Виктор Улин.

9-й цех



скачать книгу бесплатно


Вячеславу Ионову –

моему доброму другу

1


– …Тангаж нейтральный!

– Давление в гидросистемах?

– Двести сорок атмосфер!

– Тормозное – сто пятьдесят!

– Курсовые приборы?

– Включены.

– Красный сигнал?

– Не горит!

Я нащупал прохладные бочонки секторов. Полный газ!

– Есть взлетная тяга, – сквозь грохот турбин пробился спокойный голос бортинженера.

– Пошел, – ответил я, убирая ноги с тормозов…

…Я открыл глаза. На обрезе приборной доски беззвучно моргала красная надпись:


«К взлету не готов, к взлету не готов, к взлету не го…»


К взлету не готов. Так уж устроен наш «сто пятьдесят четвертый»: стоить включить питание. как заводится предупредительная система, будто экипаж и впрямь может рвануть не взлет, не оттарабанив проверочную «молитву». Сама-то всего ничего – стекляшка в ноготь мизинца! – но напоминает, что все игра, швыряет меня с небес на землю. И не сладить мне с нею, не взлететь.

Не глядя, я потянулся к панели бортинженера, где вырубается электричество. Пальцы ткнулись во что-то мягкое. Я обернулся – за спиной стояла Лида Михайлова из отдела перевозок. Значит, опять входную дверь за собой не запер. Склероз начинается, не иначе.

– Ты что тут делаешь? Все добрые люди или работают, или спят!

– А ты все летаешь, Глеб… – она покачала головой, серьезно и укоризненно. – Лет-то тебе сколько?

– Тридцать два с недавних пор. Ну и что? Летал, летаю, буду летать!

– Ну-ну… – Лида вздохнула; теплая волна дыхания тронула мне волосы. – Летай, летай… Может, вместе полетаем?

Он подступила вплотную, и против воли я ощутил, как меня обволакивает чем-то знакомым, дурманящем женским… Опять начинается?!

– Не, Лид, – я отдернулся вперед, пока внутри не успела растаять крепко замороженная твердь. – Вместе никак. Искусство полетов на земле требует исключительного одиночества. К тому же мне на пятнадцатую стоянку надо.

Выдумав несуществующее дело, я закончил фразу равнодушным зевком. Лида молча повела плечами. Я вернул в нейтраль колонку штурвала, выключил рулевые бустера и электропитание, поднялся с кресла, привычно задев макушкой панель огнетушителей. Надпись угомонилась, и в пилотской завис ощутимо тонкий полумрак.

– И-дем, – подытожил я, шагнув мимо Лиды в проход.

Из распахнутой двери веяло сонной предутренней сыростью. Я слез на стремянку и, поскользнувшись, едва не загремел вниз.

– Осторожно! – я протянул Лиде руки. – Коэффициент сцепления!

Она спрыгнула с высокого порога и пискнула, ухватившись за меня. Узкая железная площадка не была рассчитана на стояние вдвоем, и на миг Лида припала ко мне всем телом, от коленок до груди.

– Давай-давай, спускайся! – поторопил я, чувствуя, что еще секунда – и начну безнадежно таять. – Не то в самом деле вместе полетим… с печки на полати.

– Может, к нам – кофейку глотнем? – она нехотя отпустила мое плечо. – Бразильского! А, Глебчик?

– Да нет, я им сегодня уже перепился.

Стуча каблуками, Лида боком сбежала вниз.

– Слушай, Глеб! – крикнула она уже с земли, запрокинув ко мне лицо. – Сказать забыла… У нас слухи ходят, будто из вашего цеха техников в загранку набирают! На Кубу, кажется!

– На Кубу? Где над ананасами закаты, словно кровь?

– Да я серьезно! Девчонки говорили…

– Стройная фигурка цвета шоколада, – перебил я, не желая вникать. – Помахала с берега р-р-рукой!!!

Лида отмахнулась, поняв, что со мною каши не сваришь, и поспешила к сателлиту – стеклянному грибу, соединенному с аэровокзалом подземным ходом для пассажиров.

Может зря? – запоздало усомнился я, глядя ей вслед.

Она была, конечно, хороша и заманчива. Одни ножки чего стоили! И, может… Да нет, не зря. Все равно. Мы на курсе.

