Виктор Улин.

Хрустальная сосна



скачать книгу бесплатно


Моему поколению,

разбитому на миллион осколков

Книга первая

Часть первая

1


«…Когда в пустом лесу – негромко и случайно – из дальнего окна доносится рояль…»

Я поймал себя на том, что бездумно гоняю свежеотточенный карандаш по листу с почти готовыми записями. Рояль в пустом лесу. Помимо воли, моя мысль унеслась куда-то далеко. Я никогда не видел и не слышал ничего подобного, но представил себе какой-то дачный поселок с подступившим к окраине лесом. Старую, даже старинную дачу где-нибудь в уютном Подмосковье, с мелко застекленной пыльной верандой, с рассохшимися балясинами балконных перил над кривоватым, подгнившим крыльцом. И звуки рояля, всплывающие из распахнутого окна, летящие по лесу, отражающиеся от деревьев, смешивающиеся с негромким щебетом птиц… Когда была написана песня – в семидесятые годы, или даже в конце шестидесятых? Сегодня на дворе стоял восемьдесят четвертый. Тому устоявшемуся, сонному и романтическому существованию уже два года как настал конец. И медленно приближался из будущего неясный призрак перемен. Однако прежняя жизнь продолжала катиться по инерции, и практически ничего не изменилось внешне с тех пор, когда Юрий Иосифович Визбор сложил те удачные слова. И пусть в песне говорилось о весне, а сейчас был разгар лета и лес давно не пуст, мысли мои были уже далеко отсюда. В завтрашнем дне, который подарит почти то же самое. Мне так захотелось скорее туда, что уже не осталось сил больше сидеть за своим столом и делать вид, будто работаю.

– Илья Петрович!..

Я вздрогнул от звука собственного голоса: так хрипло и неуверенно прозвучал он среди шелеста бумаг. Прокашлявшись, я высунулся из-за своего кульмана и позвал еще раз:

– Илья Петрович!

Начальник, стучавший клавишами микрокалькулятора, поднял голову. Я напряженно ждал его реакции. Если он ответит «слушаю вас» – значит, находится в хорошем настроении, и мне можно продолжать дальше. А если просто спросит – «что такое?» – то лучше промолчать.

– Да-да, слушаю вас, – начальник посмотрел на меня, поправляя тщательно повязанный галстук. – Слушаю вас, Евгений Александрович!

У него была такая манера: звать всех по имени-отчеству. Даже меня, хотя я в свои двадцать четыре года запросто мог быть его сыном. С одной стороны, это иногда льстило. Но чаще настораживало, поскольку от начальника вообще редко приходилось ожидать чего-то хорошего.

– Илья Петрович…– я кашлянул еще раз, потом выпалил одним духом: – Илья Петрович, можно я сегодня уйду пораньше, потому что мне завтра ехать в колхоз, и надо еще купить кое-что, вещи собрать и рюкзак сложить?

– После обеда? – зачем-то переспросил начальник, пристально глядя на меня.

– Да-да, после обеда, – я почувствовал, что вот-вот покраснею.

Словно был в чем-то виноват, и отпрашивался не для сборов на сельхозработы, а на встречу с приятелем в кафе.

– В колхоз, говорите?

– В колхоз.

Завтра. Согласно приказу, с первого июля.

– В колхоз? – над своим кульманом показался долговязый Мироненко, старший инженер, спортсмен-разрядник, заядлый вело– и просто так турист, штангист, альпинист, и прочая. – В колхоз – это хорошо. Мускулы во какие накачаешь!

– Да… Я бы в колхоз – с удовольствием, – из неприступного угла, образованного развернутым шкафом, мечтательно протянула сорокалетняя красавица Виолетта Алексеевна, инженер-филолог, работающая переводчиком на весь институт, но числящаяся в нашей группе. – Там такой воздух, солнце, река… Молоком можно умываться.

– Зачем – умываться? – не понял простодушный Мироненко.

– Что вы, Юрий Степанович, как это «зачем»? В косметических целях. Кожа после него становится мягкая и эластичная.

