Виктор Топоров.

Да здравствует мир без меня! Стихи и переводы



скачать книгу бесплатно

Из цикла
«Этюды черни»
1985

«Бывали, бывали…»

Бывали, бывали

Мы в этой харчевне!

Тут было не лучше,

А только дешевле.


Пятнадцатилетье

Промчалось – а все же

Тут стало не хуже,

А только дороже.


А блюда роскошны!

А вина шикарны!

Забыть невозможно,

Как нынче гуляем!


А дамы? Все те же,

Вот только пошире…

А может, тогда мы

Совсем не платили?


А речи? Кипели!

А свечи? Дрожали!

Не то обхитрили,

Не то убежали…


Но только зашли мы —

Не смотрим, а видим:

Нас ждут не дождутся,

Отсюда не выйдем.


Курить уж не курят,

Плясать уж не пляшут,

Но пальчиком манят

И ручкою машут.


И те же уроды

Все ту же присягу:

– Отсюда ни шагу…

– Пожалуйте шпагу…


И главный над нами

Уже громоздится:

– Прошу расплатиться…

– За все расплатиться…


И дамы в платочек,

А мы за манишку:

– Ну, это уж слишком! —

И только сердчишко.


И груда пирожных.

– Миндальных, миндальных!

Забыть невозможно,

Как нынче гуляем.


1982

«Ночь хрустальная, тайная, длинных ножей, на душе…»

Ночь хрустальная, тайная, длинных ножей, на душе.

Начинаем в пивной, и за мной, в неземное и наземь.

На, возьми, на, зажми, нам черед воевать с нелюдьми.

Никому ничего ни за что, а не то все изгадим и сглазим.


Ночь легла, так бела, словно ты захотел темноты.

Ночь постыдно пустынна, невинна, как сон убиенных —

От звонка до звонка. Не река, а рука старика.

Не в нее окуная, иная напишет, стеная, на стенах.


Не за то избивал слабаков женихов Одиссей,

Не за то убивал наповал или мял и пытал заскорузло —

А за годы в трудах, за походы во прах и на страх, —

Не за лоно законное и судоходное русло.


Но не тем, что меж тем на замки всех систем норовят.

Хоть не им, неживым, утонув, дотянуть до рассвета.

Но не вам, пластунам по ворованным ветхим коврам,

Хоть и вас в тот же час, невзирая на вечное вето.


Я начну, где шагну в глубину оголенной груди,

Кислоту пустоты каблуком напролом направляя.

Я начну, как вздохну в беззаботных небес вышину,

Не стирая с запястья ненастья беззубого лая.


Не за то белый свет двадцать лет меня бил и крушил,

Не за то ворожил не убить, так забыть, и простить,

и отплакать,

Не за то я старел, и седел, и на тризне у жизни сидел,

Чтоб не трогать ваш деготь лобзаньем за самую мякоть.


Ночь хрустальная, тайная, длинных ножей, на душе.

На, возьми, на, зажми, с нелюдьми, но не сдержите слова.

Расходись кто куда, навсегда, без суда и стыда.

Пошумели изрядно, и ладно, досадно, что так бестолково.


1982

Реквием Рабиновичу

Меня дразнили в школе Зямой

За малый рост и рыхлый таз.

Но я был в мальчиках упрямый.

Переходил из класса в класс

И спал в одной постели с мамой.

Тогда стояли холода,

И редко из водопровода

Текла кошерная вода.

Мне было двадцать с чем-то года,

И говорили: ерунда.

Но я был в юношах упорный.

Из института приходил

То фиолетовый, то черный,

И никогда не выходил,

Пока не тукнут, из уборной.

Потом я чуточку подрос

И спал в одной постели с Симой.

Они тогда уже всерьез

Работали над Хиросимой,

А нас списали в Наркомпрос.

Тогда стояли под Москвой

Какие-то Гудерианы.

Я возвращался чуть живой

И спал с женой как деревянный.

И, вроде, за дверьми конвой.

Но я был в бронщиках настырный.

Я ел икру и колбасу

И разворачивал в лесу

Объект довольно-таки мирный.

И начал ковырять в носу.

Мне намекали на еврей

И стопроцентное доверье.

И молодцов из-за дверей

Просили пошуметь за дверью.

И говорили: поскорей.

Потом я чуточку одрях

И спал неделями в Кремлевке.

Она тогда уже Ба-Бах.