Я задвинул тяжелую дверь, решительно провернул в замке четырехгранный ключ, не спеша сошел на землю.

Воздух был свеж и сиренево дымчат. По холодному дюралю самолетной обшивки медленно сползала роса. Из черной лесополосы, окаймляющей зону порта, влажно дышала еще живая ночь. Но с другой стороны уже наступило утро: над четко вырезанным силуэтом аэровокзала небо было ярким и голубым.

В бытовке дрожала чернота. На топчанах и даже на верстаках темнели тела, сотрясая мрак усталым храпом. Делать было нечего. Я машинально влил в себя стакан холодной, как жидкий азот, газировки из стоящего в тамбуре автомата, потом мимо вяло бредущих пассажиров спустился в бетонные катакомбы сателлита. Кольцевой коридор встретил сплошной лужей: весна по обыкновению нагнала грунтовые воды. Перепрыгивая по зыбким доскам, я прохлюпал в учебный класс.

Там мерцал воспаленный желтый свет. У стола над измятой тетрадкой склонился Саша Котин, мой приятель из нашего цеха. Он учится в Институте авиационного приборостроения и каждые полгода впадает в сессионный транс; иногда приезжает в ночь даже в чужую смену, поскольку дома ночью «нет условий», а днем полно других дел. В углу кто-то беззвучно спал, завалившись ворохом самодельных плакатов о повреждении техники на земле. Я опустила на стул, он заскрипел недовольно – Котин встрепенулся. диковатым взором окинул класс.

– А, это ты, Глеб…

– С вечера вроде я был. А ты зубришь? Смотри. скоро в зубра превратишься!

– Куда денешься? «Тут моя могила» – ТММ, в белые тапки бы ее обуть…. Через три дня. То есть теперь уже через два.

Я молча кивнул. Потом блаженно вытянулся, хрустнув всеми суставами – и тотчас почувствовал, как сверху падает мягкая шуба сна. Я передернул плечом, скидывая ее на пол. Дурацкий у меня организм: если хоть на десять минут усну сейчас, на излете бессонной ночи, то потом голова нальется тяжестью и весь день буду хуже пьяного. Спать – нельзя; надо держаться, осталось совсем немного.

Я поднялся обратно на перрон – так на нашем профессиональном языке именуется летное поле – и присел на багажную тележку, стоящую возле сателлита. Остро кольнуло холодком утреннего металла. Я вздрогнул, взглянул на часы. Еще чуть-чуть, скоро конец смены; потом можно залезть под душ, переодеться, уехать домой… И спать, спать, спать.

Над перроном дрожала тишина: случаются порой такие внезапные передышки, когда на пару мгновений замирает рокот турбин и рык заправщиков – точно усталое небо припадает к земле, глуша собою звуки. Я зажмурился, пытаясь продлить секунду нечаянного блаженства. Но тут же над головой пророс знакомый настойчивый гул. Не открывая глаз, я прислушался.

Заходит на посадку; реактивный, три двигателя; без вентиляторов – наш, «сто пятьдесят четвертый». Подъем!..

Я встряхнулся, мгновенно переключая себя на рабочий режим. Вытащил записную книжку, открыл сегодняшнюю станицу. Точно, триста восемьдесят второй, прибытие в ноль семь – сорок пять… Последний в нашей смене. Самый последний.

Самолет висел в прозрачном воздухе, ощетинившись закрылками, раскидывая вверх-вниз красные искры пролесков и желто сияя уже ненужными, но положенными инструкцией посадочными фарами. Медленно поднимая нос, машина выбирала последние метры высоты. Командир пилотировал классно, с мастерской аккуратностью гася вертикальную скорость, и я даже не сумел отметить момент посадки. Увидел только, как коротко вспыхнуло сизое облако дыма: при касании всегда подгорают покрышки, ведь колеса еще не крутятся, а полоса набегает со скоростью двухсот километров. Страшно взревели двигатели, тормозя реверсом при полной тяге, и тут же смирились, затихли, рокоча на малых оборотах; теперь уже дома.