Виолетта любила делиться своими знаниями – и на подобную тему, и всякими другими – и сейчас с удовольствием завела бы беседу минут на двадцать. Тем более, что Мироненко, умный в общем-то мужик, всегда слушал ее, разинув рот от неожиданности. Но начальник ее прервал:

– А почему едете именно вы, Евгений Александрович? Вы ведь в нашей группе не самый молодой.

– От нас еще Лавров. Прямо из отпуска, не заходя на службу.

– А Виктор Николаевич почему не едет?

Молчавший до сего времени Витек Рогожников высунулся из-за кульмана:

– С двумя малолетними детьми, Илья Петрович, сейчас даже в армию не посылают. Не то что в колхоз!

Что верно, то верно – весной у Витьки родился второй сын. Хотя он был моложе меня. Впрочем, дурное дело не хитрое, как любил приговаривать мой сосед дядя Костя.

– А, понятно, – кивнул начальник. – Понятно.

– А вообще-то, – продолжал Рогожников, откинув со лба черные волосы, что всегда у него выходило как-то вызывающе, напоминая революционера или анархиста из старого фильма. – Я бы не против съездить. Денег поднакопить никогда не вредно.

– Каких денег? – не поняла Виолетта. – Разве там много платят за работу? Раньше, как мне кажется, там вообще ничего не платили.

– Так и сейчас не платят, – он пожал плечами. – Но там кормят бесплатно и магазинов нет. А здесь тем временем зарплата бежит. Вот и получается экономия за целый месяц.

– Опять вы о деньгах, да о деньгах, Виктор Николаевич, – поморщился начальник. – Вам что – есть нечего?

Сытый голодного никогда не поймет, – подумал я, но вслух ничего не сказал.

Рогожников тоже не ответил, лишь потупился и спрятался за кульман.

– Так что, Илья Петрович – вы меня отпустите? – напомнил я о себе.

– Отпустить?.. Отпустить, конечно, можно. Только зачем вам так рано? Вас что, жена в дорогу собрать не может?

– Жены у него нет! – быстро ответила из-за шкафа Виолетта.

– То есть как нет?!– смутился начальник. – Евгений Александрович…

– Да нет, Илья Петрович, – серебристым девичьим голоском засмеялась она. – Не судите своим опытом… Жена у него в экспедиции на все лето.

Вот это женщина! В душе я восхитился. Она знала все и про всех – абсолютно. Я вроде на работе никому не говорил, что Инна в экспедиции, что она уже давно бродит по невероятно далеким сопкам Приамурья. И про то, что от начальника ушла жена – она в свое время тоже узнала вперед всех.

– Ну если нет жены, – покачал головой начальник. – Тогда, конечно, можно. Только как вы, Евгений Александрович, через турникет пройдете в такое время?

Ну вот, опять начинаются кошки-мышки, – подумал я. – «Я-то пожалуйста, но вахта вас просто так не выпустит, прогул запишет, и так далее…» Знает ведь, что вкладыш свободного прохода один на всю группу.

– Как-нибудь уж пройду, – я пожал плечами. – По-пластунски, в крайнем случае.

– Пусть вкладыш возьмет, – пробасил со своего места Мироненко. –Завтра утром перед отъездом отдаст кому-нибудь из нас.

– Вкладыш…– протянул начальник. – Можно, конечно.

– Нельзя, – отрезал я его благую попытку. – Отъезжаем не от нашего корпуса, а от административного.

– Н-да…– начальник покачал головой. – Проблема.

Виолетта молча стучала за шкафом своим карандашиком. Ей-то был известен тысяча и один способ проникновения через проходную в любую сторону в рабочее время без вкладыша и даже без пропуска. Она пользовалась своими тайными методами каждый день, под прикрытием дел в других секторах бегая на волю то за сметаной, то за сапогами, то еще за какой-нибудь хреновиной. Но умениями своими она никогда не делилась. Иначе ими стали бы пользоваться все, и это перестало бы сходить ей с рук.

