Виктор Сутормин.

По обе стороны Арбата, или Три дома Маргариты



скачать книгу бесплатно

Император Александр II вскоре после вступления на престол помиловал доживших до того времени декабристов, а заодно вспомнил и о создателе «Ордена русских рыцарей». Царь-освободитель готов был снять опеку с Матвея Александровича, но гордый граф на это ответил, что коли уж он сумасшедшим пережил двух императоров, то пусть и при третьем всё остаётся как есть. Однако пережить третьего ему было не суждено. На семьдесят третьем году жизни обитатель «Мамоновой дачи» погиб от ожогов, когда на нём вспыхнула политая одеколоном сорочка. Был ли это несчастный случай или нечто иное, теперь установить уже невозможно.

Дом графа в Мамоновском переулке был в 1830 году продан под размещение глазной больницы, и вот уже почти два века он является медицинским учреждением. В 1940 году при реконструкции улицы Горького созданный архитектором Матвеем Казаковым особняк мог погибнуть. Но исторический памятник не сломали, а переместили, причём постройку весом в 13 300 тонн пришлось повернуть на 97 градусов и надвинуть на заранее возведённый цокольный этаж (иначе невозможно было установить здание в переулке, имеющем довольно значительный уклон).


Расположенный напротив усадьбы Дмитриевых-Мамоновых маленький голубой особнячок, в котором сейчас служебный вход в Театр юного зрителя, до революции принадлежал владельцу скульптурных мастерских Михаилу Кутырину. Работы его камнерезов мы видели, когда гуляли по Ильинке, и ещё увидим во время сегодняшней прогулки. А в здании ТЮЗа размещалось артистическое кафе «Розовый фонарь», закрывшееся в октябре 1913 года после выступления футуриста Маяковского, прочитавшего «Нате»:

 
А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется – и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я – бесценных слов транжир и мот.
 

Нужно признать, что за последние сто лет искусство эпатажа достигло таких зияющих вершин, что на фоне Sex Pistols или Pussy Riot попытки молодого Маяковского шокировать публику своей брутальностью выглядят невинными подростковыми понтами. Однако до Первой мировой войны дамы ещё умели падать в обморок, а кавалеры пока не научились пить спирт из чайников, и страна в целом оставалась непуганой, так что футуристам было где порезвиться.



Несколькими месяцами ранее у Маяковского был другой имидж: поэт щеголял в плаще с пелериной и в широкополой чёрной шляпе, надвинутой на самые брови, что делало его похожим не то на флибустьера, не то на карбонария. Перед выступлением он сбрасывал свою крылатку и представал перед публикой в жёлтой блузе, украшенной чёрным галстуком-бантом. По воспоминаниям Корнея Чуковского, скандалы на выступлениях происходили так часто, что «полиция запретила Маяковскому появляться в жёлтой кофте перед публикой. У входа стоял пристав и впускал Маяковского только тогда, когда убеждался, что на нём был пиджак. А кофта, завёрнутая в газету, была у меня под мышкой.

На лестнице я отдал её Владимиру Владимировичу, он тайком облачился в неё и, эффектно появившись среди публики, высыпал… свои громы».


Владимир Маяковский. Фото 1912 г.


Про «жёлтую кофту фата» написано достаточно, что же до галстука-банта, то он остался не только на фотографиях той поры, но и на обложке первой книги поэта, выпущенной им вместе с друзьями. Макет делали недалеко отсюда, в доме архитектора Шехтеля, и эту историю я непременно расскажу, как только мы дойдём до места.


Владимир Маяковский, «Я». Обложка книги и портрет автора, 1913 г.


Что же касается здания театра, то у него тоже есть своя история. Изначально здесь располагалось реальное училище, но в 1911 году группа любителей театра решила организовать собственную антрепризу и осуществила свой проект, специально для него перестроив дом. Почему именно здесь, сейчас уже и не узнать, но, возможно, сыграло роль случайное созвучие: переулок Мамоновский, а одним из учредителей стал драматург Сергей Мамонтов, сын Саввы Ивановича.

Впрочем, он очень скоро, разойдясь во взглядах с другими организаторами, объявил о своём выходе из проекта и даже попытался отсудить у них 15 тысяч рублей, внесённые им в уставной капитал, но «Театр смеха и веселья» пережил и это, и уход ещё двух учредителей – художников Е. Лансере и В. Замирайло.

Оставшиеся руководить театром супруги Арцыбушевы (актриса и художник) взяли курс на поиск новых форм и создали в результате Театр одноактных пьес, что и неудивительно – люди той поры так ценили краткость, что начало ХХ века стало эпохой сокращений и аббревиатур. На сцене Арцыбушевского театра миниатюр шли драмы и оперетты, балетные дивертисменты и оперы, но непременно одноактные, чтобы представление укладывалось в полтора часа. Это позволяло давать три представления за один вечер, что сильно увеличивало рентабельность антрепризы, а ведь времена наступали тяжёлые, началась Первая мировая война.


Александр Вертинский. Фото 1914–1917 гг.


Для приезжавших с фронта офицеров, сытых по горло ура-патриотизмом, требовалось что-то либо смешное, либо возбуждающе-чувственное. Сделали танцевальный номер, слегка пародируя «танго аргентинских гаучо», некогда исполнявшееся на этой сцене Тамарой Карсавиной и Вацлавом Нижинским. Но теперь к стильной паре танцоров прибавился третий персонаж: точно попадая в ритм танго, исполнял забавную песенку-речитатив некий никому не известный молодой человек. Публике он понравился, что и отразилось в рецензии газеты «Русское слово», где дебютант был упомянут кратко, но одобрительно: «Остроумный и жеманный Александр Вертинский».

Окрылённый успехом, Вертинский готов был и дальше исполнять свои «ариетки», но образу мечтательного поэта, в котором он выступал, недоставало оригинальности. Мария Арцыбушева нашла неожиданное, но очень точное решение. Вместо маски Арлекина, роль которого молодому артисту уже случалось исполнять на этой сцене, она предложила примерить маску Пьеро. Выходя к зрителям в костюме грустного клоуна, в мертвенно-бледном, «лунном», свете софита, Вертинский и представить себе не мог, что образ «чёрного Пьеро» переживёт и театр в Мамоновском переулке, и даже человека, вошедшего в этом образе в историю русской культуры.

10. Феодальный замок

Там, где Трёхпрудный переулок соединяется с Ермолаевским и Благовещенским, слева стоит очень необычный дом. Но прежде чем он захватит наше внимание, давайте посмотрим в противоположную сторону и припомним ключевой эпизод романа:

«Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. <…> Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, она по другой. „Нравятся ли вам мои цветы?…“»

Не здесь ли произошла эта встреча?.. По сторонам от Тверской переулков множество, но из них кривых только три: Брюсов, Малый Гнездниковский и Благовещенский. Про первые два можно рассказать столько интересного, что скучными их никак не назовёшь. А Благовещенский переулок ничем особым в истории не прославлен.

Зато совсем рядом – «нехорошая квартира» в доме № 302-бис и сад «Аквариум», где в театре «Варьете» был устроен сеанс чёрной магии с полным её разоблачением. В общем, булгаковские места. Не потому ли в качестве возможного «дома Маргариты» иногда указывают и на особняк, который стоит на соединении Трёхпрудного и Ермолаевского переулков? Например, художник Сергей Тюнин в серии своих очень необычных иллюстраций нарисовал её жилище именно таким.


Дом Ф.О. Шехтеля в Ермолаевском переулке. Фото из коллекции М.В. Золотарёва, конец 1890-х гг.


Хотя сёстры Цветаевы и называли феодальным замком скоропечатню Левенсона, дому Шехтеля этот почётный титул подходит гораздо больше, причём в связи не только с его внешним видом, но и с режимом охраны. После революции в особняке проживал один из соратников Сталина, товарищ Бубнов (пока его не расстреляли), а потом здание перешло в распоряжение Наркомата иностранных дел и стало дипломатическим представительством. Поэтому нам с вами вряд ли выпадет возможность полюбоваться шехтелевскими интерьерами. Разве что ваша тётя Лаура, проживающая в Уругвае, попросит передать послу своей страны горячий привет и бутылку домашней настойки на кактусах. Хотя есть и другой вариант: накануне Всемирного дня музеев заблаговременно обратиться в Москомнаследие и попытаться попасть в список желающих посетить этот охраняемый памятник культуры. Только имейте в виду, что желающих много, и если честно, через тётушку Лауриту будет проще.


Дом Ф.О. Шехтеля в Ермолаевском переулке. Парадный вход. Фото Марии Ермоловой, 2014 г.


Во всяком случае, нам никто не мешает любоваться зданием снаружи (и даже фотографировать его, если не слишком нагло это делать: милиционеры не препятствуют, поскольку дипломаты не жалуются, ведь уругвайцы – люди цивилизованные и понимают, что занимаемое ими здание – памятник нашей, российской культуры).


Ф.О. Шехтель в своём доме в Ермолаевском переулке. Фото из семейного архива К.С. Лазаревой-Станищевой, конец 1890-х гг.


В конце XIX – начале ХХ века, когда строительные работы выполнялись в основном вручную, а фурнитура и отделочные материалы производились на маленьких предприятиях небольшими партиями, стоимость изделий серийных и выполненных на заказ различалась не принципиально – во всяком случае, не в разы. Поэтому заказать для своего жилища оригинальные дверные ручки или, допустим, плитку для пола мог любой человек, способный эскизы для них оплатить либо выполнить собственноручно. Первое было не каждому по карману, второе предполагало наличие таланта, но не составляло никакой проблемы, если творец и заказчик выступали в одном лице. Для практикующего архитектора, кстати говоря, сделать свой дом неповторимым являлось насущной необходимостью, ведь к нему приходили не только друзья, но и потенциальные клиенты, и в этом случае жилище зодчего воспринималось как часть портфолио.

Впрочем, к своему творению сам Шехтель относился с юмором и в письме к Антону Чехову, с которым состоял в приятельских отношениях, выразился так: «…построил избушку непотребной архитектуры, которую извозчики принимают то ли за кирку, то ли за синагогу». Однако отнюдь не смешными были обстоятельства, вследствие которых возник этот особняк.

В 1890-х годах Франц Осипович с семьёй проживал на Петербургском шоссе в небольшом симпатичном доме, построенном по собственному проекту. В течение трёх лет смерть дважды посетила это жилище, и для Наталии Тимофеевны, потерявшей сына и мать, оставаться в этих стенах стало невмоготу, тем более что она вновь ждала ребёнка. Шехтель продал дом, и весь год, пока строился новый, семья провела на съёмной квартире.

Но даже перевернув страницу и начав с чистого листа, архитектор не мог отрешиться от мыслей о жизни и смерти. Правда, они уже приняли направление не трагическое, а философское. Свой новый дом зодчий украсил мозаичным панно с изображением лиловых ирисов. Три цветка – распускающийся, расцветший и увядающий – замерли над главным входом, символизируя три периода жизни. На тёмной стене замка подобная аллегория могла бы смотреться мрачновато, но сияние золотистых кусочков смальты создало такой жизнерадостный фон, что символ читается иначе: такова природа, её вечный круговорот. Видимо, это и хотел сказать Франц Осипович: «Мой дом – моя крепость», жить в которой он собирался долго и счастливо, прежде чем родное гнездо унаследуют дети.


Дача И.В. Морозова в Петровском парке (1895, не сохранилась). Фото из журнала «Зодчий», 1901 г.


Облик здания абсолютно нетипичен для Москвы. У него нет главного фасада – фасадом является каждая из сторон особняка, не похожая на остальные. Массивные стены из тёмного, как бы сильно обожжённого кирпича с элементами кладки из белого известняка; окна, кажущиеся узкими в сравнении с большим окном главного зала; мощная шестигранная башня с главным входом и вторая, увенчанная острым коническим шатром… Практически все эти черты относятся к романскому стилю, господствовавшему в X–XII веках в Западной Европе и слегка затронувшему некоторые страны Восточной Европы, но только не Русь с её традиционным деревянным зодчеством.

Почему здание получилось именно таким, объяснить можно, если знать, что в последней четверти XIX века в моде был историзм, проявлявшийся в различных вариантах – от русско-византийского стиля до завезённой из Британии неоготики.

Попробовать себя в этих направлениях Шехтель уже успел и, всегда пребывая в поиске чего-то нового, обратил внимание на работы американского архитектора Генри Гобсона Ричардсона, возрождавшего неороманский стиль, Romanesque revival. Построенные американцем общественные здания унаследовали лаконичную монументальность и рациональность композиции от средневековых монастырей и замков.


Особняк Н.В. Кузнецовой на Мещанской улице (1894–1896, перестроен в конце 1960-х гг.) Фото из сборника «Архитектурные мотивы», 1899 г.


Планировка замка в целом проста: ближе к центру располагается главная башня (донжон), а вокруг неё группируются остальные строения, обычно представляющие собой простые геометрические формы – кубы, призмы, цилиндры. Если взять данный принцип за основу, получится, что дом можно проектировать «изнутри наружу»: скомпоновать внутренние объемы в соответствии с функциональным назначением каждого из них, а потом для получившейся конструкции создать фасады.

Шехтель так и поступил, в 1896 году предугадав те изменения, которые произойдут в архитектуре уже совсем скоро, в период модерна. Кованая решётка ограды, мозаика над входной дверью – тоже приметы стиля, ярчайшим представителем которого в России предстояло стать Францу Осиповичу Шехтелю.

Честная бедность

 
Он лежит на спине,
на дощатом своём топчане,
и во сне,
закрывая глаза,
всё равно продолжает глядеть в небеса,
потому что не может не строить
своих фантастических зданий.
 
Юрий Левитанский

Если существует Книга Судеб, то в ней напротив имени «Франц Осипович Шехтель» наверняка проставлена пометка: не жили богато, нечего было и начинать. По крайней мере, к его дяде и полному тёзке Ф.О. Шехтелю это относилось точно – ему довелось и разбогатеть, и разориться. Если вам кажется, что проводить подобные параллели между биографиями родственников неуместно, судите сами.

Саратовский купец и предприниматель Франц Осипович Шехтель принадлежал к роду, обосновавшемуся в России во времена Екатерины II и вполне обрусевшему – члены семейства свободно говорили по-русски и являлись российскими подданными, да и жили не в составе немецкой колонии, а в центре города, поддерживая деловые и дружеские связи с саратовским купечеством. Впрочем, разрыва с соплеменниками тоже не случилось: Франц Шехтель организовал немецкий танцевальный клуб, сделавшийся настолько популярным, что со временем трансформировался в первый в городе театр.


Семейство Шехтель: Юлия, Александра, Дарья Карловна, Мария, Осип, Осип Осипович, Франц-Альберт. Санкт-Петербург, 1865 г.


Для провинциального театра он был весьма неплох – наряду с выступлениями фокусников и танцовщиц, демонстрациями различных опытов или механических картин (прообраз синематографа), на этой сцене проходили и настоящие театральные представления с участием Полины Стрепетовой, Марии Савиной, Владимира Давыдова. Здесь Михаил Лентовский делал свои первые шаги в качестве постановщика, здесь состоялся дебют братьев Никитиных, будущих основателей русского национального цирка.


Саратов. Театр «Ренессанс» и сад Липки. Открытка из коллекции Станислава Гридасова, конец XIX в.


Семейство Шехтель владело ткацкой фабрикой, а также вело разнообразный торговый бизнес: ювелирные изделия и мануфактура, вина и гипсовые копии произведений искусства. Правда, один из пяти братьев от коммерции отошёл. Осип Осипович уехал в Петербург, стал инженером и совсем было обосновался на берегах Невы, женившись на дочери столичного коммерсанта. Супруга, Дарья Карловна (в девичестве Розалия Доротея Гетлих), исправно рожала каждый год по ребёнку, которым давали традиционные для семьи имена: Осип, Франц, Александра, Юлия, Мария. Н о обстоятельства сложились так, что через несколько лет Осипу Осиповичу вместе с домочадцами пришлось переехать обратно в Саратов. Старший брат сообщил, что серьёзно болен и не в состоянии вести семейный бизнес, а поддержать его некому, кроме Осипа, поскольку остальных братьев уже нет в живых.


Саратов. Вид с колокольни на центральную часть города. Открытка из коллекции Станислава Гридасова, конец XIX в.


Вернувшись, Осип с головой окунулся в дела, в том числе и те, которые не очень-то его интересовали, да к тому же убытков приносили больше, чем дохода, как тот же театр, например. Но деваться было некуда: братья состояли в нераздельном капитале, да мог ли Осип настаивать на закрытии театра, в который Франц вложил столько сил и стараний. Дарье Карловне всё это невольное меценатство очень не нравилось, что и неудивительно: она снова ждала ребёнка, а муж надрывался на работе, хотя денег от этого ничуть не прибавлялось. Да и вообще переезд из столицы в Саратов её не радовал, потому и не складывались отношения с провинциальными родственниками. Знал бы кто, как ей пригодится их помощь уже очень скоро…

Множество болезней, сейчас представляющихся нам не более чем лёгкой неприятностью, до появления антибиотиков вполне могли свести человека в могилу. Одним из таких заболеваний была пневмония, банальное воспаление лёгких. Осип Осипович умер в самом конце февраля 1867 года, даже на два месяца раньше, чем та же пневмония разделалась с его старшим братом. Дарья Карловна родила шестого ребёнка и приняла наследство, представлявшее собой некоторое количество активов, сильно отягощённых долговыми обязательствами. Семейство Шехтель состояло теперь из вдовы, дочерей-бесприданниц и малолетних мальчишек.

Старшего из сыновей, Осипа, мать пристроила «на казённый кошт» в земледельческую школу. Младшего, Виктора-Иоганна, пожелали взять к себе дальние родственники из Петербурга, статский советник Дейч с супругой, – и Дарье Карловне пришлось согласиться на это с благодарностью, ибо чем меньше детей остаётся на руках, тем проще выкручиваться, а оставалось ещё пятеро. Дочерям она решила дать домашнее образование, а Франц-Альберт был отдан в семинарию, где проучился четыре года, после чего перешёл в саратовскую гимназию. Ни там, ни там особыми успехами Адя не блистал и даже на второй год оставался, однако у него всегда было хорошо с чистописанием и рисованием.

Покойный Франц Осипович одну из дочерей своих выдал за купца Тимофея Жегина. Вот он-то и стал тем человеком, кто не позволил семейству тестя пойти по миру: выдал замуж дочерей Алоиза Осиповича, помог Дарье Карловне перепродать права на антрепризу и избавиться от всего, что осталось от театра, а самое главное – сумел найти для неё возможность жить самостоятельно. Суровую немку по протекции Тимофея Ефимовича взяли экономкой в дом Павла Третьякова, с которым Жегин после случайного знакомства в Париже очень сдружился, – оба любили искусство. И вот Дарья Карловна уехала в Москву, а Франц до окончания гимназического курса остался в Саратове – в семье Жегиных мальчика очень любили, он ведь был одногодком их умершего сына и, наверное, чем-то напоминал его.

Шестнадцатилетним юношей приехав в Москву, Франц поступил на архитектурное отделение Московского училища живописи, ваяния и зодчества – выбор совершенно естественный для человека с ярко выраженным графическим талантом. Его учителем стал Александр Каминский, и не случайно: будучи мужем Софьи Третьяковой, он имел прекрасные отношения с её братьями, много для них строил и часто бывал в доме, и, надо полагать, Дарья Карловна показала ему работы сына, после чего Александр Степанович взял под крыло юное дарование. Каминский с Шехтелем вообще были чем-то похожи: помимо таланта, каждого из них Судьба одарила хорошим, лёгким характером и огромным запасом трудолюбия.

Жажда деятельности вкупе с нежеланием сидеть у матушки на шее не позволяли Францу сосредоточиться на учёбе, и он понемногу подрабатывал, рисуя журнальные виньетки и эскизы декораций, театральные костюмы и ресторанные меню… Поиск заказов – составная часть профессии, и практически все студенты этим занимались, обмениваясь информацией, обрастая знакомствами. Иногда и старые связи давали возможность подработать: Михаил Лентовский, давнишний знакомый саратовского дяди Франца Осиповича, нередко приглашал Франца-младшего принять участие в своих театральных проектах. У юноши театральность была в крови: даже в архитектурных работах Шехтеля переход в каждое новое помещение – словно смена сценических декораций.


Семейство Шехтель: Мария, Франц-Альберт, Дарья Карловна, Осип. Москва, 1889 г. Фото из семейного архива К.С. Лазаревой-Станищевой


В журналах того времени ещё можно найти иллюстрации, подписанные инициалами «Ф. Ш…» или псевдонимом «ФиньШампань», а вот эскизы Шехтеля к театральным постановкам не сохранились, что и неудивительно. «Ф.О. очень легко относился к своим театральным работам, ни с какой стороны не ценил своих эскизов и раздавал их по мастерским, не заботился об их сохранении. И большая часть исчезла бесследно, – свидетельствует племянник Шехтеля, режиссёр Н.А. Попов. – Шехтель работал полушутя между чертёжным столом и бутылкой шампанского, работал как добродушный гуляка, разбрасывая кругом блески своей фантазии».

Лёгкость лёгкостью, но на втором году обучения пришлось вопросом заработка озаботиться всерьёз – Дарье Карло вне здоровье уже не позволяло продолжать службу у Третьяковых, нужно было снять ей квартиру и вообще принять на себя все заботы… Кончилось дело тем, что за систематическую неявку на занятия Франца Шехтеля из училища отчислили.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32