Виктор Мануйлов.

Жернова. 1918–1953. Книга третья. Двойная жизнь



скачать книгу бесплатно

Постоял мгновение в раздумье, открыл дверь и вышел.

Легкое и праздничное настроение, с каким Сталин проснулся, сменилось вчерашним раздражением, с каким он покинул торжественный вечер в надежде найти в собственном доме успокоение и моральную поддержку. Нет, эти мерзавцы вторгаются даже в его личную жизнь. Они сегодня нашептывают его жене, что во всех бедах страны и ее народов виноват Сталин, завтра то же самое начнут говорить детям, пройдет совсем немного времени, и у него не останется на всем свете действительно родной, все понимающей и все прощающей души.

Люди голодают… А почему? Да потому, что эти люди не хотят понять величия целей, стоящих перед страной, они никак не могут оторваться от своего закисшего мирка, вырывать из которого их приходится с корнем. А это больно, но необходимо…

Люди голодают… Будто он сам не видит и не знает, что они действительно голодают. Но разве он виноват, что второй год в стране неурожай, что коллективизация разворачивается не так быстро, как бы хотелось, что власти на местах неразборчивы и тупы, что бюрократические кланы больше заботятся о себе, чем о деле, что многие крестьяне по своей темноте и невежеству противодействуют образованию коллективных хозяйств, уменьшая посевы, забивая скотину, пряча хлеб, убивая активистов, а именно в коллективных хозяйствах, оснащенных передовой техникой, спасение не только советской власти, но и самих же крестьян.

Конечно, тракторов еще слишком мало, хлеб попросту взять не у кого, кроме как у тех же крестьян, а то, что заготавливается, он должен отдать рабочим и армии. Запад согласен продавать хлеб, но исключительно за золото, а где он тогда найдет средства для дальнейшего развития тяжелой промышленности? Он уж и так приказал продавать на Запад произведения искусства из царской казны, из музеев, старинную церковную утварь. Сейчас там мода на все это, бывшие русские богачи скупают все подряд. И не только русские. А когда во всемирном масштабе победит коммунизм, все эти художественные ценности станут достоянием всех народов земли. Теперь же все золото идет на приобретение станков и оборудования для новых заводов, на обучение и создание новых кадров, и прежде всего для обороны, которой измеряются мощь, самостоятельность и надежность всякого государства. Проигрыш в войне окажется гибельным и для искусства, и для каждого советского человека. Жертвуя сегодня частью богатств и людей, мы сохраним народ и страну для будущего. И не только сохраним, но и создадим новые богатства, увеличим численность населения страны. Все так просто, а самый близкий человек, жена, этого понять не хочет…

А какой вчера был чудесный вечер…

Сталин ехал в Москву и размышлял над своей размолвкой с женой, размолвкой тем более странной, что Надежда до сих пор не решалась вмешиваться в его дела, соблюдая давнишний уговор. Неужели его так плотно обложили, что уже не вырваться? Неужели причина в том, что ОГПУ никак не решится довести до конца дело с Зиновьевым и Каменевым, и это рассматривается кое-кем как его, Сталина, личная слабость? Ясно, что пока существует оппозиция, она не сложит оружия, будет вредить его политике, подрывать его авторитет в глазах народа, провоцировать всякие заговоры.

А еще все усиливающаяся и расползающаяся бюрократизация власти, партийного аппарата…

Да, надо будет потребовать от Менжинского выяснить, не от Зиновьева ли с Каменевым тянутся нити к Сырцову и Рютину? Не исключено, что в этом деле замешен и Бухарин. Не может быть, чтобы Сырцов, с такой жестокостью и беспощадностью расправлявшийся с врагами советской власти на Дону в годы гражданской войны, особенно с казаками и крестьянами, а в качестве секретаря МГК столь же решительно боровшийся еще недавно с оппозицией, – не может быть, чтобы он вдруг проникся к крестьянскому сословию сочувствием и жалостью, а к оппозиции – терпимостью. Да Сырцов с Рютиным никогда и не были самостоятельными политиками, они всегда кому-то подыгрывали: сперва Троцкому, потом Зиновьеву-Каменеву, теперь Бухарину.

Нет, надо, решительно надо кончать с этой троицей, а уж потом взяться за расчистку "Авгиевых конюшен" бюрократии. Но сделать так, чтобы они продолжали уничтожать себя своими же руками, уничтожать в глазах партии, в глазах народа. Только сможет ли Менжинский вместе с Ягодой устроить это дело, чтобы комар не подточил своего носа? Захотят ли?

Сталин вспомнил, какое удручающее впечатление произвело на него письмо писателя Шолохова, полученное еще в январе прошлого года, в котором тот жаловался на произвол местных властей, на апатию в казачьей среде, на то, что люди, всю свою сознательную жизнь занимающиеся хлеборобством, оказались в зависимости от чиновничества, которому важен не конечный результат труда хлеборобов, а сиюминутные показатели.

Однако возмущение писателя Шолохова и возмущение собственной жены – это совершенно разные вещи: Шолохов возмущается тем, что видит, что творится у него под носом, а жена товарища Сталина тем, о чем ей нашептывают враги товарища Сталина. Следовательно, Шолохову надо помочь, а врагов прижать. И покрепче.

Глава 4

До начала военного парада оставалось полчаса, когда машина Сталина проследовала в Кремль, миновала Царь-пушку и Царь-колокол и остановилась у тяжелых резных дверей трехэтажного здания бывшего Сената, где размещались кабинет Сталина, его квартира, квартиры и кабинеты членов Политбюро, секретариата, некоторых наркомов. Здесь по-прежнему жил Бухарин с новой – третьей или четвертой по счету – женой, и Сталин, встречаясь с ним ненароком в длинных коридорах, здоровался как всегда радушно, называя его Бухарчиком, при этом испытывая такое чувство, будто сквозь очки на него смотрят холодные и ничего не выражающие глаза змеи, готовой укусить в любую минуту.

Возле подъезда генерального секретаря ожидали члены Политбюро, некоторые члены правительства, известные военачальники, то есть те, кто сегодня будет стоять рядом со Сталиным на трибуне Мавзолея. Они топтались тесной толпой, не разделяясь на кучки, вокруг компанейского наркомвоенмора Климента Ефремовича Ворошилова, любителя всяких скабрезных историй и анекдотов, смеялись, курили, подначивали друг друга. Когда знакомая машина показалась из-за поворота, быстренько выстроились в ряд, соблюдая известную им субординацию.

Сталин не спеша выбрался из машины, поправил фуражку, одернул шинель, расправил усы и только после этого стал за руку здороваться с ожидавшими его людьми, пристально вглядываясь в глаза каждому, как бы спрашивая: ну, что? как прошла ночь? ничего не случилось? – и люди, произнося положенное: "Здравствуйте, товарищ Сталин! С праздником Октября, товарищ Сталин!", тоже вглядывались, но исподволь, в его неподвижное лицо, пытаясь уловить не только настроение, но и за скупыми словами приветствия и крепостью пожатия руки угадать, что он думает сегодня о каждом из них, не переменил ли отношение в худшую сторону.

Сталин, как ему казалось, об этих людях знал все. Или почти все. Ни один шаг их, ни одно слово, где бы оно ни было произнесено, не оставалось незамеченным или неуслышанным теми, кому положено все видеть и слышать и тотчас же докладывать по команде, чтобы в общей сводке или отдельным донесением услышанное и увиденное легло на стол Генеральному секретарю партии, если в этих словах или поступках появлялся хотя бы намек на нелояльность, не говоря уже о враждебности.

Почти за каждым из этих людей числилось что-то такое, что могло в нужный момент потребовать принятия против них решительных мер. А уж если поковыряться в их прошлом… Но прошлое только тогда впишется в строку, когда начнет перекликаться с настоящим.

К тому же люди эти были пока еще нужны, хотя Сталин и понимал, что если человек слишком долго занимает один и тот же высокий пост, то он начинает как бы гнить изнутри вместе с порученным ему делом, начинает считать себя незаменимым.

Все они довольно умны и опытны в политических интригах, знают кому, что и когда говорить, но как бы и ни были умны и опытны, однако тоже способны проговориться, допустить ошибку… разумеется, если есть о чем проговариваться и если возникшие обстоятельства вынуждают делать непростительные ошибки. А обстоятельства вынуждают их делать эти ошибки постоянно, потому что в практических делах руководства государством и его экономикой каждый из них путается в трех соснах, уверяя, что путается-то как раз не он, а все остальные, имея в виду иногда и самого Сталина. Так что надо уметь слушать, что они говорят, сопоставлять слова и делать выводы…

– Что ж, пожалуй, пора, – произнес Сталин, ни к кому не обращаясь, и первым двинулся по направлению подземного хода, ведущего к Мавзолею.

Куранты на Спасской башне Кремля начали отзванивать мелодию "Интернационала", когда руководители новой России стали подниматься по гранитным ступенькам Мавзолея, и вся площадь, запруженная войсками и допущенными на нее зрителями, огласилась восторженным гулом приветствий, которые тут же покрыли раскаты воинского "Ура!"

Был прохладный день поздней осени. Свежий северный ветер уже дышал холодом где-то близко от Москвы легших снегов, по небу быстро, словно дым от гигантского пожара, неслась свинцовая масса облаков, предвещая студеную зиму и новые тяжкие испытания народу, сорванному с обжитых мест и поднятому неведомой силой на тяжелый, изнурительный труд. Ветер трепал красные знамена парадных батальонов, полы шинелей красноармейцев, тяжелые бунчуки военного духового оркестра, покачивал частокол из тонких нитей штыков.

К Сталину наклонился Молотов, тихо сообщил, что погода, судя по сообщениям синоптиков, не позволит поднять в воздух парадные эскадрильи самолетов, что в ближайший час ожидается еще большее ухудшение видимости, возможен дождь со снегом и усиление ветра.

Сталин ничего не ответил, оглядел небо от Исторического музея до пестрых куполов собора Василия Блаженного и кивнул головой.

– Ничего, – сказал он. – В мае, бог даст, погода будет лучше, тогда и посмотрим.

И Молотов, выслушав Сталина, тотчас кому-то кивнул, и кто-то из военных нырнул в боковой проход, чтобы передать на аэродромы, ревущие запущенными моторами десятков самолетов, ожидаемую команду "отбой".

Отзвучали куранты. Часы пробили десять раз.

Из ворот Спасской башни на вороном коне выехал наркомвоенмор Клим Ворошилов в сопровождении ординарца, а навстречу ему от Исторического музея припустил цирковой рысью командующий парадом Семен Буденный на гнедой кобыле буденовской же породы. Тоже в сопровождении лихого ординарца.

Вот конники сошлись напротив Мавзолея, сверкнули обнаженные клинки, ветер разорвал и отбросил куда-то к Историческому проезду слова рапорта и звонкий цокот копыт.

Сталин спустился со своего возвышения и, взяв стакан с крепким чаем из рук офицера охраны, отпил несколько глотков, после чего снова встал на возвышение и таким образом опять сравнялся в росте со своими более рослыми соратниками.

Хотя одет Сталин тепло, но ветер дует в лицо, проникая за воротник, заставляя поеживаться. Терпеть неудобства Сталин умел: жизнь научила, и потому с усмешкой поглядывал на Кагановича, Рыкова и других кабинетных работников, которые кутались в толстые шарфы, пряча в них даже носы, и время от времени натягивали на лоб шляпы или меховые шапки. Лица их посинели, носы, наоборот, покраснели, и не столько от холода, сколько от коньяка, которым они то и дело взбадривали свои организмы. Только военные: Тухачевский, Егоров, Блюхер, Якир, и другие выглядели молодцами, смело подставляя свои обветренные лица холодному ветру.

По площади перекатывалось "ура" и отрывистые приветствия парадных батальонов. Громко полоскались на ветру полотнища знамен, флагов и транспарантов. Гнулись верхушки лип у ГУМа и голубых елей у Кремлевской стены.

В памяти Сталина снова всплыла утренняя размолвка с женой, подумалось уже с большей уверенностью, что не могла Надежда сама решиться на такой вызов ему, что тут что-то не так, и, встретившись с мимолетным взглядом рослого красавца Тухачевского, первого заместителя наркомвоенмора, вспомнил, что все эти комкоры и комбриги когда-то были вытащены из небытия Троцким, взлелеяны им и частенько поглядывали на Сталина свысока, как на шпака, штафирку, ничего не смыслящего в военном деле.

Они и сейчас смотрят на него точно так же, иногда пытаются поучать, будто не тот же Тухачевский опозорился с походом на Варшаву, будто не они едва не пустили Деникина в Москву. Жаль, что кроме минувшего конфликта на КВЖД других конфликтов не предвидится. А хорошо бы проверить этих всезнаек в горячем деле, когда победа достигается не фланговым ударом конницы, а массированным использованием танков и авиации. Как-то они поведут себя в изменившихся условиях? Ох, как нужен какой-нибудь локальный, но очень серьезный военный конфликт! Вопрос только в том, откуда взять для него повод, с какой незначительной страной его заварить и при этом не вызвать международных осложнений?

Тут же пришло решение: поручить начальнику охраны Кремля внимательно понаблюдать за всеми без исключения женами членов Политбюро и других высокопоставленных руководителей партии и правительства, установить, кто с кем встречается, как часто, какие ведут между собой разговоры, не подвергаются ли влиянию извне. Короче говоря, выяснить все до мельчайших подробностей.

Войска начали перестроения. Ворошилов с Буденным, лихо осадив коней и сбросив поводья ординарцам, почти одновременно соскочили на брусчатку и, прижимая к бедру шашку, стали подниматься на трибуну Мавзолея.

Снова пробили куранты. Десятки труб разнесли над площадью сигнал "Слушайте все!"

Сталин особенно придирчиво вглядывался в проходящие войска, в лица красноармейцев и командиров, в боевую технику, видел изменения к лучшему, но все равно остался недовольным: изменения происходят слишком медленно и не так, как хотелось бы.

Глава 5

Послепарадный банкет было решено провести в Зубалово же, на даче Молотова. Исключительно для избранных. Но чтобы не обидеть остальных, в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца накрыты столы для членов ЦК и правительства, представителей Коминтерна, для высокопоставленных военных и дипломатов, для старой гвардии большевиков, для ударников индустриального и сельскохозяйственного фронтов.

Сталин произнес короткую речь. Он говорил о том, что партия и народ имеют определенные достижения, но впереди еще много работы, не следует останавливаться на достигнутом и почивать на лаврах, выпил бокал вина за здоровье присутствующих, сказал, что его ждут дела и покинул зал под бурные аплодисменты. Вслед за ним потянулись Каганович, Молотов, Ворошилов, Калинин, Буденный и другие. Большинство из них жили в Зубалово.

Войдя в большой зал молотовской дачи, Сталин окинул его оценивающим взглядом, с кем-то поздоровался за руку, кому-то лишь кивнул головой, кого-то выделил особо, похлопав по плечу, кого-то не заметил вовсе. Сталин двигался как бы по кругу, и все время исподволь следил за своей женой, окруженной женами своих соратников, среди которых выделялась Полина Жемчужная, жена Молотова, пожалуй, самая умная из них, самая энергичная и самая осторожная: она явно верховодила женщинами, но делала это хитро, как бы из-за спины жены Сталина, – и Сталин, отметив этот факт, отложил его в своей цепкой памяти.

Надежда Сергеевна, пока ее супруг двигался по залу, ни разу не взглянула в его сторону, в то же время была излишне возбуждена, глаза ее блестели, руки порхали, точно она дирижировала собственной речью или речами сановных подруг, и Сталин понял, что утренний разговор ею не забыт, что она злится на него и постарается по своему обыкновению каким-нибудь образом унизить его, отомстить за утреннюю грубость, а эти сучки, – знают ли они о сегодняшней его размолвке с женой, или просто чувствуют поживу, как стервятники чувствуют падаль? – тоже явно излишне возбуждены и как бы поддерживают решимость Надежды Сергеевны на какую-то провокационную выходку.

Такое уже бывало не раз. А однажды, после какого-то незначительного, по его, Сталина, мнению, семейного конфликта, которые он забывал тут же: не до них, голова забита совсем другим, – Надежда собрала детей и уехала в Ленинград к родителям. Пробыла там она недолго, вернувшись, представила свое возвращение как уступку или даже одолжение не своему мужу, а его положению в стране. Ну, разве умная баба может так поступать, унижая не только своего мужа, но и себя?

Он еще тогда понял, что без вмешательства, без чужого влияния тут не обошлось. И было бы странно, если бы этого влияния не существовало, потому что существовала и существует известная женская солидарность, а в данном случае подкрепленная тем, что женщины эти – почти все еврейки.

Сталин не впервые подивился этому факту, хотя раньше не придавал ему решающего значения, вместе с тем, никогда об этом не забывая и не сбрасывая со счетов именно еврейского влияния на все и вся, влияния расчетливого и тонкого.

Впрочем, дивиться тому, что у большинства влиятельных партийных и государственных деятелей жены еврейки, не приходилось: на ком же им еще было жениться в свое время, как не на еврейках? Не на дворянках же. А среди пролетарок образованных женщин в ту пору практически не было, да и сами пролетарки революциями не интересовались. Зато еврейки сидели во всех комитетах, советах и даже армейских штабах, стуча на машинках, записывая речи ораторов, ведя протоколы собраний, заседаний, совещаний, конференций, съездов и прочая и прочая.

Теперь новоявленные Эсфири, когда-то наставлявшие своих мужей по части марксизма и пролетарского интернационализма, сами отстали в развитии от мужчин, подурнели, иные даже опустились, так что их сановные мужья, из которых так и брызжет нерастраченная физическая энергия, обзаводятся молодыми любовницами, в основном артистками и балеринами. Что ж, все правильно, все вполне закономерно. Главное, чтобы было еще и благопристойно, не выпячивалось, не стало притчей во языцех. Ну и… рвать языки тем, кто слишком много болтает.

Мда-а. Вот и сын Яшка второй раз женился – и опять на еврейке… А та уже побывала женой дважды или трижды, где только не таскалась, с кем только не путалась. Правда, хороша чертовка, горяча, как молодая кобыла. От такой и сам бы не отказался. Но не по Яшке эта баба, нет, не по нему: вахлак.

Глядя со стороны на Сталина, трудно сказать, какое у него настроение. Только самые близкие и давно знающие его люди по еле заметным признакам могли это настроение определить. Да и то весьма приблизительно.

Молотов, например, сразу же заметил, что Сталин не в духе, но виду не показывал, вел себя как всегда ровно, предоставив простоватым Ворошилову и Буденному развлекать генсека своими плоскими шутками.

Незаметный и по-крестьянски хитрый, хотя и недалекий, Калинин тоже уловил настроение Хозяина, стал еще менее заметным, держался в стороне, предпочитая общество женщин, но зорко следил за всем происходящим в зале.

Каганович, наоборот, держался рядом со Сталиным, улыбался, когда остальные смеялись, кивал головой, когда говорил Хозяин, или кивал вместе с Хозяином, как бы разделяя его мысли. Остальные теснились на втором-третьем плане, разговаривали вполголоса, неожиданно замолкали и тревожно прислушивались.

Наблюдая за собравшимися, Сталин с группой приближенных остановился в конце стола, и разноголосый шум сразу же прекратился, все головы повернулись в их сторону, а они стояли и разговаривали о военном параде, о том, какие воинские части как прошли, как смотрелись танки и артиллерия, другая боевая техника, и стоящий рядом Буденный все подбивал и подбивал свои пышные фельдфебельские усы, ожидая, когда речь зайдет о кавалерии, потому что был абсолютно уверен: и в будущей войне без кавалерии не обойтись, потому что ей не нужен бензин и запчасти, а только хорошая выучка бойцов и умение разрубить человека шашкой на всем скаку от плеча до пояса.

И едва появилась в разговоре Сталина с Молотовым пауза, тут же вклинился и стал рассказывать, как его конники во время учений настигают на ходу танки, если те движутся по пересеченной местности, вскакивают с седла на броню закрывают смотровые щели бурками или брезентом – и все: был танк и нету.

И расхохотался, донельзя довольный, считая, что посрамил в глазах Хозяина всю эту хваленую технику, а уж если дело дойдет до драки, так его конники могут показать и не такое.

Сталин лишь усмехнулся в усы и испытующе глянул на Ворошилова, но тот в спор вступать не стал: был и поумней Буденного, и понимал, что не время и не место для таких споров. Тем более что за его спиной стояла целая гвардия военачальников и военных теоретиков, которые думали иначе, и с их помощью он, наркомвоенмор, сумеет убедить Сталина в преимуществах техники над кавалерией, хотя, разумеется, списывать ее, действительно, еще рано, да и новую технику создавать пока не из чего и негде: заводы еще строятся, а конструктора наконструировали уже столько всего во всех областях, что полжизни не хватит во всем разобраться.

Едва оборвался смех, Сталин будто потерял интерес к своим товарищам. Он отвернулся от них, шагнул к столу. Услужливый Каганович выдвинул стул, Сталин сел на него, поправил брюки на коленях, оглядел длинный стол, уставленный бутылками, вазами с фруктами, огромными блюдами со всякой снедью, украшенный цветами.

Вспомнил слова жены о том, что в Москве много беженцев из голодающих областей Украины, вспомнил как факт, обвиняющий его в неправильной, недальновидной политике, ведущей не только к обнищанию крестьянства, но и к полному краху всего задуманного, – и тут же опять со дна души поднялось раздражение и против жены, и против тех, кто искажает его политику на местах, доводя до абсурда всякое решение Политбюро, так что приходится вмешиваться и останавливать не в меру ретивых исполнителей, хотя и понимал, что дело не только в ретивости, но и некомпетентности многих из них, что, наконец, тяжелая и неповоротливая масса российского крестьянства, выведенная из равновесия коллективизацией и раскулачиванием, пришла в движение, и ее, как горную лавину, уже ничем не остановишь, пока она не завершит свой саморазрушительный бег. Так было в годы гражданской войны, повторяется и сегодня, потому что это тоже война, хотя стреляют на этой войне значительно реже. А на войне, как на войне…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное