Виктор Глебов.

Жажда



скачать книгу бесплатно

Кроме того, в папке лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги, на котором кратко излагались данные, связанные с убийствами. Я составил его на основе донесения начальника местной полиции Яна Всеволодовича Армилова. Там перечислялись обстоятельства, при которых были обнаружены тела, фамилии и адреса тех лиц, которые сообщили в полицию о находке, а также имелось краткое описание ран, наличествующих на трупах. Я позволю себе привести здесь содержание этого листка.

Первый труп

Тело Марии Журавкиной, женщины двадцати трех лет, служившей горничной у Анны де Тойль, найдено пятого июля на берегу реки, вернее, ее русла, поскольку сама река восемь дней назад окончательно пересохла. Труп обнаружили Федор Громов и Андрей Барков, пасшие неподалеку стадо овец. Они наткнулись на него примерно около полудня, когда спустились к реке, рассчитывая выкопать в ее дне яму и добыть таким образом немного воды. На теле обнаружены многочисленные царапины и синяки, судя по всему, полученные при сопротивлении убийце. В области шеи обширная гематома, в контурах которой можно разглядеть следы пальцев. По-видимому, преступник какое-то время душил женщину. Тем не менее причиной смерти являлись не удушье, а две глубокие раны, одна из которых перерезала сонную артерию. Орудие убийства отыскать не удалось.


Второй труп

Тело Екатерины Ауниц, проживавшей в поместье Вершки. Женщина тридцати двух лет найдена в лесу неподалеку от поместья, рядом с калиткой, расположенной в задней части ограды. Труп восьмого июля заметила Вирджини Лювье, горничная мадам Ауниц, когда пошла искать свою хозяйку с целью сообщить ей, что завтрак подан. На теле убитой обнаружены синяки в области запястий и шеи. Причина смерти та же, что и в предыдущем случае. Орудие убийства не найдено.


Третий труп

Марианна Киршкневицкая, польская графиня, переехала вместе с мужем, Ярославом Киршкневицким, в Россию на постоянное жительство семь месяцев назад. Убитой было двадцать девять лет. Ее тело утром семнадцатого июля обнаружил лесник Никифор Бродков, совершавший свой обычный обход. Оно лежало в лесу, примерно в семидесяти шагах от пересохшего русла реки. На трупе отсутствуют какие бы то ни было повреждения, кроме раны, послужившей причиной смерти. Тело жертвы в области сердца насквозь пробито неким колющим оружием, предположительно шпагой или саблей, но необычайно широкого поперечного сечения. Орудие убийства, как и в предыдущих случаях, не обнаружено.

Да, так уж вышло, что я ехал в Кленовую рощу с несколькими именами свидетелей и целой кучей неясностей. Никто из служителей местной полиции не удосужился толком допросить людей, обнаруживших тела. Экспертиза была проведена поверхностно. Отсутствовали точные и подробные описания мест, где были найдены убитые женщины.

Все улики наверняка были загублены. Я никак не мог рассчитывать, что местные полицейские позаботились о том, чтобы сохранить их в целости.

Мне представлялись следы злодеев, затоптанные тяжелыми сапогами околоточных, и прочие важные детали, которые уже наверняка нельзя будет обнаружить. То, что я мог бы найти, теперь было безвозвратно утеряно. Из моей груди вырвался тяжелый вздох. Однако дело было поручено мне, и его следовало выполнить.

Для начала я решил наметить план работы, для чего извлек из саквояжа чистый лист бумаги и перо с чернильницей. Прежде всего я предполагал допросить тех людей, которые обнаружили тела, поэтому решил составить их список.

Итак, первыми на разговор со мной пойдут пастухи Федор Громов и Андрей Барков, затем Вирджини Лювье и Никифор Бродков – местный лесник. После этого мне необходимо будет побеседовать с родными и близкими знакомыми жертв. По всей видимости, таковыми являются Анна де Тойль и Ярослав Киршкневицкий. Екатерина Ауниц тоже наверняка жила в поместье не одна, хотя в отчете местной полиции об этом не сказано ни слова.

Писать в движущемся экипаже было неудобно, так что составление списка, пусть и совсем короткого, заняло у меня немало времени. Наконец-то я поставил точку, убрал письменные принадлежности и откинулся на спинку сиденья, держа в руке составленный план. На бумаге он занимал совсем мало места, но я знал, что за этими несколькими строками кроется масса кропотливой и скучной работы, которую мне предстоит выполнить. Когда чернила высохли, я аккуратно сложил листок пополам и убрал в саквояж, а сам решил последовать примеру доктора Мериме и немного вздремнуть.