Арон уехал по путевке

И Даша с Машею в мехах.

Потом стоял такой дейтант,

Хоть украшай изделье бантом,

Хоть в землю зарывай талант,

Прикидывайся пасквилянтом.

У Миши резался дискант,

А Ваня рвался в Палестину —

И не на нашей стороне.

И говорил своей жене:

Не прихватить ли старичину.

Мол, на войне как на войне.

Но я стал в дедушках добрее.

Но я стал в дедушках добрее.

Я запускал на небосвод

И зятю говорил: идьёт.

И Ксюше: шла бы за еврея —

Он не уедет, не уйдет.

Потом они меня делили:

Пицунду, Жуковку, Арбат,

Внешторг, Госзнак, автомобили,

Четырежды лауреат,

И подписали, не забыли,

И Старший Брат, и кум, и сват.

Так есть антисемиты – или?..


1985

Записка

Срединные годы.

Большое семейство.

Я вышел из моды. Какое злодейство.

Какие уроды мои домочадцы.

Я вышел из моды. Я буду стреляться.

В журналах доходы все хуже и реже.

Я вышел из моды, а моды все те же.

Унылые морды моих конфидентов.

Я вышел из моды. Я буду стреляться.

Унылые орды моих супостатов.

Я вышел из моды у чукчей и татов.

Унылые оды пою государю.

Я вышел из моды. Я буду стреляться.

Унылые роды моих вдохновений.

Я вышел из моды и вовсе не гений.

Унылые шкоды моей благоверной.

Я вышел из моды. Я буду стреляться.

Унылые воды каналов и Невок.

Я вышел из моды у нынешних девок.

Унылые своды соборов и спален.

Я вышел из моды. Я буду стреляться.

Унылые ходы в чужие квартиры.

Я вышел из моды у духов эфира.

Унылые сходки под плеткой свободы.

Эх, выпить бы водки!.. Я буду стреляться.

Заговор чувств

Булгаковед из Бундесрепублик,

Блондинистый, но в целом неказистый,

В постели то буксует, то юлит

С повадкой лихача-мотоциклиста —

И ванечке лениться не велит.

Вы, русские, загадочный народ.

Литература судит ваша тонко,

А вам бы только бабу в оборот.

Ты что – боишься сделать мне ребенка?

А может, отвечаю, ты шпионка.

В который раз на практике у вас —

И все, кого ни встречу, сразу в стойку

Булгаков… Азазелло… Высший класс…

Минуту про Булгакова – и в койку.

Подай-ка, милый, жигулевский квас.

А ты зачем приехала сюда, —

Я возразил ей, полузасыпая, —

За тем ты и приехала. О да!

Ругаешь русских, а сама такая.

Весь твой Булгаков – вздор и ерунда!

Она за пивом встала и, заплакав,

Сказала: не люблю СССР.

Один был настоящий кавалер,

И с тем – несовпаденье зодиаков.

А я сказал: пошла ты в бундесвер!

Но тут шаги послышались и стук,

Как в телефильме маленьких трагедий.

Рванулся к двери мой залетный друг,

Забыв о неодержанной победе

Под Сталинградом, хоть была без брюк.

В костюме довоенного сукна,

Тряся свежепомытыми кудрями,

Вошел красавец, стройный как сосна.

Поклон глубокий он отвесил даме —

И закричала: вот моя весна!

Я начал: Миша, что за маскарад?

Средь бела дня! Ты что, ушел от Лены?

Ушел? Друг мой, я только что не взят.

Но вот, извольте видеть, не горят.

И немка, онемев, – они нетленны!

Я написал! А я переведу!

Я покарал! Ну прямо как Всевышний!

И аз воздам! А я издам!.. Иду,

Воскликнул я, поняв, что третий лишний

Здесь непременно попадет в беду.

Но тут со стула соскользнул стакан,

И в дверь ввалился жирный недомерок

В затрюханном пальто и в драбадан.

Спросила Хельга: что за хулиган?

Представь меня подруге, Кавалеров!

А это, – начал Миша… Погляжу,

Намылился на Запад? Просишь визу?

Все строишь недотрогу и ханжу?

И немочке: а вам я доложу,

Вы в неглиже – жасмин, расцветший снизу.

А ты зато, – споткнулся первый гость, —

А ты зато работаешь на власти!

А я им мщу! Ты тайно мстишь, прохвост,

А я им льщу, выплескивая злость.

Представь меня красавице, ломастер!

А мой успех у женщин – это как?

Да взять хоть эту – чем не Маргарита?

А ты опять остался в дураках.

Представь меня! Скажи ей, вертопрах, —

Она, как роза, всем ветрам открыта.

Заспорили о технике письма,

О том, что лучше – тушь или чернила,

Но западная штучка и сама

Про все, что нужно им, сообразила —

И началась такая кутерьма,

Что затряслись соседние дома.

Нечистая торжествовала сила.

Ведь не за всякий заговор – тюрьма,

Дыра не обязательно могила,

И немцев бить мы рады задарма.

Последнее танго в Париже

Не надо, Боря, Миша не велить.

Не на добавку, с утря на поправку.

Отдзынь!

А, падла, Соня, бросим пить

И купим к ляху видеоприставку.

Ну, ты озвезденел, поена мать.

Они в комиссионке, не достать.

Тебя барыги выберут, как сявку.

Не бзди! теперь их делают у нас.

Не залупайся! наши не фурычат.

Не надо песен! гонят высший класс.

Который год талдычит и талдычит.

Раз ты не понимаешь ни пера!

А ты не лезь граблями в буфера!

Налижется – и, здравствуйте, приспичит.

Вот был бы видеомагнитофон,

Хоть поглядела б, как оно бывает.

А как бывает, подлый ты долдон?

Раз фукнет – и неделю не вставает.

Вставает, Соня, это ты не на…

Ага, повертит попкой Роднина —

И варежку пьянчуга разевает.

Та Роднина давно с тебя в обхват.

А я тебе старуха?

Ты старуха.

Так молодых дери, дегенерат!

И задеру, брать буду, бляха муха!

И выметайся, сволочь, со стола!

Сонь, уй ли ты… Сама же не дала.

Программа «Время» – первая порнуха.


1986

«Великая и малая страна…»

Великая и малая страна

Соседствуют.

Нет ничего несложней,

Пока раззявы служат на таможне,

Забыть названья, спутать имена,

Зайдя за кустик, забрести в столицу,

Попасть на подозренье как шпион,

Попасть впросак,

Врасплох

И в психбольницу,

Быть призванным в туземный гарнизон,

Участвовать в гражданской заварухе,

Жениться на последней потаскухе,

Прижить с нею полдюжины ребят,

Отправиться на пикничок на травку

Полюбоваться на свою оравку —

И угодить негаданно назад,

Где и кусты не высохли,

Как будто

Остановилось время или ты

Отсутствовал какую-то минуту

На расстоянье где-то в полверсты,

А может, и по ягоды, но где же.

На той же ноте спор из-за ветвей,

И суперделикатные невежи

Пропажи не заметили твоей.

«Твой психиатр, Сережа, костолом…»

Твой психиатр, Сережа, костолом —

Электротехник черепной коробки,

Решивший сдуру вывернуть все пробки,

Чтоб абы как не дернуло умом.


А на меня другие мастера

Нашли аналогичную управу —

Да я бы обесточил всю ораву,

Сверкни в ней хоть малейшая искра!


Но я брезглив и тучен. Ты брезглив

И тучен. Мы за скобками. Вне скобок.

И потому по-прежнему бок-о-бок,

Хоть мегаватты крутит жилмассив.

«Баюкая больную руку…»

Баюкая больную руку,

Аукая любую боль,

Так любишь собственную муку,

Что удавись – или уволь.


Все происходит не с тобою

Одним. Теперь хоронят в ряд,

Увозят целою гурьбою

И одинаково кроят.


Теперь все судьбы, семьи, связи

Переплелись в один клубок,

И путь из грязи – путь по грязи —

Проходят тысячи сапог.


Теперь одни и те же брашна

Смело, как сон, со всех столов —

И ломятся они. И страшно

Лишь от одних и тех же слов.

«Полно повсюду тихих сумасшедших…»

Полно повсюду тихих сумасшедших —

По возрасту от буйства отошедших, —

Клубятся в каждом поезде метро:

Стоят рядком, уткнувшись носом в книгу,

Сжимая губы в мысленную фигу,

Кивая равнодушно и хитро.


Стоят в одежках из недосыпанья;

Рупь на разврат и рупь в обед в кармане,

Полтинник сыну из другой семьи —

На семечки с отеческим советом.

Бренчат ключи дуэльным пистолетом,

И по-японски вечный Год Свиньи.


Я помню их в ударе и в угаре,

На Карадаге и Тверском бульваре,

В сапожных и художных мастерских,

Я помню их с гитарой и тетрадкой,

Я помню их, бушующих украдкой,

Я помню их, о, как я помню их!


Полно повсюду тихих сумасшедших —

В иное измеренье перешедших,

Перемахнувших – и не без шеста —

На вкрадчивое ложе из опилок,

Пока попутный ветер дул в затылок,

А встречный ветер веял на уста.


Когда ночное сито самолета

Отсеяло того-то и того-то,

А та и эта вздумали рожать,

Когда сошли с арены чемпионы,

Когда пошли в инстанции шпионы

И даже водка стала дорожать,


Когда – уже осанистые – дяди

С годами оказались на окладе,

А те, что оставались не у дел,

Их костерили или совестили —

И намекали, чтобы угостили,

Поскольку и паскудству есть предел, —


О чем я? – Как больничная баланда,

Перекипела сборная команда

И перешла работать в сторожа

Наук, и в кандидаты пустословья,

И в постники душевного здоровья,

И в сверстники былого куража.


Полно повсюду тихих сумасшедших —

Ту точку архимедову нашедших,

Где шар земной попрыгал – и затих.

Я помню их в разгаре и в размахе,

Я помню их в смирительной рубахе,

Я помню их, о, как я помню их!

«Ее рука всегда под партой…»

Ее рука всегда под партой.

А ты, примерный пионер,

Клонясь над контурною картой,

Краснеешь, как СССР.


Ее рука – всегда в кроваво-

Неаккуратных коготках —

Обводит контуры державы.

Но та, под партой… Ах и ах!


Но та, под партой… Кто отсядет?

Какой там, к лешему, звонок?

…И ведь того гляди погладит!

Уже потрогала разок!

«Надежды тех, кто возле сорока…»

Надежды тех, кто возле сорока,

Не говоря про прочие желанья,

Не обзавелся баней с «жигулями»,

Намылили, как лошади, бока

И выдают заливистое ржанье,

Спеша вот-вот рвануть под облака

И перейти к казне на содержанье.


Друзья мои и недруги мои

Кипят в безалкогольной эйфории.

И те, и эти чаю наварили

На три-четыре свойственных семьи,

И по-хозяйски распускают крылья,

И красным оком косят, бугаи,

Повадку холощеной камарильи.


Все будет, говорится, наконец.

Все будет, говорится, непременно.

Затем и ждать умели беспримерно

Под робкий грохот форток и сердец.

…Страшась, как государственной измены,

Сбежать отсюда – и тоскуя здесь

Как патриоты или джентельмены.


Теперь о нас и радио не врет,

А понемногу, слава богу, хвалит.

…И там они, должно быть, чаю сварят —

И ну глядеть с надеждою вперед:

Где теплый снег того гляди повалит,

Пуховые сугробы наметет

И всех, как бабу старую, завалит.

Шестое августа по-старому

Отец Абрам Гуревич говорит,

Что лучше есть скоромное на постной,

Чем изучать марксизм или иврит.

Одумайтесь-таки, пока не поздно.

В столице предарестно и гриппозно.

Он говорит, что Чистые пруды

И в самом деле выпили жиды.

Во все журналы входит Гумилев

С записочкою – как бы от генсека.

И вообще, блатуют мертвецов,

Литуют, как родного человека.

Ночь, улица? – Скорей: фонарь, аптека.

Он говорит, что кашель и понос

Куда страшней, чем обыск и допрос.

Не ухнулся родной ракетоплан,

Как было дело у американ,

А в остальном – мы крепко поднажали.

Еще не решена судьба цыган.

В футболе – как всегда, в четвертьфинале.

Отец Абрам Гуревич говорит,

Что православье – только предстоит.


1986

Профессор Пимен

Другие – кто в картишки, кто в козла,

Кто грезить о прекрасной половине.

История всегда меня влекла.

История влечет меня поныне.

Записано девятого числа.

История – не факты, а предмет

И метод. Метод, в сущности, известен.

Он прост, как правда, прям, как партбилет, —

Будь честен сам, и метод будет честен.

Записано за кроликом, в обед.

Жена и врач велят, чтоб я не пил.

Заботливая, верная Наташа.

Румян привез и дачу побелил.

Но в Дооктябрьский ты была покраше.

Записано, когда я разлюбил.

Я изучаю пресловутый нэп.

Тогда мы вывозили, нынче ввозим.

Охальники не любят русский хлеб.

Мы триллионы вкладываем в озимь.

Записано на те же сутки в восемь.

Мне – в шестьдесят – и на сто шестьдесят?

На пенсию? А вы уху не ели?

И разводить, пожалуй, поросят?

На кафедре умру я, не в постели.

Записано семнадцать лет назад.

Я трижды переписывал главу

«Значенье нэпа». Вновь она готова.

А устареет – я переживу

И в пятый раз примусь с восторгом снова.

Приписано: а вдруг не доживу?

Одна беда на даче – комары.

У Гриши есть немецкая жужжалка,

А говорят, евреи не хитры.

Не денег жалко, а Россию жалко.

Записано в часы дневной жары.

На кладбище история царит.

Здесь сразу видно, кто чего достоин.

Кто, как мужик, во мраморе парит,

А кто лежит под крестиком, как воин.

Записано, когда я был спокоен.

О нэпе нынче спорят наверху

Новаторы и архиретрограды.

А я вам говорю, как на духу, —

Как надо будет им, так вам и надо.

Записано над озером, во мху.


1985

Отповедь

Вы говорите, счет в Госбанке,

И все не наше – под сукно,

И вообще – пишу говно?

А вы хоть раз горели в танке? —

В Ташкенте? – То-то и оно!

А папа с мамой – с Молдаванки?

В литературной перебранке

Блеснуть умом не мудрено.

Вы говорите, не дано,

И вообще – пишу говно?

А вам случалось лечь на дно

В подлодке? То-то и оно!

А вам случалось встать с афганки?

А доводилось стричь руно

Или работать в районо?

А приходилось жрать портянки?

А удавалось после пьянки,

Пока не вытекло вино,

Валить валюху на гумно,

Ломать марьяну на полянке?

Вам попадались россиянки?

Вы говорите, на Фонтанке

Такого не заведено,

Там хлещут вермут и перно

Свободные американки

И смотрят свальное кино,

И вообще – пишу говно,

И любят только нимфоманки,

Которым ровно все равно,

С кем поваляться на лежанке,

И – лишь печатай – графоманки?

А удаль? То-то и оно!

Как Пушкин сказывал, бревно!

Вы мне, поганцы и поганки,

В рот смотрите уже давно.

Плююсь, плююсь – а вас полно:

Взглянуть стараетесь с изнанки,

И все вам плохо, все смешно,

И вообще – пишу говно,

И зря не выброшусь в окно,

И зря допущен к самобранке.

Не выйдет! То-то и оно!

Я не сойду на полустанке,

Хоть стало в поезде темно,

И бьют бог весть какие склянки.

И говорят – пишу говно.

А палестинки-партизанки

Вас на растопку все одно!

Всех разом! То-то и оно!

Всех разом – и в одной вязанке…

А не арабки – так рязанки.

Японский бог в театре Но!


1987

Урок вокала

Я смолоду леонковалла

Ребятам из 7-го «бэ»,

Но я тогда еще не знала,

Что это ключ к моей судьбе.

Как быстро это миновало!

Я оказалась в комсомоле

На восемнадцатом году.

Мои диезы и бемоли

Не в моде были, но в ходу.

Как будто шефские гастроли!

Потом была на фестивале

За рубежом СССР,

И слава о моем вокале

Достигла самых средних сфер.

Меня буквально расхватали!

Полуответственный работник

Мое сопрано оценил.

Он приходил ко мне, негодник,

И на охоту уходил.

Он был ходок, он был охотник!

Я пела только а-капелла,

Я озаряла Малый зал,

И я ему не надоела,

Оттуда он не вылезал,

А просто Партия велела!

Но я не вдарилась в халтуру,

Но я поехала в Сибирь,

Но я свою колоратуру

Несу по свету вдаль и вширь.

И потребляю политуру!

В Тюмени, в греческой столовой,

Пристал ко мне музыковед,

Начать все сызнова готовый.

Но я ему пропела: Нет,

Не разведешься, Ключ Моржовый!


1985

Из цикла
«Из Ницше»
Стихотворения и поэма

Перевербовка

К шпионке, засекретив часовой

заряд в бутылке с крышкой винтовой,

успешно отвязавшись от хвоста

воспоминаний около моста,

два раза позвонив из-за угла

одной монеткой, раз не подняла

ни разу трубку, в низкое окно,

которое предательски темно,

не постучав и не подергав дверь

незапертую, пробуешь теперь

пробить телепатическую связь.

Но тактика твоя не удалась.


Иначе поступает КГБ:

оно везет изменницу к себе

в достаточно просторный подотдел,

который ей и в прошлом порадел

(не требуя отчета в мелочах,

в деталях – правде, точности в ночах,

лишь глядя на нее – и не дыша,

и, по головке гладя, малыша

не выпуская из надежных рук),

и говорит: «Взгляните же вокруг —

и на подруг! Контакты с ЦРУ

в конечном счете каждой не к добру.


Одна направо и налево спит,

другая лечит разве что не СПИД,

а третья постоянно на мели —

и хоть, понятно, счет, но на рубли,

но доллар девальвирует, а Вам

прибавка на полставку по зубам!

Вы, повторяю, первым делом – мать,

а ЦРУ такого не понять:

у них-то груз отеческих забот

никто, поди, так полно не возьмет,

как наше государство… Хоть в бассейн,

хоть на горшок… Вот, кстати, и портвейн

мы тоже, если хочется, нальем»…


Перевербовка полная, Содом

с Гоморрою!..

   Но их суперагент,

он тоже не совсем интеллигент,

и хоть, увы, отнюдь не телепат,

прителепает дурочка назад,


(Поди пойми, где зад, а где перед,

и кто ее приманчивей берет!)


9.12.87

Стихопродавец Пизистрат

Стихопродавец Пизистрат,

Мастак поплакаться в жилетку,

Безумно счастливо женат

Бывает через пятилетку

О чем распубликован ряд

Лирических малоформатных,

Недаром простыни смердят

В плакатных прямо-таки пятнах,

А есть еще, как говорят,

Неподцензурные страницы,

Их пополняет Пизистрат,

Когда Поэзии не спится,

А Музе спится – и ни в зад

Ногой и выше, то бишь в зубы,

И зад, и ротик так зажат,

Что скалолазы, лесорубы

И ледоколы в топи блат

Увязнут, что уже цитата

И не вполне из Пизистрата,

Но что за горе: Пизистрат

Умело вводит плагиат,

В отличье от чего другого,

В фотонаборный аппарат.


Итак, вначале было Слово,

Причем чужое.

   Пизистрат

Тогда был малость мелковатым

Поэтом и, вздыхая: «фатум»,

Давил не глядя, наугад,

Угри, прыщи и все подряд

И оставался неженатым

До двадцати семи.

   Она,

Его избранница из первых,

Была неважно сложена,

Но хорошо смотрелась в стервах,

Особенно когда весна

И из-под каждой миниюбки

В платочек экспортного льна

Чихают розовые губки


И провоцируют бздуна

На самурайские поступки.


Но оказалась холодна,

Хотя такой и не слывала,

Когда, в худые времена,

В нее полгорода сливало,


И лютый холод слова «мало»

И «денег», раз уж я жена,

Поэта жалил прямо в жало,

Губил в кормушке семена,

И между ними вырастала

Непонимания стена,


Хотя спала не с кем попало,

А исключительно с его

Друзьями лучшими. Скандала

Страшась, грешил на естество,

Не на себя же самого,

И на залетного нахала,

И непонятно от кого

Она почти уже рожала,


Когда он сделал финт ушьми

И сам завел одну интрижку,

Как заповедную сберкнижку

На предъявителя.

   Людьми

Он был сурово осуждаем

За неожиданную прыть,


Она звала его «мой Хаим»

И вознамерилась женить

И непременно в православной

И чтобы с нами Иисус,

Что было б славно и забавно,

Когда б не творческий союз,


Куда она явилась позже,

Примерно через восемь лет,

Сказав, что жить с жидовской рожей

Не позволяет партбилет

И лучше с Ваней на рогоже,

Чем на Пицунде с пархачом,

И что стихи его, похоже,

Судите сами, строгачом

Попахивают, если даже

Не исключеньем и тюрьмой,


Стихи и впрямь бывают гаже,

Но редко.


   Вот вам, милый мой,

Пушкинианские блондинки,

Ему шепнула антре ну

На рукосуйном поединке

Редактор научпоп.

   Жену,

В его минуты роковые,

Он взял в редакции впервые,

Что означало новизну

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7