заказывают, подпевают и просят повторять. Но когда не слышит вообще никто – тоже неплохо.

И вообще, честно говоря, игра для самого себя всегда служила мне одним из самых больших удовольствий. Ведь это было здорово – остаться наедине с инструментом, когда пальцы начинали работать сами по себе. Когда, думая о чем-то постороннем, я принимался выводить какую-нибудь известную мелодию, а она, разрастаясь, постепенно превращалась в нечто новое, не слыханное мною и неповторимое в других условиях. Мне казалось, что гитара жила своей жизнью в моих руках, а сами руки становились ее частью… Я наслаждался летевшими из-под пальцев звуками и ощущением подвластности инструмента. И одновременно удивлялся, как это удавалось; ведь я никогда не учился игре специально, просто слух улавливал ноты, а руки создавали мелодию.

Я сидел на бревне, трогая струны. Наслаждаясь этим вечером, темнеющими окрестностями и самой своей молодостью, вечной и обещающей…

На память приходили обрывки полузнакомых песен. Отрывочные строки, плывущие на кусочках мелодий – нечто очень личное и совершенно тайное, чего я не открывал никому. Даже Инне – впрочем, в последние годы она стала почти равнодушной к моей игре и песням, которые так любила раньше.

Для такой невнятной игры требовалось полное одиночество, и его так сладко было испытывать здесь. На кухне, по моему разумению, никого не было, да и в палатках тоже. И я очень удивился, услышав из столовой какие-то бормотания, потом грохот деревяшек и звон падающей посуды. Наверное, две крысы не поделили горбушку хлеба – но откуда тогда взялись голоса?

Так или иначе, момент интимного уединения был утерян.

Я с сожалением отложил гитару и отправился на кухню.

Из-под навеса вышел Аркашка. Одна половина морды у него была красной, словно он долго спал в одном положении.

Так, – подумал я. – Кажется, кое-что проясняется.

Столовая хранила следы потасовки. Несколько кружек валялось на полу, из опрокинутой банки с цветами разлилась лужа, и капли воды глухо стучали в пыли, стекая сквозь щели между досками стола. А в углу на скамье сидела Катя.

Волосы ее были растрепаны, футболка перетянута на один бок, очки лежали на столе. Она сидела, прижавшись щекой к столбу и сцепив перед собой руки, и неотрывно смотрела вдаль. Я все понял.

Молча подобрал кружки, поставил банку, долил в цветы свежей воды из фляги. Потом прошел за стол и сел напротив Кати. Она молчала, глядя в сторону.

– Скучаешь? – мягко спросил я.

Катя не ответила. Только одернула футболку и посмотрела на меня. Только сейчас, когда она сняла очки, я заметил, что глаза у нее голубые-голубые, словно незабудки. И в незабудках этих, как роса, стояли слезы.

– Послушай, Катюш, знаешь что? – предложил я, коснувшись ее руки.

– Что?.. – встрепенулась она, выдергивая ладонь, словно перед ней по-

прежнему сидел Аркашка.

– Пойдем с нами вечером на ферму за молоком, а? Со Славкой и со мной?

– На ферму?..

– Да, на ферму. За молоком. Полчаса туда и полчаса обратно. Дорога успокаивает. Пойдем?

– Со Славой?

– Ну да. Мы с ним вдвоем каждый день туда ходим.

– Пойдем… Только зачем я вам нужна? Вы же без моей помощи молоко дотащите.

– Ни зачем. Просто так. Для единения с природой. Будешь идти рядом и веселить нас.

– Ладно, – улыбнулась наконец Катя. – Согласна, буду веселить. Когда вы идете?

– Часов в десять.

– Хорошо. Я сейчас, наверное, вздремну. Разбудите, когда соберетесь, ладно?



Вечерняя дорога купалась в пыли.

Небо было высоким и чистым-пречистым, без единого облачка. Солнце опускалось за нашими спинами, и длинные тени, извиваясь по ухабам, быстро бежали впереди нас. Еще около кладбища мы услышали гудение доильного дизеля.

– Катюша, подожди нас у изгороди, – сказал я, когда мы подошли к ферме. – Там ужасно грязно.

– Нет, я с вами, мальчики! Не хочу одна оставаться. Вдруг бык какой-нибудь выскочит!

Мы привычно получили две полные фляги, не спеша вышли на дорогу и остановились у обочины.

– А теперь что будем делать? – спросила Катя.

– Теперь будем торжественно распивать вечернее молоко, – ответил Славка. – Право первого глотка отдаем тебе.

Мы держали тяжелую флягу, а Катя пила через край, наклонив ее к себе.

– Ух…– Катя перевела дыхание. – Давненько не пила я столько парного молока…

Красный диск солнца медленно исчезал в расселине между горами и островом. От него исходило розовое свечение, призрачный цветной туман, обволакивавший все вокруг: остров, горы, речку и дорогу, и нас троих, стоящих на ее обочине.

– Как здорово, мальчики…– вздохнула Катя. – Каждый день буду с вами ходить, если не прогоните…

Славка посмотрел на нее с такой нескрываемой радостью, что мне опять на миг стало очень грустно, хотя и без всяких на то причин.



У вечернего костра все было по-прежнему. Я играл, пел, народ слушал и подпевал. Я специально сидел в самом дыму, чтобы не мешали комары. Славка устроился рядом, Катя заботливо обмахивала его… – увы, его а не меня, хотя я нуждался в этом гораздо больше, имея обе руки занятыми… – зеленой веткой.

Когда я отложил гитару, начались танцы. Катю Аркашка уже не приглашал. Он вообще не танцевал – видать, помнил-таки про свою больную ногу.

Катя танцевала со Славкой. Я старался не смотреть на них, чтоб не увидеть тайные признаки особой близости, о которой намекала Вика: ее брошенные вскользь и не принятые сначала всерьез слова заползли-таки в мою душу. И время от времени жалили меня изнутри. Тем более, что теперь я и сам уже видел какие-то отдельные, мимолетные подтверждения, словно с глаз моих упала пелена…

Я смотрел на Геныча, облапившего свою Тамару, на изящно скользящих Лаврова с Ольгой. И вспоминал сегодняшнюю сцену в столовой. Почему Аркашка – это пресыщенный бабник, который месяц не может продержаться без женщины – почему он полез именно к Кате? Предпочел ее и гораздо более соблазнительной Вике, и даже Тамаре. Которой, судя по всему, все равно с кем и как, и от которой ему бы обломилось наверняка? Когда-то я слышал разговор двух парней в курилке, что будто бы любая замужняя женщина старается отказаться от поездки в колхоз. А уж если поехала, то для одной цели. Потому что она уже не девица непорченая и не невеста на выданье; ей не грех в колхозе развлечься, тем более, что следа не останется, а от нескольких раз на куски не развалится, лишь получит удовольствие… Наверное, и Аркашка думал так. Гадкая и подлая психология.

Хотя, с другой стороны, как я мог судить о психологии вообще? О женской тем более – при моем скромном опыте по женской части? Наверняка такие рассуждения в моих мыслях, прочитай их кто-нибудь, выглядели бы смешно. Но я был так устроен – и это поняла, кажется, даже Вика, когда безуспешно пыталась меня соблазнить.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11