* * *

Разбудил меня голос кучера. Он о чем-то горячо спорил со смотрителем почтовой станции. Прислушавшись, я сразу понял, в чем дело. Первый требовал лошадей, а последний спрашивал подорожную. То ли из упрямства, то ли руководствуясь желанием провести часок-другой в придорожной харчевне, видневшейся неподалеку, кучер не хотел меня будить и упорно продолжал препираться с чиновником – невысоким человеком лет сорока, почти лысым, одетым в синий сюртук, явно приобретенный в магазине готового платья.

Я вышел из экипажа и молча протянул смотрителю подорожную. Тот недовольно взглянул на нее и нахмурился.

– Что же вы раньше не показывались? – как-то мрачно поинтересовался он, повернулся ко мне боком и добавил: – Лошади будут только через час. Пока можете отдохнуть на станции или в трактире.

При этих словах кучер с надеждой посмотрел на меня. Я кивнул, он просиял и поспешил вдоль дороги.

– Зря вы этак, – заметил Мериме, подошедший ко мне, и принялся в очередной раз протирать очки. – За час он так напьется, что вообще не сможет править либо опрокинет экипаж на первом же косогоре. – Вид у доктора был заспанный, и он со страдальческим выражением лица щурился на солнце.

– Бросьте, – ответил я. – У него не хватит на это денег.

В ответ на такое вот мое заявление Мериме только скептически пожал плечами. Увы, я понял его правоту слишком поздно, сразу не подумал, что всегда может найтись человек, готовый вас угостить.

В течение четверти часа мы препирались по поводу того, стоит ли нам заказывать у станционного смотрителя что-либо из скромного меню, озвученного им, и наконец решили посетить харчевню, хотя вероятность обнаружить там что-то приличное казалась нам более чем призрачной. Мы оба повидали на своем веку немало подобных придорожных заведений и не питали иллюзий на их счет.

Харчевня располагалась напротив станции. Это было старое здание с темными бревенчатыми стенами, покосившимися и покрытыми зеленоватым мхом. На крыше не хватало почти трети черепицы. Эти проплешины были забиты дерюгой и досками. На узком коньке сидели вороны. Их пронзительное карканье, похожее на скрип несмазанной дверной петли, отзывалось в моем сердце смутной тоской по былому счастью, безвозвратно ушедшему.

В трапезном зале мы застали печальное зрелище. Наш возница оказался абсолютно пьян и горланил песни в компании нескольких оборванцев. Одному Богу известно, где они раздобыли деньги на выпивку и как умудрились нарезаться в столь короткий срок. Должно быть, сказалась жара.

Мы с доктором взяли кучера под руки и вывели на свежий воздух. Там он окинул улицу затуманенным взором, тут же повис у нас на плечах и захрапел. Мы с трудом дотащили возницу до станции, положили его на лавку под окном отсыпаться, а сами отправились к смотрителю, чтобы снять на ночь номера. Ведь наш незадачливый возница на немалое время лишил нас возможности продолжать путь. Разве что я или доктор сели бы на козлы. Конечно, с лошадьми мы управились бы. Но загвоздка состояла в том, что ни я, ни он не знали дороги и могли заплутать.

– Свободен только второй этаж, – сказал смотритель, когда я объяснил ему, почему мы решили остаться на ночь. – Комнаты пятая и седьмая. Берете? – С этими словами он зашел за конторку и снял с гвоздей ключи, нанизанные на большие стальные кольца, на каждом из которых болтался деревянный ярлычок с номером, намалеванным красной краской. – Вам повезло: в это время проезжающих мало. Так-то у нас все комнаты забиты, приходится людей на пол класть, даже и внизу, в общей комнате.

– Берите пятый, – сказал мне доктор, забирая у смотрителя ключ от седьмого номера.

Мы сами перенесли свои вещи из экипажа наверх. На станции не оказалось служащих, отвечающих за багаж.

– Один я тут! – недовольно буркнул смотритель в ответ на мой вопрос и поспешил выйти в соседнее помещение.

Комната моя оказалась довольно уютной, несмотря на крайне скромные размеры. Окно в ней даже было занавешено неким подобием шторы! Из обстановки тут имелись кровать, тумба возле нее, на которой лежала библия, небольшой столик с выдвижными ящичками и двустворчатый платяной шкаф.

Я тщательно оглядел углы и плинтусы, но, к собственному удивлению, ни клопов, ни тараканов не обнаружил. Впрочем, мне еще предстояло провести в этом сомнительном приюте целую ночь. Назойливые насекомые, составляющие непременный атрибут любой гостиницы, постоялого двора или почтовой станции, имели полную возможность проявить себя с самой худшей стороны. Но думать об этом заранее мне не хотелось, тем более что предпринять что-либо я все равно не мог. Клопы и тараканы, по-моему, поселились в гостиницах раньше, чем там появились первые постояльцы. Можно сказать, что они имели полное право навещать номера, когда им вздумается.

– Предлагаю все-таки поужинать, – сказал доктор. – Когда мы с вами тащили этого бездельника, я заметил, что один из постояльцев уплетал жареного гуся. Почему бы нам не последовать его доброму примеру?

Я сказал, что это было бы весьма разумно, и мы с доктором вернулись в харчевню.

Внутри, как и снаружи, она представляла собой не самое приятное зрелище. Мы не имели возможности рассмотреть ее, пока вытаскивали кучера, но теперь нам ничто не мешало это сделать.

Вдоль стен располагались длинные столы, покрытые темными пятнами, царапинами и застывшим свечным салом. Стулья тут оказались на удивление крепкими, хотя слегка и поскрипывали.

В дальнем конце зала виднелся камин, сложенный из плоских булыжников, с огромной чугунной решеткой, местами покореженной и покрытой толстым слоем сажи. Его, естественно, не топили, зато, видимо, не переставали швырять в него всяческий мусор.

Пол сооружен был из широких шершавых досок, посыпанных мелкой стружкой и прогибавшихся при каждом шаге. Стекла на окнах едва пропускали свет из-за слоя копоти, покрывавшего их. Повсюду кружили черные мухи – каждая размером с овода, насосавшегося крови.

Тем не менее мы довольно плотно поужинали, заказали напоследок бутылку мадеры и принялись опустошать ее у холодного камина.

– Как это ни удивительно, но содержатели харчевен почти всегда, даже в условиях голода, способны раздобыть какую-нибудь вполне сносную снедь, – проговорил Мериме, разглядывая этикетку на бутылке, уже полупустой. – Вероятно, здесь сказывается дух конкуренции, когда каждый стремится во что бы то ни стало обойти коллег.

– Возможно, – легко согласился я.

После еды и вина мне хотелось завалиться в постель, но мысль о том, что через несколько минут подушка и простыни станут мокрыми от пота, не позволяла осуществить это желание.

Доктор поставил бокал на подлокотник старого, обшарпанного кресла, извлек из кармана сюртука кисет и трубку, тщательно набил ее и закурил. Сизый дым медленно поплыл над его головой, придавая Мериме сходство с фантомом.

– Вы ведь не курите, насколько я помню? – спросил он, делая между затяжками глоток вина.

Я отрицательно покачал головой.

Мой взгляд рассеянно блуждал по харчевне, выхватывал из полумрака то одну, то другую деталь.

– И правильно делаете. Табак вреден, – заявил Мериме. – Говорю это вам как врач.

– Зачем же вы сами курите? – спросил я.

Однако меня в этот момент больше интересовал не ответ доктора, а картина, висевшая над камином. Она выглядела очень старой и производила на меня неприятное, даже зловещее впечатление. Трудно объяснить причины, но полотно, украшавшее зал харчевни, казалось мне осколком древней эпохи, жестокой и темной, когда мракобесие обуяло даже самые мощные церковные умы, а население впадало в массовые психозы, гонялось за ведьмами, разоряло могилы в поисках вампиров. От холста буквально веяло Средневековьем, причем в его самых отвратительных проявлениях. Это казалось мне особенно странным потому, что написана она была явно не ранее позапрошлого века.

Я сидел и смотрел на холст в тяжелой раме. Это был семейный портрет. Судя по одежде, люди позировали для него где-то в начале семнадцатого столетия. В центре находился мужчина с суровым взглядом светло-голубых глаз, тонкими, почти прямыми бровями, коротко подстриженный. Справа от него стояла высокая рыжеволосая женщина, очень худая, с таким же спокойным и суровым взглядом. На переднем плане, перед мужчиной, сидела девушка, почти ребенок. Ее темные волосы были заплетены в толстую тугую косу, спускавшуюся на небольшую, только формирующуюся грудь. Широко распахнутые зеленые глаза смотрели прямо и чуть насмешливо.

– Курю потому, что привык, – ответил доктор, пока я разглядывал картину. – Великая сила – привычка. Благодаря ей мой двоюродный брат до сих пор состоит в браке, а медицина по сей день воспринимается большинством людей как шарлатанство.

– Но вы же не станете отрицать, что во многих отношениях это правда, – заметил я, надеясь, что мой спутник не обидится.

Мериме задумчиво выпустил несколько колец дыма.

– Конечно, нами не до конца изучены некоторые физиологические процессы, – признался он, – но дело ведь не в том, помогает та или иная микстура от геморроя. Важно то, что цель медицины – досконально исследовать человеческий организм и понять, как исцелить болезнь. Бывает, что врачу не удается справиться с недугом, но мы всегда к этому стремимся – в меру своих скромных сил и возможностей.

– Я и не говорю, что доктора пытаются обманывать пациентов, – сказал я, хотя мог бы рассказать Мериме о лекарях, которые сами не верят в то, что прописанные ими средства помогут страждущим, и думают лишь о получении гонорара.

Но Мериме, должно быть, искренне верил в самоотверженность эскулапов или же в свои годы оставался романтиком от Гиппократа. Спорить со мной он не стал.

Я рассеянно улыбнулся ему и огляделся в поисках того человека, который мог бы рассказать мне, что за семья изображена на картине. Однако поблизости не оказалось ни половых, ни хозяина трактира. Поэтому я решил обратиться с вопросом к человеку, в одиночестве сидевшему за соседним столиком. Он был одет в темную куртку и такие же штаны, на ногах – кожаные сапоги на толстой подошве. На вид ему было лет шестьдесят, и я подумал, что он вполне может знать историю появления здесь древнего полотна.

– Эй, любезный, – сказал я, поворачиваясь к нему. – Не мог бы ты удовлетворить мое любопытство по поводу картины, что висит над камином?

– Охотно, сударь. Это портрет семьи Вышинских, польских князей. Они жили в Кленовой роще, правда, давненько, еще в начале позапрошлого века.

– А сейчас? – спросил я.

– Никого не осталось. Как дочка ихняя померла, так Вышинские отсюда и уехали.

– Ты, наверное, не знаешь имена этих людей, – без особой надежды проговорил я.

– Отчего же? Отца звали Владек, а мать – Марина. Это они тут и нарисованы, – мой собеседник ткнул пальцем в картину.

– А девушка на первом плане – их дочь? – уточнил я на всякий случай, снова поворачиваясь к полотну.

– Да, это она. Виолетта. Ей было всего шестнадцать, когда смерть пришла за ней.

– Отчего она умерла?

– Неизвестно, ваше благородие. Это ведь было давно. Однако слыхал я байку, будто она зачахла от несчастной любви, бедняжка. Должно быть, наши мужики эту сказку и сочинили. А вернее, что бабы.

– И кто же был ее избранником? – поинтересовался я, вглядываясь в тонкие черты лица этой девушки, умершей так рано.

От них веяло чем-то холодным, жестким и властным. Юная особа, жизнь которой сгубила несчастная любовь, по-моему, должна была бы выглядеть совсем не так. Гораздо больше она походила на роковую красотку из тех, что отбивают чужих мужей, а затем бросают их, отдают предпочтение молодому любовнику. Во всяком случае, слово «бедняжка» едва ли подходило ей.

– Кто был избранником? – переспросил мой собеседник. – Да ее отец. Поговаривали, что Виолетту отравила собственная мать. Из ревности.

Я перевел взгляд на рыжеволосую женщину. Да, в ней действительно ощущалась чрезмерная страстность, возможно, граничащая с нервной болезнью или даже серьезным психическим недугом. Особенно обращали на себя внимание глаза. В них проступал какой-то маниакальный блеск. Наверное, такие же были у древних вавилонских цариц, не ведавших жалости. Пожалуй, она могла отравить даже родную дочь.

– Значит, Вышинские жили в Кленовой роще? – Я снова повернулся к своему собеседнику.

– Совершенно верно, – кивнул тот. – Именно так я и сказал. Их дом когда-то стоял в низине. Теперь его, конечно, там нет. Время безжалостно к прошлому, ваше благородие. Не щадит никого и ничего. Имение польских князей было когда-то одним из самых прекрасных и богатых в этих местах, но теперь от него не осталось ничего – все рассыпалось в прах.

Собеседник мой наверняка был не из крестьян. Уж очень грамотной оказалась его речь.

– Но почему их портрет висит здесь, в сорока верстах от того места, где они жили? – спросил я.

Незнакомец усмехнулся.

– Дело в том, – ответил он, вытирая ладонью усы, – что хозяин харчевни – выходец из Кленовой рощи. Он купил эту картину еще там, у какого-то старьевщика, а потом повесил здесь. Наверное, думает, что она добавляет благородства его заведению.

– Ты хорошо осведомлен, – заметил я как можно дружелюбнее.

По понятной причине мне хотелось завоевать расположение человека, знакомого с историей тех самых мест, в которые я направлялся.

– Еще бы! – воскликнул мой собеседник, оживляясь. – Ведь я служу в Кленовой роще лесничим. – Он явно гордился этой должностью, и я решил ему подыграть.

Мне показалось большой удачей встретить свидетеля по делу, которое я ехал расследовать, именно сейчас. Он ведь принимал меня за обычного путешественника и готов был делиться со мной информацией, не беспокоясь о том, что я могу его самого включить в число подозреваемых. Все складывалось даже удачней, чем я рассчитывал. Вместо человека, просто знакомого с местами, где произошло преступление, я получил возможность поговорить с непосредственным участником трагических событий.

– Неужели?! – воскликнул я с притворным удивлением и даже немного восторженно. – Вот это да! А скажи-ка, любезный, это не ты обнаружил труп, о котором писали в газетах?

– В газетах? – поразился мой собеседник. – Не может быть! Вы не шутите? Об этом действительно писали в газетах? – Мне казалось, что он был потрясен до глубины души.

Я подтвердил, что именно так и обстоят дела.

– И там написано про меня? Что именно я нашел тело графини?

Получив утвердительный ответ, лесник зарделся.

– Вот ведь как, – пробормотал он в усы. – На старости лет сподобился. Попал в газету. Это ж надо, а? Вот это я учудил! Что скажет на это моя старая жена, которая все ворчит и не знает, что ее муженек теперь знаменитость?

«Надо же, – подумал я, – а ведь этот человек показался мне вначале весьма неглупым».

– Как, ваше благородие, называется та газета, в которой, вы говорите, была напечатана статья про меня? Я грамоте обучен, очень хочу почитать.

Мне пришлось объяснить, что об убийствах в Кленовой роще пишут все петербургские газеты, отчего лесник пришел в полный восторг.

– Так вы, значит, из Петербурга? – спросил он с почтением.

– Да, из него. Едем по делам, – мне даже не пришлось лгать.

Впрочем, лесника, похоже, меньше всего интересовало, кто мы такие. Он упивался тем фактом, что о нем писали в столичных газетах.

– А скажи, Никифор, страшно тебе было, когда ты ее нашел? – спросил я.

Лесник поднял на меня изумленные глаза и осведомился:

– Вы знаете, как меня зовут?!

– Конечно, – подтвердил я, – ведь твое имя было напечатано в газете.

Это был выстрел в яблочко. Я понял, что мгновенно стал для лесника самым дорогим человеком на земле.

– Господи! – воскликнул он, воздевая руки к небу. – Спасибо тебе! – Затем глянул на меня влюбленными глазами и продолжал чуть спокойнее: – Так что вы хотите знать, господин хороший? Было ли мне страшно? Отвечу вам со всей прямотой: еще как! Не каждый день в нашем тихом местечке увидишь такое. Пожалуй, разве только в Петербурге иногда случаются подобные вещи. Грудь бедняжки была пробита насквозь. Такая вот беда, ваше благородие! Сам я этого, конечно, не заметил, но лекарь, который делал вскрытие, мой добрый друг, – мне показалось, что тут в словах лесник на секунду запнулся, – сказал мне потом, что удар рассек сердце пополам. Можете представить себе такое? Несчастная женщина. Кому могло прийти в голову убить ее? Только изуверу, поверьте моему слову!

– Ты знал ее? – спросил я. – Видел до того, как нашли тело?

– Конечно, ваше благородие. Графиня часто беседовала со мной, когда я проходил мимо. Она любила качаться на качелях, что стоят у них перед домом, и всегда окликала меня, если я шел из леса.

– И о чем вы разговаривали?

– Ну, по правде сказать, она спрашивала почти всегда одно и то же: все ли в порядке с деревьями, со зверями. Нравится ли мне моя работа. Иногда просила сказать ей, как называется та или иная птица. Словом, ничего особенного.

– И ты сразу узнал ее, когда нашел?

Лесничий закивал.

– Да-да, тотчас же! Я вначале подумал, что ей сделалось дурно. Подбежал, а у нее в груди рана, кровь так и хлещет!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8