– Проблема, – повторил начальник, любивший потянуть бодягу, придавая значительность любому пустяку. – Проблема… А сами вы что можете предложить, Евгений Александрович?

– Я?.. А знаете что – выпишите мне местную командировку, – наглея, предложил я. – На полдня. В тот же административный корпус. Или на завод. И все будет шито-крыто.

– На завод? Хм, – начальник покачал головой. – Ну вы и жохи, молодые. Мы в ваши годы так ловчить не умели.

\Я молчал. В общем-то я ничего не терял. И, честно говоря, не очень-то мне и нужно было уходить пораньше; чтоб собрать на завтра рюкзак хватило бы получаса вечером. Просто сегодня, накануне отъезда, мне вдруг невыносимо осточертела наша комната, мой стол и кульман, и захотелось просто скорее отсюда убежать, чтоб не отсиживать последние несколько часов.

– Ладно, – неожиданно согласился начальник. – Выпишу. Можете с обеда не возвращаться.

– Спасибо, Илья Петрович, – искренне сказал я.

– Будет вам, – начальник улыбнулся. –Я тоже иногда бываю человеком. Надолго едете?

Спросил он так, будто ни сном ни духом не ведал о делах своего подразделения.

– На месяц, – не подав виду, ответил я. – До первого августа.

– На месяц… Н-да. Когда вернетесь, я буду в отпуске. Не забудьте про чертеж изделия, который мы должны подготовить к сентябрю.

– Не забуду, – я кивнул. – Как вернусь, сразу за него и возьмусь. По-стахановски.

– Начальником вместо меня на это время останется Юрий Степанович, – он кивнул в сторону кульмана, из-под которого торчали стоптанные Мироненковские кроссовки. – Он вам поставит точное задание.

– Хорошо, Илья Петрович.

– И сегодня, прошу вас – мы уже много проболтали. Закончите, пожалуйста, до обеда ту спецификацию, что я дал вам в понедельник. Сможете?

– Она почти готова. Чуть-чуть осталось. Я же знал, что в колхоз еду.

– Приятно иметь дело со знающим человеком. Значит, договорились. Вы мне спецификацию – я вам командировку.

И он снова застучал на своем калькуляторе.



Колхоз всегда представлялся мне благом.

Хотя даже многие ровесники туда ездить не любили и с зимы готовили справки о различных болезнях. А если справки не спасали: бывало, что разнарядка выпадала большой и посылали всех – то ехали туда, как на каторгу.

Я же выезды в колхоз любил и не боялся в том признаться. В институте ездил без отвращения, а уж оба лета, что работал в НИИ, рвался туда сам. Ведь отпуска молодым – то есть не достигшим сорока лет – сотрудникам в нашей организации давали в такое время, когда никто другой не соглашался: грязной тоскливой осенью или ранней, еще более грязной и холодной весной.

Так что эти поездки были для меня чем-то вроде выдранного у начальства летнего отпуска, возможностью провести лучший месяц года на природе.

Я, конечно, в общем-то был достаточно ленивым – как любой нормальный человек – но с детства любил физическую работу, особенно не слишком тяжелую и перемежающуюся с приятным времяпровождением. Может быть, потому, что судьба сделала меня работником умственным. Но ничто, как мне казалось, так не помогало здоровью, как две – а еще лучше четыре! – недели на свежем воздухе, с подъемом в строгие утренние часы, грубой простой пищей, ежедневной регулярной работой и ежевечерними песнями под гитару у неизменного костра… С этим не мог сравниться никакой турпоход, не говоря уж про пансионат или дом отдыха… Правда, в последних я вообще никогда не бывал, только слышал, что таковые существуют.

Правда, не все так считали. Мой лучший друг Славка из отдела стандартизации как-то раз в сердцах заявил, что на тягловых дураках вроде меня и держится вся порочная практика. То есть когда колхозники пьют, а инженеры вместо них работают. И, разумеется, цитировал при этом песню Высоцкого про доцентов на картошке.

