Виктор Кандинский.

Записки психиатра. История моей болезни



скачать книгу бесплатно

Родственники и близкие знакомые Губаревой, будучи обмануты ее поверхностным остроумием и ее одностороннею талантливостью в детстве и первой юности, отозвались об обвиняемой как о девушке умной, развитой и в высокой степени честной. Но выше было изложено, что у Губаревой оказываются недостаточными именно интеллектуальные (в тесном смысле) функции; кроме того, после будет выяснено, что роль рассудка в душевной жизни и в действовании Губаревой весьма ограничена. Правда, отдельные из умственных функций ослаблены у Губаревой в неодинаковой мере; вследствие этого по отношению к некоторым сторонам умственной деятельности можно назвать Губареву прямо слабоумной, тогда как относительно других функций ее ума можно лишь выразиться, что они ниже среднего уровня. Что касается до умственного и нравственного развития Губаревой, то для меня несомненно, что оно остановилось с выходом Губаревой из гимназии. С 16 лет испытуемая почти совсем не занималась серьезным чтением и постепенно забывала даже то, чему успела научиться в гимназии. Понятно, что исключительные занятия физическим трудом, а потом общество извозчиков не были условиями, благоприятствующими умственному развитию. В результате получилось то, что теперь Губарева в сфере высших умственных отправлений оказывается положительно несостоятельной. Как видно, она никогда не возвышалась до образования отвлеченных понятий, интеллектуальных, религиозных и нравственных. Испытуемая является грубо суеверной; она верит во все народные приметы и таинственные предзнаменования и нимало не сомневается в существовании леших и домовых. К религиозным вопросам она совершенно равнодушна, видя в религии лишь одну внешнюю, процессуальную сторону. Известные элементарные нравственные правила привиты к Губаревой воспитанием, но они удерживаются ею чисто механически; о настоящем же понимании нравственного долга здесь не может быть и речи. Поэтому неудивительно, что понятие о противозаконности носит у Губаревой грубо утилитарный характер и является совершенно лишенным нравственной основы: по характеристичному рассуждению Губаревой, надо быть глупым человеком, чтобы в Петербурге с корыстной целью решиться на что-либо противозаконное (напр., на кражу лошади), так как при деятельной столичной полиции нет никакой надежды укрыться после преступления от кары закона. Кроме того, слабость нравственного чувства у Губаревой обнаруживается во многом другом, например, в ее высокомерном обращении с матерью, в ее тайных отлучках из дома, в ее знакомствах с женщинами далеко не безукоризненного поведения, в ее пристрастии к коньяку и ликерам. Наконец, соответственно прирожденной аномалии ее полового чувства, в нравственной сфере испытуемой существует резкий частный дефект, обнаруживающийся в отсутствии стыдливости именно в таких обстоятельствах, в которых обыкновенно женщины бывают наиболее щекотливы. Прибавлю, что вышеописанная дефективность нравственной сферы у Губаревой есть явление органически обусловленное, зависящее от неправильного развития головного мозга испытуемой; такая моральная дефективность должна быть строго отличаема от безнравственности, происходящей от моральной испорченности.

Губареву ее родные и знакомые считали личностью весьма энергичною; и действительно, энергия деятельности чувственной сферы у испытуемой весьма значительна, так что действование Губаревой неудержимо определяется ее побуждениями и аффектами.

Напротив, рассудок испытуемой влияет на ее действование сравнительно мало. В деятельности Губаревой не видно ясного сознания определенной цели, не говоря уже о неуклонном шествовании к последней. Вся деятельность испытуемой прямо вытекает из ее темперамента, ее вкусов и побуждений. Когда всякая наука опротивела Губаревой, последняя почти вполне покидает умственные занятия и, будучи одарена темпераментом живым и подвижным, по необходимости отдается физическому труду, а впоследствии уходу за своими лошадьми. Из дела не видно, чтобы промысел извоза был выгоден для Губаревой, и можно думать, что она горячо отдавалась этому занятию не столько в силу сознательного расчета, сколько вследствие того, что оно прямо удовлетворяло ее вкусам и наклонностям.

Наблюдение показывает, что во многих случаях мотивы действий Губаревой неясны для нее самой; в таких случаях контролирование действования рассудком прямо невозможно, ибо здесь представление выражается наружу в действии прежде того, чем успеет приобрести достаточную степень ясности в сознании. Многие из действий Губаревой должны быть отнесены к разряду действий инстинктивных или импульсивных; притом эти действия у Губаревой обусловливаются не только представлениями недостаточно сознанными, хотя бы по содержанию и нормальными, но также и органическими побуждениями, самостоятельно возникшими на почве аномальной душевной конституции (сюда принадлежат: «ухаживания» Губаревой за женщинами, ее нередкое прибегание к спиртным напиткам, переодевание в мужское платье, прятанье денег по сортирам и чердакам и т. п.).

Нарушения в правильном функционировании вазомоторного аппарата происходят у Губаревой с замечательной легкостью. Даже при обыкновенном состоянии испытуемой цвет лица ее весьма изменчив; при малейшем же раздражении Губаревой лицо ее сильно краснеет; во время же нижеописываемых приступов неистовства иногда становится мертвенно-бледным. В вазомоторной сфере должно искать причины крайней изменчивости настроения Губаревой; вазомоторными же расстройствами вызываются приступы внезапного страха, являющиеся иногда у Губаревой по ночам, далее – внезапные приступы беспричинной тоски, от которой Губарева старалась избавиться при помощи коньяка и ликеров, и вообще все те состояния Губаревой, которые, в противоположность ее постоянному состоянию, названы мною припадочными или транзиторными.

Наконец, нельзя не упомянуть, что во все время своего пребывания в больнице Губарева не показала ни малейшей наклонности к симуляции и даже прямо настаивала на своем полнейшем здоровье. Для симуляции необходима обдуманность и систематичность; но от Губаревой, при ее аффективно-импульсивном характере, очевидно, трудно ожидать рассчитанно-систематического образа действий. Прибавлю, что Губарева вообще относилась к ходу своего дела с замечательным равнодушием и оказывалась неспособною представить себе возможные последствия своего противозаконного деяния.

На общем фоне вышеочерченного «постоянного» состояния Губаревой от времени до времени являются резкие перемены, которые могут быть обозначены именем припадочных или транзиторных состояний. Сюда относятся: а) истерические припадки; b) периодически усиливающаяся раздражительность; с) транзиторные состояния психического угнетения и транзиторные маниакальные состояния; d) патологические аффекты и припадки неистовства и, наконец, e) явления кратковременного бреда.

Во время пребывания Губаревой в городском приюте у нее, как видно из свидетельства врача, было четыре полных истерических припадка, с общими тоническими и клоническими судорогами и с потерею болевых рефлексов. Однако во время пребывания испытуемой в больнице св. Николая Чудотворца приступов общих судорог у нее ни разу не было и в кожной чувствительности ее уклонений от нормы не замечалось; это объясняется тем, что нервное раздражение Губаревой во время ее пребывания в больнице успокоилось, так что испытуемая возвратилась к тому своему состоянию, в котором была до заключения под стражу. На основании анамнестических данных и собственного наблюдения я должен сказать, что полные припадки истерии если и бывают у Губаревой, то очень редко; обыкновенно же дело ограничивается у нее тем, что во время нижеописываемых периодов раздражения или приступов неистовства ее рыдания и смех приобретают судорожный характер. Нимало не сомневаясь, что Губарева страдает между прочим и истериею, я не нахожу нужным долго останавливаться на этом обстоятельстве, потому что истерия здесь есть не что иное, как лишь частное явление в том прогрессивном дегенеративно-психопатическом состоянии, которое прослежено нами с первых дней жизни Губаревой и которое выражается в настоящее время вышеописанными аномалиями в сфере чувствования, мышления и действования Губаревой.

По временам (иногда перед появлением регул, иногда же безо всякой видимой причины) Губарева становится крайне раздражительною и драчливою; при этом держит себя злобно, в особенности же по отношению к некоторым из окружающих ее больных (несмотря на то, что к тем же больным в обыкновенное время относилась терпеливо и сострадательно), поминутно угрожает, что начнет их бить, если они будут приставать к ней с разговорами, и, действительно, бьет их при самом ничтожном поводе (напр. если они тронут скляночку с духами, постоянно стоящую у нее на столе), вследствие чего в больнице не раз возникала серьезная драка. В периоды раздражения Губарева бранится самыми грубыми и непристойными выражениями.

Иногда настроение Губаревой уклоняется от нормы несравненно значительнее, чем обыкновенно, и притом на более продолжительное время. При этом Губарева на 1–3 дня впадает в состояние психического угнетения, перестает беседовать с окружающими, почти не отвечает на вопросы врача, теряет аппетит, подолгу сидит неподвижно у окна, устремив глаза вдаль, много плачет, а по ночам страдает от бессонницы и от припадков беспричинного страха. Приступы тоски в настоящее время бывают у Губаревой или вслед за каким-нибудь ничтожным огорчением, или же после того, как ее посетят родственники. В других же случаях депрессивные состояния имеют у Губаревой реакционное значение, являясь последствием только что окончившихся периодов значительного возбуждения. Периоды возбуждения продолжаются у Губаревой по 2–4 дня. При полной степени развития эти состояния Губаревой ничем не отличаются от маниакальной экзальтации. При этом Губарева становится чрезмерно веселой, подвижной, многоречивой и поминутно без видимой причины смеется. Движение ее мыслей в это время бывает явственно ускоренным, речь же становится весьма непоследовательной, перескакивающей с одного предмета на другой. На лице Губаревой при этом является яркий румянец, глаза делаются весьма блестящими, зрачки иногда оказываются несколько расширенными. Наклонность к импульсивным двигательным актам в это время становится у Губаревой особенно заметной (бесцельное разрывание книжек, лазанье по мебели и т. п.). В такие маниакальные периоды половая сфера испытуемой тоже приходит в возбуждение, так что Губарева при этом представляет известную степень эротизма (всегда по отношению к женщинам, а не к мужчинам). Кроме того, во время этих периодов возбуждения Губарева иногда начинает настоятельно требовать вина, и так как ее желание не удовлетворяется, то приходит в аффект гнева.

Губарева вообще весьма легко впадает в аффекты, из числа которых всего чаще приходится наблюдать у нее аффекты отчаяния и гнева. Во многих случаях гнев ее настолько продолжителен и бурен и притом настолько не соответствует ничтожности вызвавшего его внешнего повода, что положительно носит характер аффекта патологического или даже прямо переходит в неистовство (ехсandentia furibunda): при этом Губарева кричит, бессвязно ругается, разрушает дорогие для нее предметы, рвет у себя волосы, колотится головою в стены или в пол. Но и независимо от аффекта гнева, вызванного внешним поводом, Губарева два раза во время своего пребывания в больнице самостоятельно и внезапно впадала в кратковременное неистовство (furor transitorius), причем судорожно хохотала, выкрикивала бессвязные угрозы, неизвестно к кому относившиеся, употребляла самые площадные слова, богохульствовала, грозила кулаками иконам и намеревалась выкинуть их за окно. Во время этих приступов лицо Губаревой становилось мертвенно-бледным, судорожно исказившимся; несомненно, что в это время самосознание Губаревой помрачалось и процесс чувственного восприятия из внешнего мира значительно нарушался. Приступы эти оставляли за собой или неполное, или смутное, лишь суммарное воспоминание.

Временами деятельность мысли Губаревой ненормально сильно и долго сосредоточивается на нескольких представлениях, которые таким образом почти вполне приобретают характер представлений насильственных (Zwangsvorstellungen). Например, вспомнив о лошади с отрезанным языком, Губарева снова надолго фиксирует в своем представлении это когда-то сильно огорчившее ее происшествие. Приняв в соображение вышесказанное относительно возможности возникновения у Губаревой отрывочных идей бреда, мы нимало не удивимся, что у испытуемой иногда являются на непродолжительное время ложные идеи преследуемости. Так, в больнице Губарева несколько раз, совершенно неожиданно и без малейшего основания, начинала жаловаться, что окружающие больные глумятся над нею, указывают на нее пальцами, называют «арестанткою» и «убийцею». Сюда же от носится наблюдение д-ра Чижа, что «в коробке конфет, принесенной ей родными и обвязанной веревочкой, а не ленточкой, как обыкновенно, Губарева видела и пренебрежение к себе и как бы намек на то, что в ее положении лучше всего удавиться». Наконец, в городском приюте для душевнобольных у Губаревой, непосредственно после истерических припадков, два раза был наблюдаем бессвязный транзиторный бред (delirium hystericum transitorium).

VI

Таким образом, для меня выяснилось, что временами Губарева впадает в чисто болезненные состояния, хотя краткосрочного, но зато полного душевного расстройства. Эти скоротечные состояния, как то: подчинение эпизодически возникающим насильственным и ложным представлениям, неистовство, транзиторный бессвязный бред, преходящие депрессивные и экспансивные состояния, – не производятся у Губаревой лишь одними случайными причинами, а, очевидно, имеют между собою некоторую внутреннюю связь. Однако правильной периодичности или какой-либо законосообразности в их последовательности не существует (разумеется, за исключением того, что в менструальные дни их можно ожидать скорее, чем во всякое другое время). Их появление, нередко связанное со случайными обстоятельствами, возможно только потому, что они суть не что иное, как временные обострения обыкновенного состояния Губаревой, которое, как из вышеизложенного видно, не представляет ни устойчивости нравственного равновесия, ни гармонии между отдельными психическими функциями, а, напротив, характеризуется таким количеством уклонений от нормы для всех сфер душевной деятельности, что тоже должно быть названо состоянием психопатическим. Это постоянное психопатическое состояние Губаревой становится понятным только тогда, если проследить его происхождение.

Главную роль в происхождении психопатического состояния Губаревой играют два момента: наследственность и рахитическое страдание головы, отразившееся в неправильном образовании черепа. Начиная с первых лет жизни Губаревой мы видим, что вследствие неправильной организации нервной системы вообще и головного мозга в частности мозговые функции Губаревой, со включением функций психических, частью приобретают болезненную силу, частью не развиваются достаточно, или же принимают в своем развитии ненормальное направление. Односторонняя талантливость, обнаруженная Губаревой в первые 10–12 лет жизни, очевидно, была не чем иным, как болезненно усиленным функционированием перцептивной стороны души. Что деятельность неправильно развившегося головного мозга Губаревой уже в течение первых 8 лет жизни последней с большою легкостью приходила в острое расстройство, видно из того, что Губарева в этом периоде жизни страдала приливами крови к голове с бредом и галлюцинациями зрения. Затем число уклонений от нормы в невропсихической жизни Губаревой возрастало по мере того, как подвигалось вперед физическое развитие Губаревой. С момента ненормально раннего пробуждения полового инстинкта в душевной жизни Губаревой берет перевес болезненно усиленная деятельность сенситивной стороны души и в то же время обнаруживается, как резкое функциональное уродство, sensus sexualis contrarius (contrare Sexualempfindung). Напротив, интеллективная сторона душевной жизни никогда у Губаревой не обещала получить надлежащего развития и с эпохи наступления половой зрелости стала уже прямо слабеть; в это время получили полное развитие те вышеописанные неправильности в сфере чувствования и те особенности характера, задатки которых были заметны еще в раннем детстве Губаревой. Вместе с тем мы видим, как половое чувство Губаревой, от природы превратное, становится ненормально напряженным и получает определяющую роль как во внешней, так и во внутренней ее жизни; в связи с этим прогрессивно усиливаются явления раздражительной слабости или астении, как в нервной системе вообще (истерия), так и, в частности, в деятельности головного мозга (психическая гиперестезия, умственная нестойкость, импульсивность и проч.). В результате всего этого неправильного хода развития получается вышеизученная нами уродливо странная психическая личность Юлии Губаревой, представляющая значительный ряд ненормальных или даже прямо болезненных явлений, как в сфере чувствования, со включением области органического или инстинктивного побуждения, так и в сферах мышления и действования.

Для обозначения подобных состояний в науке существует множество названий, чаще других употребляются термины: manie raisonnante, folie hereditaire, psychische Entartung, impulsives Irresein. Каждое из этих названий выдвигает на первый план то одну, то другую сторону психопатии, поэтому в одном конкретном случае пригоднее одно из этих обозначений, в другом – другое. Случай Губаревой, по моему мнению, всего лучше определяется с медицинской стороны названием psychopathia originaris cum degeneratione mentis progressiva. Это состояние относится к сумасшествию от случайных причин совершенно так же, как телесные уродства с пороками физического развития относятся к случайно приобретаемым физическим болезням.

Психопатическое состояние Губаревой во всей своей целостности не обнимается ни одною (в отдельности) из тех рубрик, которыми по закону исключается вменяемость; с другой стороны, из всего вышеизложенного очевидно, что свобода действования у Губаревой в различное время весьма неодинакова. Находясь в одном из таких состояний, как подчинение эпизодически возникающим насильственным и ложным представлениям, кратковременное неистовство, транзиторный бессвязный бред, скоротечные депрессивные и маниакальные состояния, Губарева абсолютно лишается свободной воли, ибо здесь ее действование с безусловною необходимостью определяется ее болезненно усиленными инстинктивными побуждениями, болезненными чувствами и идеями. Кроме того, не должно также оставлять без внимания возможности у подсудимой опьянения, которое, при неправильности мозговой организации Губаревой и при той легкости, с какою последняя впадает в транзиторные состояния маниакального возбуждения и неистовства, несомненно, может принимать у Губаревой резко патологический характер; в таких случаях картина обыкновенного опьянения, причем человек еще представляет относительную разумность действования, под влиянием какого-нибудь случайного условия может измениться в картину острого психоза (напр., в приступ маниакального возбуждения с импульсивностью действования), где о свободе действования, разумеется, уже не может быть речи.

Далее, аномальный характер Губаревой, ее аффективность и импульсивность, ее психическая гиперестезия, равно и констатированные у нее неправильности в возникновении и движении представлений заставляют меня заключить, что даже в пределах своего постоянного психопатического состояния Губарева не пользуется полной нравственной свободой (здесь я имею в виду, разумеется, не столько libertatem judicii, сколько libertatem ronsilii30). По мере того, как настроение Губаревой перестает быть покойным, свобода действования испытуемой ограничивается все более и более и, наконец, в вышеописанных состояниях острого душевного расстройства прекращается совершенно.

Предварительное следствие не дает точки опоры для суждения о том, в каком именно состоянии была Губарева в ночь на 30-е августа 1881 года. Лично мною добыты некоторые, впрочем, довольно скудные и мало доказательные сведения, по моему мнению, отчасти помогающие решению этого вопроса, а именно:

a) То обстоятельство, что Губарева, приходя в больнице в состояние маниакального возбуждения, очевидно не симулированное и потому прямо исключающее рассчитанность действования, неоднократно требовала вина, будучи сопоставлено с относящимися к тому же пункту анамнестическими сведениями, дозволяет предположить, что Губарева действительно по временам злоупотребляла спиртными напитками, из чего следует, что в ночь на 30-е августа 1881 г. она могла быть в состоянии опьянения.

b) Хотя истинность рассказанного мне Губаревой относительно происшедшего в вечер 29-го августа и в последующую затем ночь ничем не доказана, однако нельзя не выставить на вид, что в этих сообщениях, с одной стороны, нет ничего прямо противоречащего данным предварительного следствия и что, с другой стороны, в них имеются указания, которые, при отсутствии других путей к уяснению дела, могут иметь некоторое значение. Из объяснений Губаревой видно, что вечером 29-го августа у нее была причина прийти в сильное беспокойство; действие вина, будто бы выпитого затем Губаревой, конечно, было весьма достаточно, чтобы переменить ее настроение из депрессивного в экспансивное и после привести ее (прямо или через присоединение какого-нибудь случайного момента, как, например, вид драки) в чисто маниакальное состояние, каковое, не только по словам самой Губаревой, но и по некоторым намекам, заключающимся в следственном деле (веселость Губаревой при продаже лошади, замеченная барышником Александровым; покупка шампанского; записка с «ха, ха, ха»), как будто бы продолжалось до вечера 30-го августа. Прибавлю, что объяснения Губаревой придают делу 29-го августа освещение, вполне гармонирующее с характером и с привычками обвиняемой, и что сбивчивость, отрывочность и неопределенность той части этих объяснений, которая относится лишь к резко ограниченному промежутку времени между 10 часами вечера 29-го августа (начало действия будто бы выпитого вина) и 4–5 час. утра следующего дня, наводят на мысль о частной амнезии за это время. Впрочем для решительных заключений в этом направлении нет твердой почвы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

сообщить о нарушении