Самолет съехал с полосы, возвратился по рулежке, пересек перрон и не спеша завернул на стоянку около сателлита. Скрипнули тормоза,; засвистели турбины, не в силах сразу остановиться на холостом ходу; успокоились маяки, медленно погасли глаза посадочных фар. И вот уже с уютным урчанием прокатил трап – вечный и самый лучший символ земли.

Теперь – моя работа. Я отпихнул рубчатую крышку люка, вытянул черный кабель аэродромного источника, щелкнул переключателями на распредщитке. Потом надавил тангетку рации:

– Диспетчер-девять, ответьте восемьдесят первому!

–Да, диспетчер-девять, внимательно слушаю…– отозвался заспанный голос нашей Татьяны. – Что такое, Глеб?

– Триста восемьдесят второй на стоянке. Я приму.

По трапу заковыляли пассажиры, еще не сбросившие оков вязкого предутреннего сна. Словно катер среди ледохода, над ними показалась плечистая фигура летчика. Я присмотрелся: работая в порту без малого одиннадцать лет, я знаю большинство базовых экипажей Точно, знакомый штурман – мой ровесник, кстати… Увидев меня, он взмахнул рукой.

– Привет, Станислав, – я подошел к трапу. – Как дела?

– Нормально. – Стас улыбнулся, хотя вид у него был усталый: ночной полет, как и ночная смена, изматывает своей принципиальной ненормальностью для ритма человеческой жизни.

– Ну, а как техника работала?

– Как швейцарские часы. Журнал чист, я уверен.

Бортжурнал чист и это был очень – очень! – хорошо. Пройдет полчаса; последние пассажиры скроются в недрах сателлита. сонные багажники с матюгами покидают в тележку унылое многопудье их чемоданов; отъедет спецмашина, звеня бутылками из-под выпитого на трассе лимонада… Пустой самолет скрипнет облегченно, приподнявшись на свободных гидравликах шасси. И тогда на землю сойдет бортинженер. Самый последний, но очень важный член экипажа. Он придирчиво оглядит машину снаружи и, если действительно там нет ничего, требующего аврального ремонта, то наше дело сделано. Регламентные работы, то есть запланированный текущий контроль, будет производить следующая смена. А наша – наша в самом деле кончилась.

Кон-чи-лась! Я блаженно вздохнул, ибо конец ночной смены – всегда хоть и маленькая, но радость.

После переменки народ потянулся к душевой, но мне и этого уже не хотелось: глаза слипались, а ноги не желали функционировать. Не имея сил даже подождать служебного автобуса, я отправился на остановку городского и загрузился в «тридцать девятый» как простой пассажир.

Рядом плюхнулся толстый дядька, крепко придавив меня к мелко вибрирующей стенке. Я лениво уперся лбом в стекло. Снаружи закружился назойливый калейдоскоп дорожных плакатов.


«Наш город – город музеев

«Наш город – центр передовой науки

«Наш город – порт скольки-то там морей

«Наш город – город чего-то еще …»


Многопудовая туша соседа обдавала сонным, убаюкивающим теплом. Сдавшись, я прикрыл глаза.


* * *


-…Эй, друг – вставай!

Я с трудом очнулся, не понимая, что случилось.

– Вставай, приехали!

Шофер ласково тряс за плечо, нагнув ко мне добрую усатую физиономию. Знакомый вообще-то парень, только как зовут – убей, не помню. То ли Миша, то ли Гриша.

– Прие-э-хали… – сладко зевнул я. – А жаль.

Я вывалился из автобуса, щурясь от неожиданно яркого солнца. На другой пересесть? То есть с вероятностью ноль-девять опять заснуть и укатить до следующего кольца, черт-те куда? Нет, лучше последние кварталы одолеть пешком. Я расправил плечи, пытаясь шагать ровно. Улица плыла внизу, словно взлетная полоса в момент отрыва. Еще, ну совсем немного…

Сестра вышла на кухню. Налила чаю, положила что-то на тарелку. Я принялся равнодушно поглощать пищу, не воспринимая вкуса. Она заговорила о каких-то неотложных делах, я кивал, все крепче запутываясь в сетях дремотного озноба. Наконец отодвинул недопитую чашку – спать, спать, спать… Нет, требовалось совершить еще один героический поступок: хоть на минутку встать под душ.

Теплые струи ласкали кожу, словно чьи-то пальцы, усыпляли своей мягкостью, советовали закрыть глаза. обещая одарить каким-то новым, еще не ведомым мне наслаждением… Я встряхнулся и обнаружил, что уже не стою, а сижу под душем, уютно прижавшись щекой к холодному борту ванны. Последним рывком я перевалился через ее высокий край – выпал наружу, словно летчик из горящего самолета – и, кое-как обернувшись халатом, побрел к себе в комнату.

И прежде, чем ухо освежил хрустящий холодок подушки, я уже знал, что сплю.


* * *


Я работаю авиатехником.

Простым авиатехником.

Впрочем, единственная запись в моей трудовой книжке гласит почти торжественно:


«Постников Глеб Сергеевич зачислен в 9-й перронный цех оперативных регламентов на должность техника по авиационному и радиоэлектронному оборудованию воздушного судна


А коротко я именуюсь так: электрик перронной службы. Той самой, что на земле принимает самолет в свои объятия: проверяет исправность, поправляет неполадки, готовит к следующему вылету.

Самолет – сложнейшее порождение человеческого разума, и для того, чтобы он оправдывал свое назначение, требуется внимание доброй сотни людей. Правда, в воздухе им управляют всего четверо; остальные вкалывают на земле. При любых условиях машина должна взлететь и совершить посадку, прибыть вовремя и отбыть без задержки – и здесь круглосуточно кипит работа. В одной нашей смене оперативного обслуживания сорок с лишним человек, хотя на наших руках единственный тип самолета: «Ту-154» главный извозчик «Аэрофлота». Коме нас, электриков, есть эксплуатационники, радиотехники, специалисты по приборам, и еще кого только нет!

В детстве я был летчиком. Однако жизнь распорядилась иначе; врачи не пустили за штурвал, признав негодным сердце. И тогда я пошел в авиационные техники – выбрал работу, самую близкую к небу из возможных для меня. Дураки говорят, что недоступного избегаешь, но у меня к самолетам «лисы и винограда» нет. Наверное, потому что люблю их очень. Они мне даже снятся; встанешь иной раз и не вдруг разберешь: то ли сон цветной видел, то ли просто с ночной смены пришел.

Но все-таки изредка откуда-то из глубины накатывает не до конца, видно, растаявшая тоска. И тогда я пытаюсь себя обмануть: урываю свободных шестьсот секунд, нахожу пустую машину, беру штурвал, и… Но увы, вместо неба перед глазами маячит надпись «К взлету не готов». Трудно быть летчиком, не отрываясь от земли, но ведь, наверное, не это главное. Мои «полеты» – не в меру затянувшемся мальчишество, я сам понимаю. Но разве может человек жить всегда серьезно, не совершая над собой безобидных глупостей?..

«Наша служба и опасна и трудна; и на первый взгляд как будто не видна.» Это не про нас сказано. А жаль: есть в наше работе и то, и другое, и третье.

Нет, конечно, нас самих ничто не подстерегает, разве что риск зазеваться на перроне и угодить под спецмашину. Но вся наша служба есть непрерывная борьба с опасностью, вернее с ее угрозой. Не для нас – для тех, кто уйдет в рейс на подготовленной нами машине. Ошибка техника не дешевле ошибки сапера, и сомневаться нам нельзя, надо перепроверять еще пять, десять, двадцать раз – сколько потребуется для абсолютной уверенности. Потому что в воздухе никогда ничего не исправить.

Смысл жизни… О нем пишут и говорят много, даже чересчур. Но, по-моему, за особым смыслом гонятся те, кому просто нечего делать. Мне же искать его не приходится, я доволен своей жизнью и профессией. Даже представить себе не могу, как можно жить, занимаясь нелюбимым делом.

И мужики у нас хорошие; с ними не заскучаешь. Конечно, всякое случается, но друг на друга не рычим, а это при нашей напряженке не последний фактор.

Правда, с некоторых пор поползли слухи, будто вскорости что-то должно измениться. Я в это не очень верю. Общество наше, конечно, развалено до фундамента, но авиационная система относится к тем считанным единицам, которые сумели сохраниться, несмотря на всеобщий упадок. Ну, да впрочем, если и решит начальство – которому сверху всегда видно все. чего мы в упор не разглядим – экспериментировать и на нас, то мне вряд ли стоит бояться: я специалист первого класса, для моего возраста не фунт изюму. Я на своем месте, а когда это правда, то никакие перемены не страшны.

Вот так и работаю. Смену за сменой, день за днем, месяц за месяцем. Но каждый час дарит мне что-то новое – и, наверное, я счастливый человек.

2


В ночную смену любая свободная секунда отдается сну. У дневной же имеется золотая середина: обеденный перерыв, весьма значительный акт нашей аэродромной жизни. Это не просто принятие пищи, а особое состояние покоя, когда можно часок отсидеться без дел, расслабиться, не спеша потрепаться. В бригаде нас, электриков, пятеро. Чтобы не прерывался рабочий процесс, мы не валим в столовую скопом, а обедаем по очереди. У остальных спецов та же ситуация, и вся смена давно поделилась на несколько стихийно сложившихся, но устойчивых гастрономических компаний. Есть таковая и у меня: наш бригадир Семен Семеныч, плюс молодежь – радист Леша Фоменко и двое прибористов, Саша Котин и Гриня Стеньков.

Сегодня я подзадержался, дольше привычного провозившись с последним нарядом, и когда влетел в столовую, вдоль прилавка колыхалась безнадежно разбухшая очередь. И откуда столько народу понабежало, ведь у всех служб обеды порознь?

–…Эй, Глеб!

Я обернулся – не имей сто рублей! – наши успели все взять и заняли уютный столик вдали от прохода.

– Спасибо, мужики, – удовлетворенно вздохнул я, заметив всего одну лишнюю порцию. – А Стенькова что забыли?

– Не волнуйся, не пропадет, – пробасил Семен Семеныч. – Он, эт самое, без вазелина куда хочешь пролезет.

Семен Семенычу сорок два года. Он женат и имеет двух дочек, старшая из которых уже учится в каком-то институте. У Семеныча густейшие черные волосы и роскошный голос; его внушительная фигура производит впечатление атлета, хотя на самом деле это совсем не так: подобно мне, сюда он подался из-за невозможности летать, страдая каким-то хитрым недугом. Но при всем при том Семеныч светлая личность, без него наша жизнь лишилась бы изрядной доли сочных красок. Молодежь уважает его, величает по отчеству: Семеныч – ветеран цеха. В свое время через его руки проходил даже наш реактивный первенец «Ту-104». Та давняя пора накрепко впечаталась в Семенычеву память; и если обычный человек, желая подчеркнуть отдаленность прошлого, говорит «до первого Указа это было» или «я еще холостым гулял», то он ведет летосчисление со времен, «когда мы служили на «сто четвертом»». И это не пустая поговорка: при одном лишь упоминании о любимой машине Семеныч светлеет лицом, точно видит сквозь нас девушку из сладких юношеских снов…

– А где же все-таки Стеньков? – поинтересовался я, хлебая перловый суп. – Задержка на трассе?

– Выкрасть могут Гриню нашего, – протянул Котин.

– Кто?! – простодушно всполошился Фоменко.

Леша – толстый очкарик, или очкастый толстяк, в зависимости от о того, что считать главным. Он похож на заспанную сову, рассудителен до невыносимости и тоже обременен семьей, хотя моложе Семеныча почти на двадцать лет. Чтоб избежать суесловия, мы слили имя с фамилией и зовем его коротко: «Фоша». Медлительность его легендарна. Если Фоша возьмется за работу, то берегись, иностранная разведка: любой, кому не повезет очутиться рядом, успеет дойти до белого каления и захлебнуться бессильной руганью. Но зато делает он все не за страх, а за совесть, и просто незаменим, когда требуется не спеша раскопать какую-нибудь сложную неполадку.

– Кто-кто… Ясно кто, конкурирующие банды поклонниц. Перевозки и стюры… Да вон он – наблюдаю визуально!

В дверях показался поселений член нашего экипажа, Гриня Стеньков. Помахав нам, он прошел сразу к середине многоголосой очереди и задумчиво притормозил.

Гриня бабник. Но не со скуки – любой нормальный мужик нет без этого – а по призванию. Я, конечно, тоже не в силах не обернуться вслед любым хорошеньким ножкам, однако Гриня уникален; по сравнению с ним любой из нас – просто монах. Он неплохой специалист, да и вообще парень ничего, но истинный, жгучий и ненасытный интерес в его жизни один: женщины. Не, найдется, верно, во всей зоне района аэродрома ни одной юбки приемлемого возраста, на которую он не совершил бы попытки захода – в семидесяти случаях из ста удачно. Семеныч утверждает, что таких, как Стеньков, надо заспиртовывать в расцвете лет и выставлять в музее напоказ, для устрашения акселерирующих пятиклассниц.

Гриня замер, как бычок перед коровьим стадом.

– …Вправо на курс двести сорок! Четвертый разворот! Пройден дальний привод радиомаяка!

Чрез секунду Стеньков зафиксировался на ярко накрашенной девице в умопомрачительных узорных чулках и мощно рванул к ней.

– На глиссаде, – продолжал Котин, словно заправский диспетчер. – Удаление триста! Полоса свободна!

– Вот видишь, – хохотнул Семеныч. – А ты боялась.

– По-садка! А девочка-то новенькая. И оч-чень даже… Чулочки-то, а?!

– Еще бы ! Со стареньких он, эт самое, давно уж все поснимал.

Мы с Котиным готовно заржали, а Фоша покраснел. Странный он человек, женщины до сих пор вызывают в нем вспышки смущения.

– Ну так вот, – он вспомнил, видно, рассказ, прерванный еще моим приходом. – Вахтерша на КП говорит – «знать не знаю, не пущу». Та в слезы.

– Вахтерша – в слезы?! – изумился я.

– Да нет. Баба одна, из пассажиров. В салоне, эт самое, сережку посеяла и просилась обратно искать.

– Не баба, а женщина, – строго поправил Фоменко. – Ну, я у Тани узнал, на какую стоянку борт зарулил, сбегал быстренько – точно, лежит под ковриком.

– С бриллиантом? – хмыкнул Котин.

– Со стекляшкой. Совсем дешевенькая. Ну, я принес…

– Слушай, Фоша, – перебил я, представив ситуацию в натуре. – А тебе не приходило в голову проиграть вариант: никакой сережки не окажется, а она пойдет и заявит, что была платиновая с алмазами, да ты спер?

– Она заплакала, – тихо ответил Фоменко. – Спасибо, говорит, сынок – это мне подарил…

– Алексей Фоменко – Армия спасения! – ухмыльнулся Котин.

Лично у меня к пассажирам отношение двоякое. С одной стороны, вся наша система предназначена для их обслуживания; исчезни они, и мы умрем без работы. Но с другой… Откровенно говоря, без них работа шла бы продуктивнее. Пассажир ведь всякий бывает. Летят по разным делам, и характеры у всех разные, некоторый любую дырку ищет, чтобы поскандалить. Главный удар принимают на себя инспектора отдела перевозок – те не очень радушные, всегда готовые наорать для профилактики женщины, что проводят регистрацию – но иногда и на перроне завязываются бои местного значения. Опоздает какой-нибудь олух, потеряется, начнет молча бродить вокруг сателлита, потом вместо выхода вломится к нам в цех – и давай ругаться, что в «Аэрофлоте» порядков нету. Я с пассажирами дел не имею, в моем ведении только техника. А вот Фоша постоянно вступает с ними в нештатные отношения. Подчас даже «грубо нарушает должностные инструкции, вторгаясь в область компетенции отдела перевозок» – как выражается Семеныч, комментируя его выходки; иной раз ему за это нагорает. Но он не сдается; кипит в парне опасный избыток милосердия, требующий приложения – то ли от трудного детства, то ли еще от чего. Я, конечно, человек нормальный, без комплексов, и над Фошиными дурацкими подвигами смеюсь вместе со всеми. Но иной раз в момент наивысшего веселья вдруг натыкаюсь на его укоризненные и печальные, как у сенбернара, глаза под выпуклыми очками, и смех точно рукой снимает И становится вдруг грустно и даже стыдно за себя и за все; и кажется, будто знает он нечто чертовски важное, однако для нас остальных недоступное. И в такие минуты с особой остротой понимаешь, сколь непостигаемо, неисчерпаемо бытие в глубину, и сколь ничтожно тонкий пласт удается срезать каждому из нас за годы жизни…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное