Виктор Панько.

Исповедь экстрасенса



скачать книгу бесплатно

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ


За 73 года моей жизни произошло в ней немало событий, заслуживающих внимания. Я работал учителем физики и математики, служил в армии. Окончил филологический факультет педагогического института. Преподавал русский язык и украинский фольклор в университете. Был научным сотрудником Академии наук, открыл не известный ранее в славяноведении жанр песенного творчества. Был много лет журналистом, редактором газеты и удостоен Премии Союза журналистов Республики Молдова. Издал более десятка книг (исследования и статьи по фольклору, краеведению, сборники стихов и прозы). Был номинирован на ряд литературных премий. И всё же….

… И всё же некоторые важные для меня моменты оставались вне поля зрения и читателей, и, как ни странно, – моего собственного осмысления.

Как объяснить достоверные пережитые мною факты, имеющие отношение к той сфере парапсихологии, которую теперь называют экстрасенсорикой?

Как объяснить некоторые важнейшие для меня удачные совпадения и встречи?

Почему я стал профессиональным экстрасенсом, и почему я отказался от этой практики, хотя мог бы её небезуспешно продолжать?

На эти и некоторые другие вопросы я попытаюсь ответить в этой книге, которую я вначале назвал «Блуждание на грани чуда». Потом уточнил: «Исповедь экстрасенса».

Хочу предупредить читателя, что к самому факту «чуда» у меня, в силу полученного воспитания и сформировавшегося мировоззрения, отношение – материалистическое. То, что сегодня воспринимается как «чудо», завтра будет нами понятым и объяснимым.

Но для этого нужны накопления фактов, их научное осмысление, творческий поиск и стремление проникнуть в тайны природы и психологии человека.

Ну, что же! Давайте приступим!

Виктор ПАНЬКО

14 февраля 2018 года

Село Дану,

Республика Молдова

ИЗ МОЕЙ  РОДОСЛОВНОЙ



    Записи «Исповедной Росписи данной из Кишиневской духовной Консистории в Троицкую церковь села Данула  3–го округа Бельцкого уезда на 1898 год», произведенные священником Александром Павловичем Хереско и псаломщиком Василием Ильичом Курмеем , свидетельствуют о том, что в 1898 году  в Дануле проживало несколько глав семейств, носивших фамилию Ротарь и отчество Фёдорович.

Это дает нам основания предположить, что все они были братьями. Василию Федоровичу в 1899 году было 61, Георгию Фёдоровичу – 49, Димитрию Фёдоровичу – 67, Евфимию Фёдоровичу – 60, Николаю Фёдоровичу – 52 года.

Отчество и год рождения моего прапрадеда по материнской линии Фёдора Ротаря мне пока неизвестны.

У моего прадеда, Георгия Фёдоровича Ротаря, родившегося в 1850 году, и его жены Марии Стефановны были дети: Параскева, Фёдор, Михаил и Агафия. Михаил Георгиевич Ротарь, мой дед, родился в 1885 году. Его жена, Мария Еремеевна, которую мы называли «бабка Мариоара», была на год моложе. У них было одиннадцать детей. Александр, Евгения, Алексей, Иван, Евдокия (моя мама, 1921 года рождения) – выжили.

А Елизавета, Василиса, Маня, Семен, Василий и Нина умерли в разные годы в детском возрасте.

Моя мама, Евдокия Михайловна Ротарь и мой отец, Дмитрий Иванович Панько, поженились в январе военного 1944 года, а я родился 15 сентября того же года.

Бабка Мариоара родилась в селе Каменка Глодянской волости в семье Еремии и Аргиры Богдан, людей в 19-ом веке считавшихся состоятельными. Они владели землей, а моя прабабушка Аргира была в Каменке «моаша»– повивальная бабка, костоправ. Она также знала  травы, заговоры и другие секреты народной медицины, многие из которых были переняты её дочерями Катинкой,  Еленой (Олей) и Мариоарой.

Из этих трех сестер Катинка вышла замуж в село Брынзень и получила фамилию мужа Карауш, а Мариоара и Елена в селе Данул поженились – Елена с Максимом Урсу и Мариоара – с Михаилом Ротарем.

У Мариоары, как я уже упоминал, было много детей, а у Елены с Максимом детей не было, и они взяли на воспитание сироту по имени Татьяна (Нуца), которая впоследствии вышла замуж за Илью Баланюка, и на старость дед Максим и баба Оля остались одни, к тому же дед ослеп.

Посоветовавшись, эти две семьи приняли решение о том, что моя мама Дуня и мой отец Дмитрий будут жить в семье Максима Урсу «на грунте», то есть будут ухаживать за стариками и получат у них наследство.

Так оно и произошло, но война внесла свои поправки в планы этих семей.  Тяжести 1944-1945 годов, голодовки  и первых лет формирования колхозов легли на плечи одной моей мамы, так как отец был призван в армию и отправлен на Урал на Саткинский металлургический завод Челябинской области, где работал в горячих цехах не только в годы войны, но и несколько лет после её окончания. Там он женился на Анне Васильевне Болкутовой. Впоследствии они приехали и проживали в селе Данул.


   Моя родословная по отцовской линии восходит к  Дмитрию Фёдоровичу Панько,  родившемуся в 1843 году и его жене Анне Ивановне.

Их сын, мой прадед, Илья Дмитриевич Панько, родился в 1874 году. У них с женой Александрой Тимофеевной («баба Санда») были дети Елисавета, Иван (мой дед), Николай, Евдокия, Александр, Георгий Ильичи.

У Ивана Ильича Панько , 1900 года рождения, с женой Любовью Николаевной Урсу были дети:  Дмитрий, Василий, Петр и Мария, а у моего отца, Дмитрия Ивановича, единственным  ребенком явился я – Панько Виктор Дмитриевич.


    Ближайшие мои родственники:


По отцовской линии:

Панько Васильевичи: Любовь (Шершнева), Виктор и Маргарита (Поворознюк).


Панько Петровичи: Любовь (Маевская), Павел, Пётр.


От Марии Ивановны Панько:  Чебан Василий Федорович и Романюк Виктор Иванович.


    По материнской линии:


От Александра Михайловича Ротаря – Эмилия Александровна и Мария Александровна.

От Ивана Михайловича – Анна Ивановна (Котелевич ) и Петр Иванович Ротарь.


От Евгении Михайловны Дьяковой – Агафья Андреевна и Нина Андреевна Дьяковы.

Среди моих родственников немало известных людей. Николай Ильич Панько, Евдокия Ильинична Романюк, Арсений Николаевич Панько были председателями Данульского сельского Совета. Петр Иванович и Георгий Ильич Панько известны как талантливые музыканты и руководители оркестров. Павел Николаевич Панько был директором Глодянской средней школы номер два, заведующим Рышканским районным отделом народного образования, начальником Управления школ Министерства народного образования республики, заместителем директора научно-исследовательского института Педагогики,  преподавал математику в Кишиневском университете.

Алексей Михайлович Ротарь был лесником в Радоайе района Сынжерей, подвергся репрессиям , отбыл десять лет в лагерях Карагандинской области, впоследствии реабилитирован. Талантливыми музыкантами проявили себя Евгений Георгиевич Панько и Виктор Иванович Романюк, врачом – Любовь Петровна Маевская.

Многих из них  нет в живых, их имена занесены в поминальные книжечки в разделе «Об  упокоении». Каждый из них  прожил отведенное ему время, каждый, так или иначе, воздействовал на окружающую его жизнь и оставил о себе какую-нибудь память. И разве не наша обязанность – сохранить её как можно дольше в наших сердцах?

Деда Михаила Георгиевича Ротаря  (его называли «дед Михайло») я не помню. По рассказам матери он был человеком добрым, общительным, справедливым и веселым. Несмотря на многочисленность семейства, воспитание детей никогда не основывалось на криках, спорах и высоких тонах, а держалось на понятиях совести, честности, уважения к старшим.  Дети почти до совершеннолетия ходили в домотканой одежде. Старшие воспитывали младших и помогали родителям по хозяйству. Дети любили и уважали деда Михайла и называли его «Татуня».

Он тоже любил детей. Моей маме было уже лет 16-17, когда дед Михайло решил повести её в кино, показать ей, что такое кино. Кинотеатр был далеко, в Бельцах, за 35 километров, поэтому поехали туда на повозке (каруце).

Эта поездка запомнилась матери на всю жизнь. Редко кому из сельских жителей доводилось тогда побывать в кинотеатре. К тому же, когда сеанс окончился, и все стали выходить из зала, мама потеряла деда Михайла из виду, страшно испугалась и закричала во весь голос: «Татуня-я! Татунько-о!».


Дед Михайло оставил о себе добрую память. У меня сохранилась и фотография времен его армейской службы. Тогда обычно фотографировались втроем. Я его узнаю по веселому взгляду и какой-то особой выправке. Такая фотография есть и у моей двоюродной сестры Нины Андреевны Дьяковой.

Бабку Мариоару я помню с самого раннего возраста. Во время страшной голодовки 1947 года мне было три года, и она ежедневно приносила специально для меня по две маленьких картофелинки. Потом, будучи уже грамотным и взрослым, я нередко вспоминал об этом факте с большой благодарностью. Я был тогда единственный мальчик в её третьем поколении, и она пыталась, как могла, сохранить мне жизнь, может быть, для продолжения рода, а скорее всего – совсем не думая об этом, а по свойственной ей душевной доброте. Я часто бывал в ее маленькой хате, крытой камышом, она всегда приглашала меня поесть что-нибудь, я, следуя маминым наставлениям, некоторое время для формы отказывался, пока приглашение не повторялось несколько раз, и только потом садился за стол. Так продолжалось до 1961 года, пока я не поступил в институт и не перешел на студенческие хлеба. Приеду на воскресенье домой, зайду к бабке Мариоаре. Она не успевает произнести имя «Витя», а я уже за столом, и ложка в руках…




НА СНИМКЕ: справа – Михаил Георгиевич Ротарь


В 1961 году, еще до института, я учился в десятом классе, как-то раз попросила меня бабка Мариоара вскопать ей в огороде  участочек земли. Для меня это был пустяк, даже не заслуживающий внимания. И дело не в том, что я делал на турнике подъем переворотом, склепку и подтягивался 12 раз, а в том, что копать мне нравилось. Я с удовольствием копал в огороде дома и не уставал, потому что с одинаковым успехом копал и как правша, и как левша. Оставалось только менять позиции штыковой лопаты – «роскаля». С заданием я справился шутя, насвистывая какой-то военный марш. Пришел доложить бабке о выполнении «приказа». А она предлагает мне посидеть немного. Достает откуда-то новую «десятку»  (тогда только что поменялись деньги, и десять рублей была приличная сумма) и дает её мне. За копку. Я встал, ошарашенный: «Бабка Мариоара, бабка Мариоара, зачем Вы это делаете ? Не нужно мне давать денег, разве они у Вас лишние? Не возьму я их!…».


Таки настояла на своем….


Через много лет понял я, что предложение вскопать огород тогда было для неё лишь предлогом, возможностью подарить мне немного денег…

Телеграмму об её смерти я получил в перерыве между парами в институте, когда учился  на физмате в Бельцах.

От неё ни у кого из наших родственников не сохранилось ни одной фотографии. Фотографировались как-то раз группой, предлагали ей стать со всеми, да она уперлась, не захотела.

А мне она запомнилась почему-то складывающей у себя на коленях табачные листья в стопки – папушки, которые потом завязывались в тюки.

Сухой табачный лист в гаванках (гаванка состоит из пяти ниток с нанизанных на них табачным листом, называемых «шварами») привозили в бабкин огород. Его заносили в сарай, а потом, долгими вечерами, разглаживали на коленях каждый листочек и тюковали. В комнате стояла пыль, и всюду проникал запах табака. Руки у неё были морщинистые, а глаза – усталые…

Деда Максима Урсу я помню смутно. В моей памяти сохранились два эпизода из моего раннего детства, связанных с дедом Максимом. Как я уже упоминал, он 18 последних лет своей жизни был слепым и нуждался в особом внимании и уходе окружающих. Во время голодовки и после неё мы жили вчетвером: дед Максим с бабой Олей, моя мама Дуня и я.

Мама все время была на работе в поле, а я оставался с двумя стариками дома.

Баба Оля тоже была занята работой в огороде, и я оставался со слепым дедом Максимом.

Дед укладывал меня на обед спать в выдолбленное из ствола большого липового дерева корыто (оно и теперь у меня сохранилось) и укачивал, напевая: «Лю-лю, лю-лю, паци ша, де кобыла, там лоша»  или что-то в этом роде.

Мне не всегда хотелось спать в обед, и однажды я незаметно для деда выскользнул из корыта и пустился путешествовать в сторону бабки Мариоары дома. Ничего не подозревающий дед Максим укачивал пустое корыто, пока не пришла баба Оля и не бросилась на поиски.


   Другое отчетливое воспоминание связано с тем, что я водил деда за дом для отправления большой естественной надобности, и мы с ним оставляли там два следа: он – покрупнее, я – помельче.

А вообще дед Максим в течение своей жизни в селе Данул и окружающих селах пользовался большим уважением и авторитетом. При царе Николае он был то ли волостным, то ли уездным заседателем и в его ведении находились несколько сел, в том числе Данул, Каменка, Мэлэешть, Гэлэшень и некоторые другие.

У них с бабой Олей детей не было, но зато было множество крестных –«финов», так как они без конца и края то венчали, то крестили. Поэтому его дом всегда был полон разного рода родственниками, и он всегда был рад им.

По служебным делам ему часто приходилось ездить в соседние сёла, и с этим был связан и один анекдотичный случай, о котором потом долго вспоминали.


Однажды баба Оля напросилась в попутчицы во время его поездки по заседательским делам в Каменку. Дед её взял. Поехали. Заехали в село, а через некоторое время кобыла у какого-то колодца – стоп, и – ни с места!

Дед слез набирать воды, а баба в это время поинтересовалась, кто живет рядом. Оказалось – какая-то вдовушка. «Ага, вот почему кобыла тут останавливается!» – подумала баба Оля и закатила деду Максиму сцену ревности. Дед говорил о колодце, баба – о вдове. Насилу помирились. А в целом, по воспоминаниям старожилов, жили они дружно.

У меня сохранилась фотография деда Максима  тоже со времен армейской службы. Рядом с ним односельчанин Тома Романюк и один сослуживец из Каменки по фамилии Фусу, как я припоминаю.


Умер дед Максим Урсу в 1948 году, когда мне было четыре года.

Баба Оля, его жена, писалась Елена Еремеевна. Эти имена, Ольга и Елена, нередко носила одна и та же женщина. Как я узнал много лет спустя, объясняется это тем, что когда-то это было одно и то же имя – Олена, откуда появилась и Оля, и Елена.

Баба Оля была, несмотря на свою неграмотность (все поголовно были тогда неграмотными) –  женщиной выдающейся в её окружении в селе Данул по двум причинам.

Во-первых, она умела лечить, и, во-вторых – она умела петь. Навыки лечения она усвоила от своей матери Аргиры Богдан, которая, как я уже упоминал, была повитухой в Каменке, а по тембру, чистоте и звонкости голоса ей не было равных среди её подруг, поэтому они могли сравнивать ее только с Тамарой Чебан, я это не раз от них слышал. Имя Тамары Чебан в послевоенные годы, благодаря радиопередачам, было знакомо каждому.


      Баба Оля знала травы, заговоры, лечила пиявками, муравьиным спиртом, сама изготавливала мази, а, бывало, и вправляла кости. Достойно глубокого сожаления то, что с нею ушло в небытие множество рецептов народной медицины, с успехом применявшихся на протяжении столетий.

Мне удалось со слов матери и тети Маруси записать лишь малую толику этих сведений и опубликовать их в книге «Заговоры Севера Молдовы».

Она же знала намного больше.

Рассказывали, что ей приходилось изготавливать лекарство от костоеда.

В глиняной посуде кипятили на огне водку или самогон с какой-то травой (что за трава мне выяснить так до сих пор и не удалось). Продолжалось это всю ночь. Когда лекарство было готово, его давали больному пить по каплям. Оно было настолько сильным, что червь – костоед, пробивая кожу, оставлял кость и выходил наружу, в результате чего больной вылечивался. Сколько тут правды, а сколько – выдумки сегодня трудно сказать, но я склонен считать всё это правдой. Потому что своими глазами видел обезображенных язвами грудных детей, которых приносили мамаши в 1952-54 годах к нам домой к бабе Оле и через неделю-две приходили в наш дом радостные и веселые. Потому что дети выздоравливали.

Пела она, как тогда было принято, на свадьбах, крестинах, на посиделках и других подобных случаях, обычно молдавские народные песни. Среди этих песен мне запомнились упоминания  о Титанике и о Плевне.

Она прожила больше полувека в украинском селе Данул, но, не имея склонности к языкам, не говорила по-украински, а только по-молдавски.

Я ей очень благодарен за то, что она научила меня молдавскому языку, на котором я разговаривал до пятилетнего возраста, который понимаю до многих тонкостей, в результате чего могу свободно переводить с молдавского на русский. До сих пор чувствую себя виноватым перед нею за то, что не всегда был послушным, а нередко доставлял ей неприятные моменты.

Раннее детство я провел больше с нею, а, как я теперь понимаю, я был далеко не ангел.

Баба Оля водила меня с собой на похороны и поминки, так как мама всегда была на работе в колхозе, а оставить меня было не с кем. Насмотрелся я тогда на плач и горе, потому что стали помирать её ровесницы и подруги почти каждую неделю, а у неё – полное село крестных, она идёт и меня с собой берёт. Все плачут, она плачет, и я плачу….

А однажды приходим с похорон домой, а я по малолетству и по глупости спрашиваю её: «Баба Оля, а твоя очередь умирать – когда?».

Мама пришла с работы, а баба Оля плачет: «Вот, Дуня, что спрашивает меня этот арештант («арештант» – было самое ругательное слово в отношении непослушных детей). Я его вожу на поминки, даю ему самый вкусный кусочек, а он спрашивает, когда моя очередь умирать».

Так мы все втроем и плакали….

… Очередь её пришла в 1958 году в начале весны. Мы её проводили в последний путь на кладбище, и я заболел. Не выучил какое-то стихотворение Лермонтова, и учительница поставила мне одну из первых в моей жизни двоек. Одноклассники сказали ей, что у меня умерла бабушка, но двойка была уже поставлена в журнал, и ничего изменить было нельзя.

Фотографии с бабы Оли у нас не сохранилось….

И всем им я посвящаю это стихотворение:


МАТТИОЛА



Вдруг запахло сильно маттиолой,


И сверчок зацвиркал во дворе.


Вечер наступил. Я  – с бабой Олей.


(Пора угомониться детворе).



Пылают в печке  стебли кукурузы,


Борщ кипит в железном чугуне,


Тявкнула на нашу Мурку  Рузя,


Дым из печки полетел к луне.



Мы ждем с работы маму. Ей – подарки:


Накрыта мамалыга рушником,


Натерта  брынза, разогреты шкварки…


Мы с бабой Олей маму Дуню ждем.



Она – в колхозе. Задержалась. На свекле.


На погрузке будет – сколько нужно.


Маттиола пахнет во дворе,


Мы готовим с бабой Олей ужин.



И, как будто, в самом деле, я -


Ещё пацан. Гляжу в огонь печурки.


И, как будто, мать ещё жива,


И я играл с Володей Трубачевым в жмурки.



И живы все мои друзья-односельчане:


Савчук Василий, Коля Романюк,


Бабан Иван и Мариуца Ваня,


Саша Пасечник и Миша Баланюк…



Как будто б живы все: и бабка Мариоара,


И дядя Жоржа Мотря жив, и тетя Геня …


Роберт де Кастро, дяди Лешин друг…


(… Запершило почему-то в горле вдруг…).



И будто бы жива и баба Оля,


И дядя Леша пришел из лагерей…



…Отчего ж ты мне запахла, маттиола?


Ведь нет тебя сегодня у моих дверей…



26 -27 августа 2010 г.




НА СНИМКЕ: Слева – тётя Евгения Михайловна Ротарь (Дьякова), справа – моей маме Дуне

– 9 лет.

Фото 1929 года.




Фото 1947 года. Мне три года.

Читателя могут смутить некоторые строки моих стихов, которые сегодня без пояснений не

так легко понять. Например:

«Что останется мне – Это солнечный свет

Из окна на глиняный пол».

Глиняные полы в крестьянских домах давно «вышли из моды» и заменены деревянными, линолеумными или паркетными.

Мне же запомнились столбы солнечного света, направленные на жёлтую плоскость пола крестьянской хаты, крытой соломой.

Это значило, что наступила весна.

Рядом на полу расстелена солома, а на ней уже стоит на тоненьких ножках недавно родившийся козлёнок. Через несколько дней он полностью придёт в себя, и, если ты станешь на четвереньки, то он обязательно прыгнет тебе на спину.

Воспоминания о глиняных полах будят и другую картину моего послевоенного детства – обстоятельства суровой зимы 1949-1950 годов.

Было настолько холодно в доме, что мы с мамой и бабой Олей не могли остановить щёлканье зубов на протяжении всей ночи. Топить было нечем, кроме соломы, которая моментально сгорала, почти не оставляя следов тепла.

Мама брала большой мешок – «цугал» и шла красть солому к скирде, принадлежавшей недавно созданному колхозу.

Сторож для формы стрелял вверх из двустволки, но маму «не замечал», зная, что без этой соломы мы могли бы окоченеть. Спасибо этому доброму человеку, не знаю его имени.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное