Виктор Мануйлов.

Жернова. 1918–1953. Книга двенадцатая. После урагана



скачать книгу бесплатно

Глава 10

Воробей сел на что-то там за узким зарешеченным окном, на что-то не видное из камеры, и весело, беспечно зачирикал, а неясная тень его заметалась, запрыгала на железной двери, с окошечком и глазком.

Бывший генерал-лейтенант РККА, а затем командующий Русской освободительной армией Андрей Андреевич Власов остановился, прервав свое маятниковое движение по узкой камере. На него вдруг удушливой волной нахлынули воспоминания из далекого детства, вызванные чириканьем воробья. Он закрыл глаза и увидел себя мальчишкой в своей постели. Он только что проснулся, в раскрытом окне слегка полощутся белые кружевные занавески, в спальню проникают шум листвы, крики петухов и квохтание кур, фырканье лошади и дребезжание повозки, чьи-то шаги и приглушенные голоса, благовест ближних и дальних церквей. И веселое, беспечное чириканье воробьев. Именно эти невзрачные птахи, всегда суетящиеся вблизи человеческого жилья, настороженно поглядывая по сторонам, чтобы не попасть в лапы кошке или хищной птице, вдруг высветили его собственную жизнь, заставили посмотреть на нее другими глазами. Воробьи везде и всюду сопровождали его, как бы напоминая, что вся жизнь состоит из суеты, главной целью которой являются крохи, крошки, оставляемые более сильными существами. Может быть, Господь Всемогущий примером этих неприхотливых птах наставляет двуногих созданий своих, чтобы не возносились слишком высоко, не посягали на многое, ибо многое есть мираж, который лишь усугубляет страдания, в то время как всякому живому существу надо так мало, чтобы жить и радоваться каждому новому дню. А он, Андрюха Власов, в своей гордыне не внимал этим божьим назиданиям. Он дал увлечь себя водовороту страстей, он погнался за миражами, которые в итоге привели его на плаху. И ладно бы его одного. А то ведь за ним пошли сотни и тысячи, пошли в надежде, что он знает больше их, понимает лучше, что происходит, и в конце мученического пути приведет их туда, где они смогут отдохнуть от всех страданий и ужасов, связанных с истреблением себе подобных. Тем более что тех, кого он повел за собой, вполне устраивала жизнь сереньких пташек.

О, если бы начать все сначала! О, если бы знать, что ждет впереди! Увы, жизнь сначала не начнешь, будущее знать никому не дано… Хотя именно сегодня он точно знает, что через день-два, а может быть, через час, его выведут из этой камеры, приведут куда-то туда, откуда вчера весь день доносился стук топоров и молотков, шарканье пил. Туда же приведут и его соратников, бывших генералов Красной армии, которых он, Власов, сделал генералами Русской освободительной армии, армии, никого не освободившей ни от узилища, ни от душевных мучений. Да и сама армия существовала на бумаге, и он, ее командующим, стал лишь тогда, когда Германия проиграла все, и Гитлеру было уже безразлично, в каком виде и под какими знаменами она выступит.

Впрочем, после поражения немцев под Сталинградом Власов уже не верил ни в победу немцев, ни в свое предназначение, хотя старался убедить себя и других, что если немцы дадут двум миллионам русских военнопленных достаточно оружия, позволят им объединиться под его, Власова, командованием, то с такой армией можно переломить ход войны на Восточном фронте, ворваться с нею в Россию и сбросить власть Сталина.

Увы, все пошло прахом: и мечты, и надежды, и расчеты. То ли Сталин оказался сильнее и умнее Гитлера, то ли Господу нет никакого дела до людей, не способных внять его таким прозрачным и ясным наставлениям, какие только сейчас открылись ему, Андрюхе Власову. Открылись, когда уже ничего изменить нельзя.

И вот странность – Германия! Какая роковая судьба у ее народа! Дважды наступать на одни и те же грабли и оба раза с высокомерным пренебрежением относиться к России, которая оба же раза сыграла в ее судьбе решающую роль на протяжении менее чем полувека. А если бы вместе? А если бы на равных? О, тогда многое бы в мире можно было изменить! Тогда, быть может, Германии не понадобился ни Гитлер, ни Вторая Мировая война. Если бы в восемнадцатом году… Об этом, как об упущенной возможности, рассказывал бывший полковник русского Генштаба Родионов, сразу же после большевистского переворота принужденный служить им в качестве военспеца, рассказывал, как они тогда надеялись, что немцы, презрев «похабный мир», заключенный с Лениным, возьмут Питер и Москву, раздавят большевиков, помогут России обрести мир и благоденствие. Увы, у кайзера тогда не хватило мозгов понять, что большевики такая же зараза, как чума, которая не знает границ. И немцы, дойдя до Пскова и Нарвы, встали, занявшись реквизициями всего, что представляло хоть какую-то ценность. Их сгубила жадность и пренебрежение интересами России. Гитлер повторил то же самое, но в еще больших масштабах, с неслыханной жестокостью и ненавистью ко всему русскому, славянскому, вызвав ответную ненависть и ожесточенное сопротивление. Вот вам и передовая нация философов и политиков. Черта с два!

Власов продолжал стоять напротив окна, заложив руки за спину, и слушать хлопотливое чириканье невидимого воробья, а перед его взором проходили немногочисленные полки Русской освободительной армии, которые лишь весной сорок пятого немцы передали под его непосредственное командование. О боевых действиях против Красной армии, которая, ворвавшись в Европу, сметала все на своем пути, нечего было и думать. Оставалось лишь одно – искать спасения на Западе, двигаясь навстречу американским и английским войскам, в надежде, что те не сдадут их Сталину на расправу. Тем более что подчиненные Власову дивизии почти не принимали участия в боях непосредственно против западных союзников СССР, – разве что незначительная их часть, – а югославских партизан, греков и прочих в расчет можно не принимать.

Но расчеты на то, что союзники проявят если не политическую волю, то хотя бы гуманность по отношению к людям, оказавшимся в столь трагическом положении, не оправдались: разоруженные полки и казачий корпус, тоже воевавший на Балканах и в Северной Италии, но не подчиненный Власову, загнанные в концентрационные лагеря, под дулами пулеметов союзники погнали на восток – прямо в лапы НКВД, погнали, можно сказать, на смерть.

Впрочем, Власов этого уже не видел: он оказался в руках Смерша значительно раньше. Господь наказал его… Но за что? Все вершилось помимо его воли и разумения и, следовательно, по воле самого Господа. Ибо сказано в Писании, что ни один волос не упадет с головы человека без его, Господа, на то соизволения. Но так ли это? Не попустительствует ли Всевышний злу, забыв, что такое добро? Тем более что нигде нет ни строчки о том, что цель Его – творить добро. Разве что какие-то мелкие чудеса, ссылками на которые попы лишь развращают невежественную массу, открывая лазейки для всяких проходимцев. И в чем виноваты перед Господом миллионы и миллионы людей, тем более младенцы, которых и с той и другой стороны убивали бессчетно, предварительно испросив у Христа благословения, осенив себя крестным знамением? Всё – ложь! Всё – обман! И нет правды, – ни людской, ни божьей. Так будьте же вы все трижды…

Власов вздрогнул от грохота сапог по железным ступеням. Внутри все сжалось. А сердце забилось так, будто хотело вырваться наружу в ужасе перед неотвратимым. Так выпрыгивают люди из окон горящего дома, предпочитая разбиться, но не сгореть заживо. И все-таки на что-то надеясь.

«Боже! Великий и милосердный! Спаси и сохрани!» – забились в голове слова в надежде на последнее чудо. – «Что тебе стоит такая малость? Спас же ты Варавву от креста, так спаси же и меня, раба твоего!»

Чей-то вопль разнесся по тюремному коридору и оборвался.

«Укрепи раба твоего», – прошептал Власов и, заложив руки за спину, повернулся лицом к двери, открывшейся настежь.

Коридоры, лестницы, грохот сапог, лязг дверей.

Двор колодцем. Посреди колодца эшафот.

Руки скрутили веревкой. Втолкнули в строй людей, с которыми он, Власов, что-то пытался сделать. Пытался, но ничего не сделал. Так, разве что какую-то несущественную мелочь.

– Именем Союза Советских социалистических республик… – звучал железным лязгом цепей голос председателя трибунала, точно отсчитывая последние секунды, – виновные в измене Родине… Власов А.А., Малышкин В.Ф., Жиленков Г.Н., Трухин Ф.И., Закутный Д.Б., Благовещенский И.А., Меандров М.А., Мальцев В.И., Буняченко С.К., Зверев Г.А., Корбуков В.Д., Шатов Н.С…. к смерти через повешение.

Кто-то бился в истерике, кто-то молился, кто-то проклинал…

Подхватили под руки, сжали будто клещами, поволокли…

Скрипучие ступени… Остановились под перекладиной. Над нею голубело небо. Совершенно равнодушное. Ни облачка. Накинули на голову мешок, провонявший сыростью и мышами… Петля захлестнула горло…

«Го-о-оспо-о-оди-иии! Приими раба сво…»

Пол вдруг ушел из-под ног. Рывок! В голове взвыли гудки сотен паровозов – и оборвались.

«Ма-а-а…» – промяукало что-то внутри жалким котенком и исчезло в ослепительной вспышке.

Глава 11

– Ах, боже ж ты мой, Светланочка! Вы так молоды, так мало знаете жизни! – воскликнул низкорослый и коротконогий человек с большой залысиной, с черными, явно крашеными, курчавыми волосами, обрамляющими затылочную часть головы, с перебитым носом и выдвинутой вперед нижней губой.

Человеку было под шестьдесят, но двигался он легко, и голос его, хорошо поставленный, но приглушенный, звучал в тесном пространстве комнаты фальшиво, с неуместным надрывом и патетикой.

Он безостановочно сновал по комнате, заставленной мебелью, жестикулировал, но было видно, что ему явно не хватает места, чтобы развернуться так, как он привык разворачиваться на сцене.

Его единственным зрителем и слушателем была молодая женщина не старше двадцати двух лет, с овальным и далеко не привлекательным лицом, окоченевшем в непробиваемом упрямстве. Она сидела в глубине кресла, поджав ноги в шелковых чулках, и была похожа на птенца, выпавшего из гнезда, которому неоткуда ждать помощи.

– Нет, – произнесла женщина, разглаживая складки синего платья с белым кружевным воротничком и не глядя на снующего по комнате человека.

– Что значит – нет? – вскинулся тот и остановился. – Как вы можете так просто и бесповоротно говорить свое нет? Это невозможно! Вы подумайте…

– Я подумала. Между нами все кончено.

– Но… Но это ошибка молодости! – воскликнул человек с перебитым носом, ошарашенный столь категорическим заявлением: он уже целых полчаса доказывает ей, что она ошибается, а у нее на все его красноречивые пассажи не находится ничего, кроме короткого «нет!»

– Я вас, Светланочка, ни в чем не обвиняю! – попробовал человек изменить тактику. – Я просто констатирую факт: молодость – она наивна, я сам был молодым… Ах, как давно это было! – вскинул он вверх руки, тут же уронил их и понурил голову.

Женщина не шелохнулась.

И человек продолжил с гамлетовскими нотками в приглушенном голосе:

– И вот теперь, прожив столько лет и столько повидав жизни, я могу уже со всей определенностью сказать, что молодость – это самое счастливое, самое прекрасное время человеческой жизни. Даже ошибки молодости – и те прекрасны, ибо в них нет корысти, они делаются по велению сердца. В то же время, должен вам признаться, жизненный опыт, увы, не спасает нас от ошибок. Более того! – Человек снова ожил и заговорил голосом короля Лира: – Скажу вам парадоксальную истину: жизненный опыт их усугубляет, потому что нам кажется, что все повторяется, и оно так-таки и есть, но, опять же, увы: все повторяется, но совсем по-другому, требует других решений и поступков.

Женщина продолжала, молча и не поднимая головы, теребить свое платье.

– Вы его разлюбили? – спросил человек, на этот раз просто и без затей.

– Да.

– Почему?

– Потому что… потому что он оказался не тем человеком, за которого себя выдавал и который… которого я полюбила…

– Да разве любовь заключается в том, чтобы рассчитывать, тот или не тот? – снова вознесся ввысь голос человека, и нижняя губа его еще больше выдвинулась вперед. – Разве так бывает?

– Бывает.

– Нет, не могу поверить! Не могу поверить, чтобы такая цельная натура, как ваша, такой светлый ум и такая непосредственность могли так холодно рассчитывать: тот или не тот.

– Я и не рассчитывала. Оно само рассчиталось, – ответила женщина усталым голосом.

– Нет, не верю! – снова вскинул руки человек. – Тут чувствуется влияние со стороны… Признайтесь…

– Никакого влияния, – отрезала женщина поспешно и даже с испугом. – Папа даже не знает о моем решении.

– Однако я уверен, что ваше решение родилось не без его влияния. Ваш отец… он погубил вашу маму, он загнал в Сибирь бедного Люсю Каплера, он не знает снисхождения, он даже не вступился за своего сына, попавшего в лапы фашистов…

– Папа тут ни при чем, – упрямо повторила женщина. – И не надо его сюда приплетать. Вы не имеете права…

– Хорошо, хорошо! Не будем. Молчу, молчу! Но Гриша… он так страдает! Он даже похудел. Честное слово! Я даже боюсь, что он может отчаяться на непродуманный поступок.

– Вы хотите сказать, что он может покончить с собой? – удивилась женщина и даже подняла на собеседника голову.

– Я не исключаю такого варианта.

– Да он же форменный трус, этот ваш Гриша! – воскликнула женщина, и в голосе ее прозвучали торжество и насмешка. – Ваш Гриша настолько любит жизнь, что даже подозревать его в такой возможности смешно и наивно.

– А разве это плохо – любить жизнь? – вопросил человек. – Все любят жизнь.

– Но ваш Гриша любит не просто жизнь! Он очень любит жизнь комфортную, и чтобы обеими горстями. И он был уверен, что я ему такую жизнь обеспечу. И не только ему, но и многим другим. И вам в том числе: иначе бы вы так не старались…

Человек с перебитым носом протестующе вскинул вверх руки, лицо его исказила гримаса отчаяния, но женщина не уступила:

– Ваш Гриша женился на мне по расчету, – упрямо надавила она на слово «ваш». – Я это поняла не сразу. Я была слепая. А когда увидела… – Женщина потухла, вяло повела рукой и заключила: – Между нами все кончено. Все!

– Жаль, очень жаль, Светлана Иосифовна, – произнес человек тоном следователя, опечаленного тем, что его принуждают применять не слишком гуманные методы. – Мне казалось, что мы с вами найдем общий язык.

– Зря старались.

– Выходит, что так. И все-таки я уверен, что между вами произошло недоразумение. Я знаю, что конфликт ваш произошел на той почве, что у Гриши, как вы считаете, слишком назойливые родственники. Но это кажущаяся назойливость. Они все расположены к вам со всей своей душой. Мы, евреи, если кого полюбим, то навек, кого возненавидим, тоже навек же. А они вас любят. И больше всех, разумеется, Гриша. На мальчика страшно смотреть, как он переживает этот разрыв с вами.

– Не говорите мне о любви: здесь вам не театр. А Гриша ваш очень скоро утешится с другой.

– И это ваше последнее слово?

– Последнее.

– Жаль, очень жаль, Светлана Иосифовна. Как бы не пришлось пожалеть.

– Вы мне угрожаете? – изумилась женщина, гордо вскинула голову и глянула в черные глаза собеседника своими табачного цвета глазами, так похожими на отцовские.

– Что вы, что вы, Светлана Иосифовна! – дрогнул человек с перебитым носом, вспомнив насмешливо-безжалостные глаза ее великого отца. – Избави бог! Просто мой жизненный опыт говорит, что часто люди, так решительно порывающие друг с другом, потом жалеют об этом всю жизнь. Но… что разорвано, то уже не соединишь в единое целое.

– Успокойтесь, Соломон Михайлович, я жалеть не буду.

– Ах, этот максимализм молодости! – вздохнул Соломон Михайлович. – А ведь у вас сын, вы лишаете его благотворного отцовского влияния.

– Мой сын в таком благотворном влиянии не нуждается. Лучше уж никакого.

– Это жестоко и по отношению к сыну, и по отношению к отцу.

– Вам-то откуда знать? Из ваших пьес?

Соломон Михайлович на это не нашелся что сказать. Конечно, это была вопиющая бестактность со стороны женщины, но он пришел сюда не ссориться. К тому же надо было оставить открытой дверь на будущее, когда женщина перебесится и одумается. И он не нашел ничего лучшего, как закончить этот бесполезный разговор на примиряющей ноте:

– Не смею вас больше отвлекать от ваших занятий, Светлана Иосифовна. Всего вам доброго. Всего доброго. И я бы сказал: до скорого свидания! – и Соломон Михайлович, кланяясь и пятясь задом, вышел из комнаты.

Хлопнула входная дверь.

Женщина зябко передернула плечами.

Глава 12

Соломон Михайлович вышел из подъезда дома и направился в сторону Болотной площади. Со скамейки поднялся молодой человек, пошел ему навстречу.

– Дурак ты, братец мой, – сказал Соломон Михайлович, когда они сблизились. – Такую женщину упустил.

– Так уж и такую, – презрительно хмыкнул молодой человек. – Есть и поинтереснее. Представляете, каково каждый день ложиться в постель с такой, извините меня, мымрой. Да еще сухой, как копченая вобла. Когда ей было восемнадцать – куда ни шло, а едва перевалило за двадцать, да еще после родов…

– Зато у нее есть такой папа, какого нет ни у какой другой. А это такое достоинство, что можно и потерпеть.

– Да что толку с этого папы, если я его и в глаза не видел за все эти годы! – воскликнул молодой человек. – Он меня на пушечный выстрел к себе не подпускает. Уж это-то вам хорошо известно.

– Известно. Но это еще ничего не значит. Надо было так себя вести, чтобы заинтересовать его, а ты вел себя неумно, как какой-нибудь задрипанный славянин.

– А умно – это как? Записаться добровольцем в ополчение, отправиться на фронт и там погибнуть с криком «За Родину!», «За Сталина!»? Так, что ли? Вы-то не записались. А с какой стати стал бы записываться я! Я и пошел… в ГАИ. А он узнал и сказал, что ноги моей в его доме не будет. Так что я должен был делать? Уйти из ГАИ? Пойти под пули? Между прочим, и в Москве милиции приходилось ходить под пулями: бандиты, мародеры, сигнальщики, диверсанты. Сколько моих товарищей погибло от их пуль и финок! А еще от бомбежки. Вы-то всего этого не знали: в Ташкенте сидели, там не стреляли и не бомбили.

– Стыдно тебе сравнивать меня с собой. У меня была своя миссия, ничуть не легче военной.

– А у меня своя. Тоже не самая легкая.

– Но я думал о других, а ты лишь о себе самом. И она правильно сделала, что выставила тебя из своего дома. Так зачем, спрашивается, я ходил ее уговаривать? Зачем унижался перед ней?

– Потому что она нужна вам, а не мне. Потому что вы хотели через меня оказывать нажим на ее папашу, вульгарного антисемита. Вы и теперь этим занимаетесь, носитесь со своей идеей еврейского Крыма, государства Израиль и что-то там еще. А я-то тут при чем? Я все равно из Москвы никуда не поеду. Разве что в отпуск. Мне и здесь хорошо. И тысячам других евреев тоже.

– Ты очень плохой еврей, Григорий Морозов. Если было бы можно отлучать евреев от еврейства, я бы тебя отлучил. И твоего папашу, и всех твоих родственников. Потому что у них грязные руки. Потому что они позорят евреев.

– Вы, что ли, товарищ Вовси… э-э, простите, товарищ Михоэлс, – вы что ли лучше?

Соломон Михайлович Михоэлс брезгливо передернул плечами и полез в карман за папиросами. Они закурили – каждый свои. И теперь стояли, смотрели, как в сторону Большого Каменного моста с тяжелым подвыванием и дребезжанием колоколов ехали красные пожарные машины. Каждый думал о своем.

Григорий думал о том, что сегодня вечером он встретится с очень симпатичной девицей, студенткой театрального училища, которой вчера представили его как свойственника самого Сталина, и она весь вечер не сводила с него изумленного взгляда, точно он прилетел с другой планеты. Дура, конечно, но весьма восхитительная дура. Однако девица – это на время, а надо обзаводиться женой постоянной, между тем кандидаток определенного круга на эту должность не так много: одни еще не созрели, другие вот-вот перезреют. Впрочем, он готов и на перезрелую, но чтобы рангом не ниже дочери члена политбюро или, на худой случай, министра. Но попробуй-ка к ним подступись.

Соломон Михоэлс думал о том, что еще надо сделать, чтобы Сталин поскорее принял решение о создании Крымской еврейской автономии, чтобы он решительнее способствовал образованию государства Израиль. И то и другое очень заботило Михоэлса, как и тот факт, что американские евреи-толстосумы, с которыми он общался в Америке во время поездки туда в сорок третьем, больше склоняются к крымскому варианту, чем к палестинскому, опасаясь, что евреи из Советского Союза создадут там коммунистическое государство, форпост России на Ближнем Востоке. Глупее этого ничего придумать нельзя: уж кто-кто, а советские евреи сталинским коммунизмом наелись до блевотины. Но все его осторожные попытки переубедить американских евреев-толстосумов не увенчались успехом. Они и его, Михоэлса, считают приверженцем Сталина и агентом НКВД. А он не мог им доказать обратного, потому что рядом всегда крутился Ицек Фефер, тоже агент НКВД, и каждое слово, произнесенное в его присутствии, стало бы известно наркому госбезопасности Абакумову.

Морозов кашлянул, привлекая к себе внимание, вопросительно глянул на старика: мол, что тебе еще-то от меня нужно?

Михоэлс встрепенулся, посмотрел на Морозова снизу вверх, презрительно оттопырил нижнюю губу:

– Ты, собственно говоря, мне не нужен. Можешь отправляться к своим шалавам. Когда понадобишься, я дам тебе знать. Но имей в виду, что твой вопрос зависит от тебя самого. В том числе и твоя карьера.

– Ну, это уж я как-нибудь сам, – усмехнулся Григорий Морозов, повернулся и пошагал в сторону Большой Ордынки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14