Виктор Мануйлов.

Жернова. 1918–1953. Книга двенадцатая. После урагана



скачать книгу бесплатно

И Сталин решил: пусть Жукова судят сами маршалы, которые тоже немало от него натерпелись. Да и «судьям» наука на будущее.

* * *

Заседание Высшего военного Совета назначено на 1 июня 1946 года. Повестка дня не объявлена. Но задолго до заседания воздух в штабе главнокомандующего сухопутными войсками будто наэлектризован. Слухи об аресте маршала авиации Новикова, нескольких авиационных генералов, министров и даже будто бы то ли членов, то ли просто работников Цэка заставило вспомнить тридцать восьмой год. Никто не знал, за что эти люди арестованы и остановится ли Сталин только на них. Заседание Военного Совета связывали именно с этими арестами. Однако Жуков чувствовал себя уверенно, хотя слухи, дошедшие до него, беспокоили: с одной стороны, он был уверен, что не совершил ничего такого, что дало бы Сталину повод для недовольства, а с другой… Сталин непредсказуем, никогда не знаешь, что у него на уме.


В полдень в кабинет командующего сухопутными войсками зашел Рокоссовский, вызванный из Ленинграда, где он командует Северной группой войск.

– Не знаешь, Георгий, о чем пойдет речь на Совете?

В голосе его слышалась плохо скрываемая тревога.

– Понятия не имею, – ответил Жуков. – Придем завтра на Совет, узнаем. Ты-то чего всполошился?

– Да так, на душе отчего-то смутно. Хуже нет, как говорится, ждать и догонять.

– Ну, ждать – это понятно. А кого догонять? Нам с тобой догонять некого. Всех, кого можно, мы и догнали, и перегнали. Теперь осталось разве что самих себя.

– Себя-то как раз и труднее всего.

– Брось, не бери в голову. Лучше скажи, как в твоих войсках осуществляется переход на летнюю боевую подготовку. А то у меня тут бумага от твоего начальника тыла, и, судя по тому, что он здесь пишет, Северная группа войск к переходу на летний период обеспечена менее чем наполовину.

– Там все правильно написано. В своей докладной я пишу то же самое. Кое-что обеспечиваем за счет местных ресурсов, но они весьма ограничены.

– Сейчас у всех одинаковая картина. Война многого нас лишила. Я до сих пор удивляюсь, как только мы смогли ее вынести.

– Да, народ наш показал, что способен на небывалое терпение и самоотверженность. Я тоже поражаюсь всему этому. Ведь мы на фронте почти не ощущали недостатка ни в провианте, ни в боеприпасах, ни в вооружении. А в тылу люди голодали. Только сейчас это начинает раскрываться. И только сейчас, по прошествии времени, начинаешь со всей полнотой осознавать, какие муки претерпели наши люди в тылу, чтобы мы смогли победить. Я, Георгий, только сейчас начинаю понимать, что именно такой народ с его безграничным терпением и упорством, мог создать такое государство и отстаивать его от посягательств многочисленных врагов. Например, поляки, вроде те же славяне, вроде им не откажешь в храбрости и в целеустремленности, но нет и не было у них ни того поразительного терпения и самопожертвования, которым обладают русские. Ты знаешь, Георгий, я перед войной сидел в лагере, но и там, как я заметил, русские проявляли все свои удивительные качества, которые…

Жуков закашлялся, точно у него в горле что-то застряло, и Рокоссовский умолк и нахмурился.

– Вот именно, – откашлялся наконец Жуков. – Отсюда вывод: надо работать и терпеть, терпеть и работать.

Еще годика три-четыре, и мы выкарабкаемся из нищеты и нехваток. Главное – восстановить разрушенное.

Выпили кофе, поговорили о семьях, и Рокоссовский ушел.

У Жукова осталось ощущение, что его товарищ приходил не просто перекинуться двумя-тремя словами, а зачем-то еще. Но промолчал, не сказал всего, что думал. Впрочем, время такое, что не знаешь, кому можно говорить все, а кому ничего. Нет былой искренности в отношениях между старыми друзьями, какая-нибудь кошка или собака между ними да пробежала за долгие годы нелегких испытаний. А тут разговор о русском народе… Конечно, приятно услышать добрые слова от поляка, но кто-то может перевернуть и вывернуть их наизнанку, а потом доказывай, что ты не верблюд.

Тревожила Жукова и судьба главного маршала авиации Новикова. Начиная с сорок второго, а особенно в сорок четвертом, во время проведения Белорусской наступательной операции, они часто соприкасались в налаживании взаимодействия сухопутных войск и авиации. Новиков нравился Жукову. Было у них что-то общее в характере и в том, как добивались своих целей. Даже внешне походили друг на друга. Ну, и – общие деревенские корни.

Новиков был из нелетающих авиаторов. В Красной армии в пору становления авиации на командные должности выдвигали людей, исходя из их преданности революции, в то время как летчиками были в основном бывшие офицеры царской армии, классово чуждые пролетарскому делу. За ними нужен был глаз да глаз. И хотя будущий главный маршал авиации командовал летчиками с земли, он оказался, между тем, инициативным и знающим организатором. Потом Высшие командные курсы «Выстрел», где самолетами и не пахло, академия имени Фрунзе, а дальше все зависело от его способностей. Способности у Александра Александровича имелись.

Жуков с Новиковым сошлись – общее дело сблизило. Иногда разговаривали и о начале войны. Конечно, у каждого она началась по-своему, но одинаково неудачно. Приходилось все исправлять на ходу, учиться и учить других, переламывая через колено строптивые обстоятельства. Конечно, у каждого свои рубцы и шрамы, у каждого они болели по-своему. У Жукова – это непрофессионализм Сталина, у Новикова – то же самое, но со стороны тех, кто курировал авиапром, и таких же, как он сам, нелетающих авиагенералов. А куратором авиапрома во время войны являлись то Берия, то Маленков, которые к летательным аппаратам близко подходить боялись. Для них самым главным было количество выпускаемых этих самых аппаратов.

– Да черт с ним, что у него колеса ломаются! – кричал, бывало, Маленков, – рассказывал Новиков Жукову. – Слетает раз, собьет немца или хотя бы напугает, и то ладно, а как сядет, не имеет значения. Если мы эти ваши самолеты вылизывать будем, они золотыми станут. Деньги народные беречь надо!

Новиков разводил короткопалыми руками, качал головой.

– Вот так он рассуждал. Он за деньги отчитывался, а мне приходилось отчитываться за погибших летчиков во время взлета или посадки… Потом наловчились. Машины пришлют с завода, мы их по винтику переберем, только тогда даем добро на полеты. Или те же летчики. Штамповали их как патроны – на раз выстрелить. Он по коробочке-то летать еле выучился, а ему идти в бой с немецкими асами, за спиной у которых сотни часов налета и сотни воздушных боев. Иногда слышишь по рации, как какой-нибудь сержант-мальчишка кричит от боли, сгорая заживо в воздухе, маму зовет. А голосок-то детский, иные и не брились ни разу, так, веришь ли, Георгий, сердце кровью обливается, о своих детях начинаешь вспоминать. И не все эти детские крики до нас долетали: лишь на немногих самолетах рации имелись. И так до сорок третьего.

Новиков настолько искренне переживал минувшее, что слезы на глазах у него наворачивались. Таким слезам нельзя не поверить.

Ну, а Жуков ему о своем, хотя авиация и в его рассуждениях присутствовала, но исключительно как один из родов войск. И не с осуждением, а с сожалением вспоминали они недавнее прошлое, пытаясь заглянуть в будущее, в котором не должно быть подобных ошибок.

И всего-то было у них таких откровенных разговоров три-четыре. Не больше. Но что если прижмут Сашку Новикова, и он расскажет об их откровениях? Говорят, сам Абакумов ведет следствие…

И на душе у Георгия Константиновича становилось пасмурно.

Глава 9

Заседание Военного Совета открылось вечером в кремлевском кабинете Сталина. Присутствовали почти все маршалы, начальник Генштаба, некоторые члены Политбюро.

Сталин вышел из боковой двери. На нем серый френч без знаков различия, серые брюки навыпуск. В руках папка.

Все встали.

Сталин хмуро оглядел собравшихся, махнул рукой, разрешая сесть. Затем передал папку секретарю Совета генералу Штеменко. Велел:

– Прочтите вслух.

Штеменко раскрыл папку, начал читать:

– Личное письмо бывшего главного маршала авиации Новикова А. А. Верховному Главнокомандующему Красной Армии товарищу Сталину Иосифу Виссарионовичу… Дорогой, любимый товарищ Сталин. Сознавая свою вину перед коммунистической партией, Советским Правительством и лично перед Вами в деле безответственного и преступного исполнения своих прямых обязанностей в качестве командующего военно-воздушными силами Красной Армии в период Великой отечественной войны, искренне раскаявшись в содеянных преступлениях, хочу чистосердечным признанием искупить часть своей вины. Признание это касается одного из самых близких Вам людей. А именно маршала Жукова, которому Вы доверяете беспредельно, а он это доверие не оправдывает своими поступками и рассуждениями…

Штеменко споткнулся и замолчал. Глянул на Жукова, который сидел почти напротив. Жуков был бледен, смотрел прямо перед собой, его тяжелое лицо окаменело и будто опустилось. И все, находящиеся в кабинете, словно окоченели: сидели прямо и тоже смотрели прямо перед собой. Разве что Берия и Молотов вели себя так, будто ничего особенного не происходит.

Сталин стоял у окна, держал во рту погасшую трубку и, сощурившись, следил за тем, какое впечатление производит на присутствующих чтение секретаря Совета.

– Продолжайте, товарищ Штеменко, – произнес он в полнейшей тишине. – Что же вы замолчали? Не ожидали? Мы тоже не ожидали. Но из песни слов не выкинешь.

Штеменко кашлянул, продолжил чтение. Голос его был глух и напряжен.

– Со всей ответственностью заявляю, что маршал Жуков не только присваивал себе первенство в разработке и руководстве всех значительных наступательных операций Красной Армии, начиная с Московской, но и очень пренебрежительно в разговорах со мной отзывался о высшем руководстве страны, как о неспособном грамотно руководить государством в военной обстановке. В том числе плохо отзывался и о Вас, товарищ Сталин, считая Вас человеком, в военном деле совершенно несведущим. Он постоянно во время бесед со мной подчеркивал, что если бы не он, Жуков, то войну бы мы проиграли и немцы бы сегодня хозяйничали в областях до самого Урала, а японцы – на Дальнем Востоке и в Сибири. И это при том, что сам Жуков допускал грубейшие ошибки в руководстве войсками во время операций, будучи на фронтах как в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования, так и в должности командующего фронтами, допуская огромные потери живой силы и техники. Он часто оказывался неспособным угадать намерения противника, что приводило к катастрофическим ситуациям, которые исправляли прямым и непосредственным вмешательством Ставка Верховного Главнокомандования и лично Вы, товарищ Сталин. Ко всему прочему должен заметить, что Жуков вел и продолжает вести себя со своими подчиненными грубо, по-хамски, оскорбляя их человеческое, гражданское и офицерское достоинство, будучи человеком невоспитанным и грубым, возомнившим о себе, будто он гений и незаменимый полководец…


Давно Жуков не слышал своего сердца, а тут вдруг услыхал, как бьется оно в ребра, точно ища выхода, и удары его неровные, с длинными паузами, так и кажется, что оно вот-вот остановится. Он ни о чем не думал, подавленный словами, которые, казалось ему, выкатываются из круглого рта Штеменко, из-под его залихватских усов, точно катышки из-под овечьего хвоста. Воздух в знакомом ему до последней мелочи кабинете был душен и, чудилось, пропитан запахом гнили. А в голове все разрастался звон: сперва зазвучал один сверчок, за ним сотни и тысячи, в этот хор вплелись еще какие-то голоса – и уже такое ощущение, что в голове закипает кровь и вот-вот хлынет наружу.

Голос Штеменко давно отзвучал. Никто не смел нарушить глухое, вязкое молчание.

Первым его нарушил Сталин:

– Прошу высказываться по существу дела, – сказал он от окна. И пошел к столу, неся на выставленной вперед ладони свою трубку.

Вскинул голову Молотов:

– Все, что написано в этом письме, есть голая и неприкрытая правда, – заговорил он жестким голосом. – Маршал Жуков пользовался безграничным доверием партии и товарища Сталина. Он обратил это доверие во вред партии, советскому народу, во вред нашему общему делу. В Германии он жил этаким некоронованным королем, делал все, что ни приходило ему в голову, не думая о последствиях. Результаты его командования в Восточном секторе Германии еще долго придется исправлять представителям советского правительства. Я уж не говорю о его самомнении, гордыне и приписывании себе непомерной славы единственного победителя германского фашизма.

– Я полностью разделяю точку зрения товарища Молотова и подтверждаю факты, изложенные в письме, – тут же подхватил Берия, откинувшись на спинку стула, поблескивая стеклами пенсне. – Жуков забыл, что в войне победил народ, его армия, ведомые коммунистической партией и гением товарища Сталина. Надо быть большим наглецом, чтобы приписать себе их заслуги.

– А что скажут нам товарищи маршалы? – спросил Сталин, остановившись напротив маршала Конева. – Что скажет нам товарищ Конев?

Конев поднялся тяжело, точно его что-то удерживало на стуле. Слушая письмо, он поначалу даже обрадовался тому, что наконец-то этому удачливому выскочке Жукову накостыляют по его негнущейся шее. Но тут же в его искушенном мозгу вспыхнул сигнал опасности: вчера маршал Новиков, сегодня Жуков, а завтра кто? Не исключено, что и ему, Коневу, выпадет стоять перед Советом и выслушивать нечто подобное. Ведь за ним, за Коневым, гибель армий Западного фронта, сотни тысяч бойцов и командиров, оказавшихся у немцев в плену, погибших в неравных боях в окружении, в безуспешных попытках прорваться к своим из Вяземского котла. На нем в результате всего возникшая реальная угроза захвата немцами Москвы. На нем же висит и пленение сына Сталина старшего лейтенанта Якова Джугашвили под Витебском и его гибель в немецком концлагере. И хотя никто ему этих обвинений не предъявлял, но если надо будет, то и предъявят – за Абакумовым не заржавеет. За теми же Мерецковым, Соколовским, Еременко – не заржавеет. Да мало ли наберется завистников, которые за твой счет постараются оправдаться и очиститься!

– У всех у нас имеются недостатки, – начал осторожно Иван Степанович, тщательно подбирая слова. – Есть они и у Жукова. Он слишком часто бывал резким, нетерпимым, самолюбивым, с ним трудно было работать. В то же время я никак не могу поверить, чтобы он встал на путь противопоставления себя советскому правительству, партии и товарищу Сталину. Я не сомневаюсь в честности товарища Жукова, в его преданности партии, правительству и лично товарищу Сталину…

– А Жюков, между прочим, приписывает себе лавры победы над немецкими войсками во время Корсунь-Шевченковской операции, – перебил Конева Сталин. – Хотя наибольший вклад в эту победу внесли войска Второго Украинского фронта под командованием товарища Конева.

– Мне ничего не известно о таком приписывании, товарищ Сталин. По-моему, – решил снизойти Конев к поверженному Жукову, – оба фронта действовали там одинаково достойно.

– Вы просто выгораживаете Жукова, – ткнул Сталин в сторону Конева черенком трубки. – По-моему, вы оба там растерялись и чуть не упустили немцев из котла… Садитесь. Послушаем Рокоссовского.

– Я давно знаю Жукова, – заговорил маршал Рокоссовский, которого все еще точила обида за то, что Жуков отнял у него Первый Белорусский фронт. – Да, он бывает нетерпим, иногда очень груб, не считается ни с чьим мнением, но, в то же время, Жуков всегда был и остается дисциплинированным исполнителем утвержденных Ставкой решений, для него приказы Верховного командования никогда не подлежали обсуждению, все мысли его были направлены на то, чтобы наилучшим образом эти приказы исполнять…

– Да о чем мы тут говорим! – вскочил маршал бронетанковых войск Рыбалко. – Даже странно, я вам скажу, слышать, будто Жукова можно обвинить в нечестности и каких-то там заговорах против советской власти! Это ж надо до такого додуматься! Я не знаю, что заставило маршала Новикова написать такую клевету, но что это есть клевета, так это у меня не вызывает никаких сомнений. А в бою, товарищ Сталин, всякое бывает. Мы не барышни какие-то там, мы – солдаты, нам часто бывает не до тонкостей. Случалось и мне так закруглить иное выражение, что самому господу богу тошно становилось. Иных наших командиров, и даже генералов, без такого закругления, я извиняюсь, не проймешь, до самой селезенки не достанешь и не вразумишь. Иной командир, пока к его носу кулак не приставишь, так ни черта и не поймет. Вот я как думаю на этот счет, товарищ Сталин. Если говорить по-простому, по-солдатски. Я извиняюсь, конечно. А насчет того, кто больше, а кто меньше навоевал и накомандовал, пусть история рассудит. Тут мы все на равных, никому ни больше, ни меньше не достанется. Чтоб мне провалиться на этом месте…

– Вы, товарищ Рыбалко, поосторожней насчет провалиться, – заговорил Сталин, пряча усмешку в прокуренные усы. – А то, не дай бог, провалитесь. Придется самому ремонт делать…

Захихикали Берия и Маленков, но их никто не поддержал.

– Отремонтирую, товарищ Сталин, – не сдавался Рыбалко. – Лучше прежнего будет.

– Ну-ну…

И все же после выступления Рыбалко атмосфера несколько разрядилась. Другие маршалы высказывались в том же духе: мол, все не без греха, а в главном – в преданности партии и советской власти, лично товарищу Сталину, так тут никаких сомнений быть не может.

– Я думаю, прения можно прекратить, – произнес Сталин, не ожидавший подобной защиты подсудимого со стороны маршалов. Он останавился на этот раз напротив Жукова. – Товарищ Сталин, между прочим, тоже натерпелся от тяжелого характера товарища Жюкова. Но товарищ Сталин зла не помнит. Спросим теперь у товарища Жюкова, что он сам думает по поводу выдвинутых против него обвинений.

Жуков встал, одернул китель.

– Я думаю… – голос его сорвался. Он кашлянул в кулак, сжал на мгновение зубы, так что желваки выперло во все стороны, затем заговорил решительно, но все тем же скрипучим голосом:

– Мне не в чем оправдываться. Если я в горячке когда и обидел кого резким словом, то прошу извинить меня за это. А чтобы изменником, составлять заговоры или поносить правительство, тем более товарища Сталина, вклад которого в нашу победу трудно переоценить, так этого не было, не могло быть и не будет. Я не знаю, почему Новиков написал такое письмо. Не исключено, что ему очень помогли. И я прошу разобраться в этом. А больше мне сказать нечего.

– А мы и не обвиняли товарища Жюкова в измене и заговорах, – заговорил Сталин. – Но в раздутом самомнении, грубости и нетерпимости к чужому мнению товарищу Жюкову не откажешь. Мы думаем, что после всего здесь сказанного, товарищу Жюкову придется оставить пост заместителя министра обороны и командующего сухопутными войсками. Сейчас не война, поводов для грубости и хамства по отношению к нижестоящим быть не должно. Каждый военачальник должен с уважением относиться к своим подчиненным. Иначе сильной и сплоченной армии у нас не будет. Пусть товарищ Жюков поработает командующим… – Сталин на мгновение запнулся, точно раздумывая, и закончил решительно: –…Одесским военным округом. Что касается партийной ответственности, то в этом разберутся комитет партийного контроля и парторганизация министерства обороны.


Машина неслась по засыпающей Москве. Жуков сидел на заднем сидении, бездумно смотрел на мелькающие мимо огни. После заседания Высшего Военного Совета прошло чуть более получаса, и в голове его все еще звучали голоса – и все об одном и том же, об одном и том же. И голоса эти доносились сквозь звон мириадов сверчков и цикад, поселившихся в его голове. Даже выпитые таблетки не помогали.

А если разобраться, что, собственно говоря, случилось? Ну, сняли с одной должности, переставили на другую. Они думают, что сломали Жукова? Пусть думают. Главное, чтобы ты сам об этом не думал… Хамство, видишь ли, грубость и прочее… А если он дурак? Что тогда? Миндальничать с ним? Прав Рыбалко: иной до тех пор не поймет, что от него требуется, пока его не возьмешь за шиворот… Хотя, конечно, надо себя попридерживать. Один промолчит, другой настрочит бумагу. Вот и Костя Рокоссовский все не может простить мне Волоколамск и Истру… А ведь подействовало: стал воевать значительно лучше… Ничего, Егорий, покомандуешь округом: ближе к войскам, меньше бумажной волокиты. Все беды когда-нибудь проходят. Пройдет и эта. Сейчас тебе тяжело? Да, тяжело. Но вечно это состояние длиться не может. Хотя бы уже потому, что Сталин… и глаза у него какие-то мутные, и ходит по-стариковски, и речь спотыкающаяся… Надо все это пережить. А там будет видно. Не поддаваться обстоятельствам – вот твой девиз. На этом и стой!

Жуков ехал на дачу.

Там он выпьет снотворное и ляжет спать. Проснется, и опять снотворное. И так несколько дней, пока не отодвинется заседание Совета в далекое прошлое.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14