Виктор Сиротин.

Цепи свободы. Опыт философского осмысления истории



скачать книгу бесплатно

Девиз: Идя к истине, поклонись правде.


Меланхолия. Альбрехт Дюрер. 1514 г.


От автора

Посвящаю памяти писателя и гражданина Александра Анатольевича Кротова


В основе книги «Цепи свободы» – исследование, с которым я в 2008 г. участвовал в международном конкурсе, организованном Институтом философии Российской академии наук (ИФ РАН). По итогам конкурса работа вошла в десятку лучших. Впоследствии её объём значительно вырос.

Девиз того исследования перешёл в книгу. Им я намерен руководствоваться и в дальнейшем.

В настоящей книге проводится многоипостасный анализ истоков хронических болезней «национального духа» и «безнационального тела» увядающего homo sapiens. Имея глубокие корни в прошлом, увядание это особенно остро проявило себя в Новое и Новейшее время. В целях уяснения исторического будущего России и ведущих стран мира я провожу анализ причин и фактических результатов Первой и в особенности Второй Мировой войны. Победа в ней оказалась исторически неоднозначной, ибо главными жертвами войны заведомо были Германия и СССР. Но это был лишь промежуточный аккорд Новейшей истории. После войны о себе заявила программа «общественного согласия», впоследствии принявшая формы «глобализации». Проведению в жизнь «глобального согласия», происходящего на наших глазах, в книге уделяется особое внимание.

Мировые войны XX века, трагизм «малых войн» в разных частях света в недавнем прошлом, бездуховность настоящего, создающего матрицы для неявленных ещё, но очевидных проблем в будущем, приводят к мысли о том, что пороки и заблуждения техногенной цивилизация не пошли на пользу. Никому. Схожая с гигантским айсбергом, цивилизация привнесла в мир проблемы, которые в видимой своей части кажутся не столь уж великими, но потому только, что безмерно тяжела главная – невидимая его часть. Сокрытая от глаз, она опасна тем, что вмещает в себя бездну неявленных ещё пороков. Порукой тому являются рецидивы обесчеловечения «хомо сапиенс». Свою лепту в сумятицу смыслов вносит верная служанка (часто смертельно враждующих) идеологий – историография. Неизбывно пристрастная, она каждое прошлое рассматривает через призму «хозяйской» полезности в настоящем. Если честный исследователь стремится к истине, то политиков она заботит в той мере, в какой может сгодиться для практических целей. Если «польза» не просматривается со всей очевидностью или по каким-либо причинам не устраивает политических игроков, то события и факты замалчиваются, «стираются» из политической памяти общества либо переписываются заново. Именно в таких случаях использованная «истина» хуже всякой лжи. Известно, что оплаченные трагедиями политические интересы разрывает мозаично складывающееся бытие государств, народов, культур и религий.

Вместе с тем интересы эти не дают ожидаемых результатов, поскольку история эволюционирует в душе народа, а в политике и экономике лишь реализует свои проявления.

В анализе прошлого полагаю недопустимым загонять многовековое бытие государств в подчас ущербные умозрения последних десятилетий. Поэтому по ходу анализа я прибегаю к широкому диапазону времён и исторических материалов. Ввиду множества в истории «белых пятен» мне, помимо философского их осмысления, пришлось в ряде случаев прибегать к методам духовного и психологического их распознавания, а также к «вольным» аналогиям и не поддающимся историческому просчёту методам ассоциативного анализа. Ибо человеческое бытие оставляет свои отметины не только в артефактах, но и в неявленном, которое подчас несёт в себе основную суть происходящего.

Историческое бытие правильно, логично и последовательно, а события всегда «тесно взаимосвязаны между собой» лишь в схоластическом мышлении и во всё терпящих учебниках.

В то время как реальный ход событий как прошлого, так и настоящего, подчас далёк от досужих схем, ибо меряется не одной только формальной логикой. Ко всему прочему на сцену мировой и локальной истории выходят лишь единицы реальных её делателей, которые тонут в море дилетантов и случайных политиков, вслепую исполняющих неведомый им сценарий бытия.

Представляется очевидным, что в исторической жизни ничто не существует отдельно друг от друга. Но связь эта – внутренняя, и являет она себя в глубинах несобытийной «истории». Иными словами, политические события тесно связаны (не путать с интерпретацией этих событий) с этическими ценностями, хозяйственная жизнь – с культурой, а наука непосредственно взаимодействует в обществе с весьма важными для него формами творчества. В своём духовном взаимодействии и практических взаимосвязях это определяет пресловутый «ход истории» и судьбы стран. Вопрос в том, чтобы уметь найти и включиться в органику как будто разных, но взаимосвязанных и даже основополагающих в жизни общества феноменов деятельности человека. В этих целях приходится «разбредаться» по пересекающимся и расходящимся «плоскостям» реалий истории, которая пестрит множеством «неровностей» из событий и фактов. Взятые вне контекста эпохи и вовсе не обязательно достоверные, они в этом случае являются никудышными заплатами. Дабы приличнее выглядеть и пореже спотыкаться на «неровностях», полагаю важным и необходимым историческое ощущение неявностей эвольвентного перетекания событий, духовных и нравственных категорий. И последнее. Желая быть верно понятым, я выделяю некоторые слова, сводя свою мысль к формуле. Называю это «смысловой графикой». Ниже даю примеры мысли в её «графическом» виде.

«Красноречив был и результат: первая проба Глобализма, в форме интервенции в ряд государств идей интернационализма и «победы социализма во всём мире», была разгадана и отвергнута».

«Духовная дикость, вытесняя любовь и доброту в человеческих отношениях, приводит к утрате слов, выражающих эти чувства».


Виктор Сиротин

Март, 2014 г.

Предисловие к конкурсному реферату «Цепи свободы»

Всякая попытка понять что-либо начинается с информации. Имея множественные формы, она в печатной своей ипостаси зависит от пристрастий времени, определяющих как лживость, так и правдивость её. Не существуя сами по себе, эти обстоятельства увеличивают выбор, но усложняют объективное постижение мира. Это относится не только к путаным СМИ, но и к фундаментальным трудам.

Обслуживая нужды эпохи, первые, как правило, являются инструментом большой, маленькой или ничтожной политики. В «трудах» же нередко костенеет дыхание времени. Отсюда важность ощущения правды, базирующейся на совести. Совокупные с человеческим достоинством, они определяют судьбу народа, который сохраняет своё историческое содержание через позитивную преемственность поколений.


О философии как инструменте постижения реальности.

Полагаю, что философия, не теряя своей фундаментальной базы, должна отражать реалии не только во вселенской их ипостаси, но и принадлежащие конкретному бытию. Обращённая в заумь, в «разговоры» о Канте и Гегеле, философия отходит от жизни, вне которой её гуманный пафос теряет смысл.

Мысль должна выйти из кабинетов и, вкипая в жизнь, оберегать человека от пустой игры ума, как и от сладкозвучия сирен мирового маркета – могильщика всякого этнокультурного своеобразия. Не теряя духовных приоритетов и не выпуская из внимания нравственные критерии, мысль обязана реагировать на движение трагически меняющегося бытия.

«Выйдя на улицу», но не став площадной, философия должна быть частью жизни. В противном случае она, немногим отличаясь от схоластики Средних веков, либо умрёт, либо соскользнёт в потребительскую корзину обездушенного homo sapiens. Уверен, что материалом для философа могут служить не только академические издания, но и мудрость безвестного старика, и солнечный день, и лепет ребёнка.

При анализе культурно-исторических «изгибов» я некогда вывел понятие эвольвента, которая означает некую плоскую кривую, в своей развёртке могущую перейти в любую из множества разнонаправленных плоскостей, включая противоположную заданной (впервые использовал это понятие в статье «Россия в лохмотьях эволюции», М. Российские вести. 2/4/1993).

2008 г.

Глава первая
Вехи истории

«Человек рождён свободным, а мы находим его всюду в цепях».

Ж. Ж. Руссо


«Человечество подсознательно ждёт Прометея, который восхитил бы огонь с неба и зажёг бы тлеющие на дне души уголья духовного творчества».

С. А. Левицкий

I

Историческая жизнь насыщена событиями, качество и оценка которых способны поверяться лишь их следствиями. В грозовую пору разряжаясь «молниями» человеческих амбиций, они подчас освежали пространство истории, но чаще предшествовали новым громовым раскатам – тяжёлым и протяжённым во времени. Но это не смущало тех, кто видел своё призвание в том, чтобы коренным образом изменить сложившееся положение вещей. И насилие в очередной раз взрывало бытие, в котором пресловутые «молнии» высвечивали величие исторических единиц и малодушие множества, живущих утехами и злобой нынешнего дня. Как оно всегда и было, отвага и жертвенность терялись в мелкодушии и трусости, а благородство и доблесть тонули в пороках и преступлениях.

Яркие победы удачливых воителей сменяли тяжёлые поражения, которые мало чем отличались друг от друга, поскольку жизненное пространство победителей подчас подчинялось энергии побеждённых. Если же духовное и культурное противостояние не разрешалось во времени, то последнее избавлялось и от тех и от других. Ибо события есть инструмент истории, который выковывает бытие и заостряет дух времени. Поэтому не мудрено, что на местах некогда могущественных народов и культур оставались руины – мрачные свидетельства непомерного честолюбия и неудавшихся человеческих планов. И то и другое по ходу развития предметной реальности оборачивалось её обломками, покрытыми «пеплом истории». Но и эти руины со временем оживали. И тогда всё возвращалось на круги своя. И вновь – в который уже раз бытие заявляло о себе радостями и бедами, полнясь теми же и ещё новыми прегрешениями. Тихая, уютная и размеренная жизнь, очевидно, и есть тот «отдых», который лелеет «тихое» большинство, но который не жалуют яркие пассионарии и активные «делатели истории».

К примеру, исключительную роль в истории Древнего Мира сыграл царь маленькой, затерянной в горах Македонии. Меч и политический инстинкт Александра Великого послужили мостом, по которому набирала свой бег колесница античного мира. Замешкавшись лишь в Персии, она в своём стремительном движении достигла берегов Ганга. Складываясь в своих характерных признаках, цивилизация «древнего запада» разрубила Гордиев узел духовных и культурных сплетений средиземноморской цивилизации и, явив себя в блеске великой культуры, замерла рядом с мощной субстанцией Азии. И хотя следствия (политически и географически условных) завоеваний «мировой империи» Александра растянулись на многие столетия, рефлексия философии, этики и искусства античного мира, усиленные историческим смыслом Рима, легли в основу «настоящего» Запада.

О чём говорит исследователю человеческое бытие, подчас совершенно запутанное «странными» событиями и в не меньшей степени их собственными изысканиями?

Среди всех известных событий, фактов, архивных материалов и документов труженики науки скрупулёзно отбирают те, которые, казалось, могут помочь разобраться в путанице прошлого. Однако в ряде случаев это невозможно ввиду всегдашней интерпретации имеющегося материала. Оценки и выводы учёных (даже и самых честных) не свободны от заблуждений уже потому, что зависят от понятий и категорий, сложившихся ко времени их, историков, жизни. Но и сохранившиеся документы, в отличие от артефактов, отнюдь не всегда являются свидетелями времени… Ибо, если древний документ подлинный – это не значит, что он не лжив.


Александр Македонский.

Скульптор Лисипп. 4 в. до н. э.


Поскольку, отражая волю фараонов, царствующих домов, королей и князей, писцы во все времена больше служили своим хозяевам, нежели истине.

Поэтому, чем дальше от нас находятся события, тем труднее разобраться в них. Наиболее объективной и беспристрастной информацией, казалось, могут быть культура и искусство (лишь опосредованно вовлечённые в политические реалии). Но и они, вовсе не предоставленные самим себе, не всегда могут помочь прояснить ситуацию. Если не уходить в дебри истории, а попытаться исследовать вопрос в рамках социально эволюционирующих этнокультурных особенностей исторических народов в последние, скажем, два с небольшим века, то увидим, что на себе настаивает выхолощенность духовной сердцевины человека и его общественного содержания. А ведь именно она, отличая человека от животного, определяет смысл личного и социального существования homo sapiens.

Последнее важно, поскольку в цепи общественного распада влечёт к «разряженности» всего духовно-культурного пространства. Именно в нём на протяжении веков реализовывали себя «злые ветры» и сокрушительные ураганы истории. Выламывая из древа человечества «высохшие ветви», именно они разметывали по вселенной пересохшие «листья» их, растирая в историческом небытии страны и народы, империи и нации, погребая в своих руинах целые цивилизации. По всему видно, что важен не столько факт и вовсе не поштучный пересчёт увядших и канувших в небытие «ветвей» и «листьев», а нахождение причин иссушения (хотя бы, со времён Шумера) в песках истории племён и народов. Наряду с древними парадоксами о себе заявляет феномен духовной и этической «разницы», подчас, напрочь исключающий политическое единомыслие, социальное единение и общественную солидарность. Так, если б не железная воля египетских жрецов и фараонов, то не было бы великой цивилизации Египта.

Последняя, являясь прямым наследником Шумеро-Аккадской цивилизации, легла в основу единой доктрины, которая определила систему знаний, части которой перешли в Малую Азию, Грецию, Карфаген, а затем в Европу (нынешним экономистам и политикам полезно помнить, что Вавилон торговал с другими державами и племенами исключительно собственной продукцией, а ввозил только сырье). Но и эта цивилизация оставила о себе лишь обломки, по которым всё же угадывается её великое прошлое.

Отступая от древних стен Вавилона к временам, когда Империи выстраивались из не менее прочного материала, – увидим тот же финал. Могучий Рим, прокладывая себе дорогу умом, правом, железом и мужеством, также не выдержал напора неподвластного ему роста новых общественно-политических формаций. Дикая стихия внеисторических племён, не имевших созидательных и цементирующих свойств, по факту, выполняла функцию размежевания и разрушения старых культур, расчищая почву новым. Выполняя «волчью» работу, она пожирала отстающие элементы общественной формации, после чего бесследно растворялась в новом жизнеустройстве.

«Рим погиб вовсе не по причине вторжения варваров, – пишет американский историк Уилл Дюрант. – Он погиб из-за умножения варварского населения империи…» (выделено мною. – В. С). Будучи ещё и философом, Дюрант, пусть несколько упрощённо, выявил и другую закономерность общественного развития: «Цивилизация рождается стоиком и умирает эпикурейцем».

И в самом деле, опыт безличной социальной жизни породил особый римский социальный дух, сформировавший безличную государственность — великий римский абсолютизм, олицетворённый знаменитым жестом цезарей, не желавших знать истории помимо той, что вершилась ими. «Рим – это царство какой-то государственной мистики, перед которой отдельный индивидуум просто не существует» (запомним это. – В. С), – считал глубокий знаток античности академик А. Лосев [1]. Но и этот же Рим, в период цезаризма став самодовлеющим и отказавшись от статичной мудрости стоиков, – рухнул в эпикурейство «без берегов».

По всей видимости, «эпикурейское начало», обратив славу в тщеславие, доблесть воина в корысть добытчика, а сами войны в средство для достижения меркантильных целей, стимулировало гибельное для Рима расширение границ. Не обошлось здесь и без перенасыщения «столицы мира» рабами и варварами, число которых множилось год от году. Император Тиберий, несомненно, был прав, когда следовал политическому завещанию Октавиана Августа: «Не раздвигай границ империи»! Нарушение этого запрета при «солдатских императорах» было в числе причин, которые привели к чрезмерному преобладанию в Риме «варварского элемента». Впрочем, уже Адриан (император 117–138 гг.) вынужден был прибегнуть к стратегической обороне империи. Но заградительные валы Адриана уже не в состоянии были охранить государство от покорённых Римом племён и народов. Сирия, Месопотамия, Сасанидская Персия[2], а также кружившие вокруг «столицы мира» кочевые племена энергично и жёстко напоминали о себе. Явленные в сотнях тысяч люмпенов, рабов и поверженных, народы эти не желали принимать римскую этнокультурную доминанту, теряющую себя и в качестве и в количестве. Осевшее кочевье, полнясь пришлыми народами и племенами, сыграло в Риме роль социальных дрожжей, что следует и пояснить и дополнить.

Епископ Киренский Синесий, в начале V в. и. э. в речи «О царстве», говоря о серьёзной зависимости римских императоров от варваров-наёмников, утверждал: «Мы наняли волков вместо сторожевых псов». В то время и впрямь происходило неуклонное смещение имперской миссии римлян в сторону воинственных германцев [3], которое сопровождалось демографическим спадом римского населения, причём, задолго до означенного времени. Правда, в III в. римлян вновь оказалось неожиданно много. Но это объясняется тем, что, в соответствии с эдиктом Каракаллы (212 г.), римскими гражданами стали свободнорождённые жители городов Империи, а впоследствии вольноотпущенные и даже рабы. Но эти меры не остановили предопределённую историческим развитием народов рождающейся Европы убыль населения Римской Империи. Эдикты императоров, направленные на «спасение Рима», не давали ожидаемых результатов. То, что было хорошо для рабов, не могло устраивать Сенат, властных римлян и римских женщин. Рождаемость падала и число граждан – по историческому времени стремительно – уменьшалось.

Сравним, если в 500 г. до н. э. во всей Римской республике проживало около 150 тыс. чел., то в I в. население одного только Рима состояло из 5 млн. римских граждан (всё население Империи насчитывало 54 млн. человек)! В 367 г. в «столице мира» было «прописано» уже не более 1 млн. В 452 г. число римских граждан снизилось до 400 тысяч, а после войны императора Юстиниана с готами их стало менее 300 тыс. Пройдёт еще несколько сот лет, и «Вечный Город» вовсе опустеет, став местностью, в которой будет жить не более 30 тыс. «граждан» из бывших рабов и одичавшего населения. Холм Капитолия зарастёт травой, на его площадях будут пастись козы, а ступени храмов ощерятся шипами диких кустарников. На римских форумах, украшенных базиликами для суда, храмами и скульптурами главных богов – покровителей города, будут бродить стаи одичавших псов, а храм Чести и Доблести (Honos et Virtus) станет пристанищем воров и бродяг…

Убыль населения усиливали социальные противоречия. Вызванные главным образом размыванием этнокультурной целостности наследных римлян, они поступенно и неуклонно вели Империю к катастрофе. Уже в IV в. – даже при серьёзной угрозе отечеству – трудно было найти солдат для её защиты. Пытаясь выжить в новых условиях, характерных нестабильностью в экономике и хозяйстве, воины становились пахарями, а пахари, когда вставал вопрос о жизни и смерти, – воинами. Таковые реалии вынуждали (как «солдатских», так и «сенатских») императоров всё активнее прибегать к помощи варваров, которые, придёт время, – сломят некогда великую и гордую Империю. Обеспокоенный вектором меняющейся политики, сенатор Лампридий заявил в 408 году, что договор с Аларихом «это не мир, а пакт о рабстве».

Нагнеталось напряжение и в обществе. Римский полководец Флавий Стилихон (на свою беду вандал по происхождению), не сумев предотвратить разгром Галлии вандалами, аланами и свевами, после того как допустил вестготов в самое сердце Империи – Италию, рассматривался консервативной оппозицией как предатель. Его обвиняли в том, что он желает использовать Алариха как орудие для упрочения своей власти.

Любопытно, что «мировое» самосознание римлян сохранялось и в период разложения великой Империи. Когда Рим был в 410 г. взят солдатами Алариха, Иероним, продолжая видеть Рим центром мира, сокрушался: «Увы, мир рушится». И тому были серьёзные основания. С начала V в., по словам восточно-римского историка Зосима, Империя стала «резиденцией варваров». Вильям Шекспир в своей трагедии «Кориолан», вложив в уста римского полководца времён «XII таблиц» Кая Марция Кориолана (пришедшего к врагам Рима – вольскам) судьбоносную фразу: «И пред лицом патрициев трусливых, бессмысленными криками рабов из Рима изгнан я…», – не погрешил против истины. Эти слова ещё более пришлись бы к месту через тысячу лет, произнеси их кто-нибудь из маловерных полководцев периода распада Римской Империи (к примеру, тот же Стилихон) [4].

Но не всегда замена «одних – другими» является главной причиной упадка. Вовсе не обязательно она ведёт к гибели исторически обозначившие себя страны и государства. В иные моменты истории общественные и племенные образования способствуют созданию и росту государств. Если же для этого не доставало «обстоятельств», то варвары, перерастая ли себя, врастая ли в Империю или «становясь ею», – погибали вместе с новообразованным социальным телом, по разрушению которого исчезали в истории, словно ветер в степи. Ибо неподвластная цивилизации племенная стихия, не умея трансформировать свои свойства в оседлые достоинства, «выдувает» из них даже и те, что имелись. Когда же «кочевая ипостась» – то ли из-за многочисленности своей, то ли по случайному праву, то ли по злой иронии судьбы – доминировала над культурным и разумным устройством общества, то стремилась низвести до своего уровня всё, что превосходило её.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34