В принципе навалился он на меня зря: практика действительно была порочной, и я сам с этим не спорил. Но от того, что отказался бы ехать в колхоз конкретно я – или даже забастовали бы мы вместе с ним – ничего бы не изменилось. Потому все определялось именно нашей системой. А с системой бороться бесполезно.

К тому же я был молод и здоров. И не мог тайно не признаться, что перспектива помахать руками на свежем воздухе прельщала меня больше, чем сидение за кульманом в июльскую жару.

Хотя… если честно, я и кульман свой тоже любил. Мне нравилось чертить. Смотреть, как под точными движениями руки возникают на ватмане опорные точки, прямые линии, как ровно ложатся изгибы по лекалам, образуя постепенно уже что-то узнаваемое. И даже порой трехмерное, хотя и вычерченное на плоском листе. Я получал от этого процесса непередаваемое удовольствие. И не важно было, что с такой работой справится квалифицированная чертежница не только без высшего, но даже без среднего специального образования.

Дело в том, что я воспринимал адекватно сам себя. И давным-давно, в детстве, когда большинство еще мечтало стать космонавтами, артистами или академиками, я совершенно четко осознавал свою обыкновенность. Я знал. что таких, как я, встречается в среднем десять десятков на сотню. Что нет и не было никогда во мне ни талантов, ни даже каких-то отдельных способностей. И закономерным было то, что в свое время я закончил самый заурядный политехнический институт, стал обычнейшим из обычных дипломированным инженером и попал по распределению в этот абсолютно не выдающийся НИИ.

И отсюда уже вся моя жизнь оказалась размеренной на этапы, каждый из которых был четко оформлен во внешние и временные границы.

Сейчас я сидел над чертежами и спецификациями; что меня не напрягало, поскольку я этому научился и мог делать достаточно быстро и хорошо.

Я знал, что по прошествии некоторого периода сам собой сделаюсь старшим инженером вроде Мироненко и буду заниматься уже не отдельными изделиями, а проектами в целом.

Если все пойдет нормально – а иначе и не может быть – то еще через какой-то промежуток времени я должен был стать начальником группы. То есть вообще ничего не делать сам, только получать задания и распределять их между рядовыми сотрудниками – вроде меня нынешнего.

Ну, а потом следовало ожидать, что я мог пойти выше. В заместители начальника отдела. И дальше, и дальше… Спокойно и без интриг, если все само собой повернется и ляжет под ноги. Я в этом не сомневался, поскольку был не хуже всех прочих. Не лучше, конечно, тоже – но это меня мало волновало.

Честно говоря, дальние перспективы меня не особо волновали. Ведь впереди у меня оставалась еще почти целая, только чуть-чуть прожитая жизнь.

А сейчас мне было всего двадцать четыре года, я лишь пару лет назад получил диплом, и меня не тяготили мои чертежи.

Но вот моя жена Инна этого не понимала. И не пыталась, и даже не желала понять. Она-то как раз обладала не только способностями, но и вполне определенным талантом. Она была биологом; причем, пожалуй, стоило сказать именно Биологом с большой буквы. Будучи моей ровесницей, Инна окончила университет на год раньше меня, потому что с шести лет пошла в школу. Сразу же осталась в аспирантуре и, не дожидаясь положенных трех лет, успела защитить кандидатскую диссертацию. Но на этом не остановилась, сразу нацелившись на докторскую; ей была невероятно интересна собственная работа, она без напряжения уезжала на все лето в экспедиции, в любой момент срывалась в командировки. И бесконечно общалась на разных конференциях с такими же упертыми талантами, как и она.

И она-то как раз постоянно мне твердила, что я за своими чертежами прожигаю жизнь, пустив ее на самотек. Вместо того, чтоб попытать себя в чем-то другом. Интересном, могущем захватить по-настоящему.

Я отшучивался. Она просто не хотела сознавать, что мы с нею сделаны из разного теста, хоть и жили четыре года под одной крышей. Что я, в отличие от нее, был совершенно обычным и мог довольствоваться самой простой жизнью.

И у меня не имелось никакого желания менять эту жизнь в угоду каким бы то ни было неясным перспективам. Которых в общем-то и не было.



Уйдя после обеда с работы, я сразу отправился по магазинам. Мне срочно требовались запасные струны для гитары: вчера, осмотрев инструмент, я обнаружил, что на третьей порвалась оплетка. В принципе струна совсем еще не умерла. Но в колхозе, где играть придется по несколько часов каждый вечер в течение целого месяца, оплетка рассыплется на мелкие кусочки и начнет дребезжать. От такой игры не будет удовольствия никому. Ни мне, ни слушателям.

Да, я не мог признаться, что игра на гитаре была одним из моих самых любимых занятий. И важной побудительной причиной, толкающей меня в колхоз. Хотя возле костра отсутствовала нормальная акустика, голос сразу уносился в пустоту и быстро гас, не достигая настоящих высот звучания, но все-таки не было большего удовольствия, чем ночная игра. Именно там, среди друзей – как прежних, так и вновь обретенных – я чувствовал, что оправдываю свое земное существование. Ведь именно гитара для меня была единственным средством выражения той малой малости, которая, вероятно, во мне все-таки присутствовала, выделяя из общей массы.

Пристрастие к определенному виду струн, как я давно уже заметил, было индивидуальным для каждого гитариста. Я терпеть не мог ни стальных, ни нейлоновых, ни простых латунных ни даже мягких, тянущихся за рукой серебряных струнах. С юности я привык к простым медным. Более того, никогда не впадал в полный, исчерпывающий меня исполнительский транс и не чувствовал настоящего момента истины, который приходил, когда я пел, играя именно на медных струнах. А они в последнее время куда-то исчезли. Мне пришлось впустую обойти несколько кварталов, а потом даже проехать автобусом до нового универмага, прежде чем удалось их отыскать. Но зато повезло по-настоящему: я купил полный аккорд в круглой пластмассовой коробочке, причем – что особо ценно! – с двумя запасными третьим струнами как наиболее быстро выходящими из строя. Теперь я был спокоен: в колхозе можно не бояться за свои струны.

Сами сборы действительно не заняли много времени. Я скинул с верхней полки стенного шкафа свой потрепанный рюкзак, вытряхнул из него какую-то прошлогоднюю труху, а потом развернул его огромную пасть и быстро покидал туда все необходимое.

Окажись сейчас дома Инна, она бы, конечно, собрала меня сама: разложила бы одежду аккуратными кучками на диване, потом так же аккуратно переместила все в рюкзак. Сегодня же я был одни и, опьяненный свободой действий, просто похватал вещи с полок и покидал их, скомкав, не складывая и не сворачивая. Два старых свитера, старые джинсы с полустертой, но еще не сдающейся кожаной нашлепкой “Levi’s”, несколько пар носков, две клетчатые китайские рубашки – старые, еще отцовские, но хорошие, треснутую пластмассовую мыльницу, слегка порванное полотенце, еще какую-то мелкую ерунду. Все было именно такое, как берется в колхоз – наполовину сломанное, рваное, заштопанное и потерявшее товарный вид. Я собрал все необходимое и с удивлением обнаружил, что мой огромный походный рюкзак переполнен настолько, что не затягивается и даже не завязывается. Да, права была Инна, аккуратно складывая каждую вещицу.

Вывалив все на пол, я переложил свои пожитки заново. Я ведь тоже с детства умел делать все очень точно и аккуратно, только иногда вот так распоясывался, пытаясь устроить хаос на пустом месте.

Теперь рюкзак оказался наполовину пустым. Это было гораздо лучше.

Я достал гитару, переложил ее из роскошного белого чехла с блестящими «молниями» в простой походный, на пуговицах. Вытащил из шкафа штормовку, но обнаружил на ней огромную дыру. Вспомнил, как напоролся на сук еще прошлой осенью, когда всем отделом ездили на огурцы, а Инне с тех пор не было времени привести мои вещи в порядок…

Витиевато выругавшись, я взял вместо штормовки старый армейский китель с грязно-красными сержантскими лычками, который в свое время привез с институтских сборов.

Потом, опасаясь утренней спешки, нашел в стенном шкафу и выставил у входной двери резиновые сапоги – вещь, абсолютно необходимую в колхозе.

Вот теперь все было готово к отъезду.

Я подумал, что, возможно, стоит позвонить родителям и напомнить, что меня не будет с городе целый месяц. Но тут же сообразил, что мама обязательно испортит мне настроение какими-нибудь замечаниями, которые у нее никогда не задерживались – и звонить не стал. Я находился уже в приподнятом, радужном состоянии, и не хотел выходить из него даже на полчаса.


2


К административному корпусу я приехал раньше необходимого: в этом году в первую, двухнедельную смену из нашей группы никто не поехал, и мне предстояло получить на складе спальный мешок. Но оказалось, что оба мешка – и себе, и мне – уже взял Саня Лавров. Я вышел к центральному подъезду, куда всегда подавали автобус – действительно, Лавров уже меланхолично покуривал там, развалившись на мешках.

– На себя оба записал ? – спросил я.

– Ага, – он кивнул, выпуская из носа струйку дыма. – Какая разница? На вот, садись…

К девяти часам начал подтягиваться народ. Я страшно обрадовался, увидев издали кудрявую голову своего друга Славки. Это было истинным подарком судьбы. Он тоже замахал руками, разглядев меня. Мы обнялись при встрече, хотя не виделись максимум дней десять.

Компания понемногу собиралась. Я поморщился, узнав легендарную Тамару – слегка располневшую красотку с тонким носом и родинкой над верхней губой, рассказы о достоинствах которой будоражили всю мужскую часть НИИ. Если в них содержалась хоть доля правды, то ее появление в колхозе было не самым приятным фактом. Потому что разврат на природе подобен эпидемии. Пока все ведут себя пристойно, можно жить. Но стоит кому-то одному начать загул, как поднимается общая волна, и команда распадается на пары, ищущие уединения, и не остается никакой общей компании. И такому как я, едущему не за приключениями, а просто отдохнуть и развеяться, становится очень скучно.

Я засмотрелся на Тамару – и не сразу заметил, как мне улыбается Катя из бухгалтерии.

Увидев ее, я почувствовал, что сердце забилось неверно и радостно. Катю я знал давно, с первых дней работы в НИИ. И она безумно, ненормально, просто фантастически мне нравилась. Я понимал, что это не красит женатого человека, но ничего не мог с собой поделать. Тем более, что в чувстве моем к ней не имелось мыслей об обладании ею как женщиной; я знал, она замужем, а это понятие было для меня свято – нет, она привлекала меня чисто платонически. Как красивая картина или нежный, только что распустившийся цветок… Или странная, не до конца ясная, но чем-то завораживающая песня. Меня влекло к этой Кате до такой степени, что приезжая в главный корпус, я всегда старался найти причину посетить расчетную группу бухгалтерии: даже не обязательно чтобы поговорить с нею, а тихо постоять у дверей, глядя, как она сосредоточенно перекладывает бумаги на своем столе… Иногда мы встречались на редких общеинститутских мероприятиях и даже общались при этом уже совершенно по-приятельски. Но Катя, конечно, ни сном ни духом не ведала, что за буря поднималась у меня в душе при звуках ее голоса или случайном прикосновении ее руки. И даже при виде ее фигурки где-нибудь в актовом зале… В колхоз мы поехали впервые. И вообще я вдруг понял, что не видел ее давно – и даже узнал не сразу. То есть узнал, конечно – но внутренне, своим непроходящим влечением к ней, а отнюдь не визуально. Катя состригла свои длинные черные волосы, сделав коротенькую мальчишескую прическу, которая, как ни странно, шла к ее небольшой плотной фигурке – хотя, впрочем, на мой взгляд ей пошло бы даже ходить обритой наголо… И если бы не очки, то она оказалась бы копией одной французской киноактрисы. Чьего имени я не помнил, но которая мне очень нравилась.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное