Виктор Бочаров.

Антропология права. Статьи, исследования



скачать книгу бесплатно

© В. В. Бочаров, 2013

© С. -Петербургский государственный университет, 2013

* * *

Предисловие

Данная книга представляет собой сборник статей, посвященных антропологии права (АП) – одному из разделов социально-культурной антропологии. Эти статьи были опубликованы ранее в различных (преимущественно малотиражных) изданиях – журналах, сборниках статей и т. д. Собранные вместе, они являются своего рода дополнением к недавно вышедшей книге автора «Неписаный закон. Антропология права».[1]1
  Бочаров В. В. Неписаный закон. Антропология права. СПб., 2012 (2-е изд. СПб.: Академия исследования культуры, 2013).


[Закрыть]

Таким образом, представленные в книге статьи продолжают изучение неписаного законодательства, которое не только всецело определяло поведение людей в традиционном обществе, но и продолжает, как выяснилось, играть важную роль в правовом регулировании современных государств, и в первую очередь на Востоке. Именно в странах данного региона жизнь большинства населения на самом деле подчинена «теневому праву», или «неписаным законам» («жить по понятиям»). Ситуация, когда государственные законы в массовом порядке не исполняются, наукой определяется как правовой нигилизм. При этом люди в данных странах считают неписаные законы истинным правом, а общественное мнение не только оправдывает, но даже превозносит деяния, которые с точки зрения закона квалифицируются как преступления («Честный человек тот, кто не умеет жить»). Поэтому, например, неправедно нажитое «богатство» (явно не соответствующее официальным доходам) без какого-либо стеснения выставляется напоказ, и все это делается, как правило, под гимн официальной идеологии «борьбы с коррупцией». Более того, и учеными высказывается мнение, что общественный прогресс государств Востока возможен только в условиях господства неписаного законодательства.


В книге «Неписаный закон. Антропология права» я попытался выявить причины данного феномена. Если коротко, основная причина видится в том, что государственное законодательство, выстроенное на Востоке по западным лекалам, не соответствует правовым культурам народов данных государств, а потому заимствованное законодательство обретает здесь иные функции. Данные правовые культуры Востока отражают главный принцип, на котором покоится целостность «традиционного общества», определяющего социальный базис восточных государств, а именно принцип иерархичности. Заимствованные же правовые культуры (западные) взросли на совершенно ином общественном контексте, главный принцип которого – принцип конкурентности. Поэтому, попав в чуждое для себя социальное окружение, западные правовые культуры выполняют иные функции.

В частности, функция арбитража, свойственная писаному закону в конкурентной среде, здесь замещается политической. В результате этот закон служит инструментом репрессирования элементов, противостоящих вертикали власти, а значит, ослабляющих принцип иерархичности, что в конечном счете ведет к общественной дезинтеграции. Словом, заимствованные западные законы получают новое прочтение в соответствии с приоритетами обществ-реципиентов.

Автором более детально развиваются принципиальные методологические положения, легшие в основу книги о неписаных законах, а также описываются случаи воплощения теневого права в конкретных культурах.

Например, в статье «Африка и Россия как субъекты культурального развития» утверждается принципиальное положение о том, что Запад и Восток имеют различные траектории общественно-исторической динамики. Эта мысль проводится посредством сравнения различных ролей, которые играют культура и общество в данном процессе, на базе чего утверждается дихотомия Восток/ Запад. Сравнение столь различных культур, как Африка и Россия, демонстрирующих тем не менее очевидные аналогии в общественно-политической жизни, доказывает принадлежность обоих субъектов единому алгоритму социальной эволюции. Причем появление данных аналогий не синхронизировано, в государствах Африки они возникают гораздо позже, только по мере вступления во взаимодействие с Западом. Таким образом, Африка и Россия определяются как субъекты такого общественного развития, которое привлекает ресурсы западных культур (кулътуралъного). Оно коренным образом отличается от развития Запада (социеталъного), который данные культуры порождает за счет собственных общественных ресурсов.

О неписаном законе, или теневом праве, как проблеме, касающейся прежде всего Востока, обусловленной кардинальным отличием его исторической динамики от Запада, идет речь в статьях: «К вопросу об истоках «правового нигилизма» на Востоке (и в России)»; «Размышления о „неписаных законах“»; «Обычное право и современное правосознание (от Африки к России)». Отмечу, что они были написаны приблизительно в одно время и опубликованы в разных изданиях, а поэтому, к сожалению, содержали некоторые повторы, которые я попытался устранить при работе над данным сборником. Таким образом, здесь они печатаются с незначительными сокращениями.

Проблеме возникновения АП как самостоятельной научной дисциплины, роли в этом процессе ее материнских дисциплин – социально-культурной антропологии и юриспруденции – посвящена статья «Антропология права: юридические и антропологические аспекты».

Социально-культурная антропология традиционно воспринимается как наука, занимающаяся исследованием доиндустриальных (традиционных) обществ. Это же относится и к ее субдисциплине АП, которая возникла как наука об обычном праве. Сегодня статус антропологии в этом смысле кардинально меняется, а АП используется для анализа правовой материи не только традиционного, но и индустриального (и постиндустриального) общества. Близкой проблематикой занимаются социологи права и востоковеды. Обоснованию эффективности антропологического метода при изучении современных политико-правовых реалий, а также соотношению антропологии с социологией и востоковедением посвящена статья «Антропология, социология и востоковедение».

О важной роли российского ученого М. М. Ковалевского, стоявшего у истоков АП, идет речь в статье «М. Ковалевский: антропология права и правовой плюрализм в России». На основе полевого материала этот ученый еще в XIX в. фиксировал конфликт между государственными законами, нормами мусульманского права и обычно-правовыми кодексами народов Северного Кавказа, входивших в состав Российской империи.

Статья «Антропология насилия» развивает положение о релятивизме, изначально присущем антропологической науке. Сегодня она еще в большей мере ориентирована на изучение культуры, ее уникальности, а не общества (традиционного или доиндустриального) с присущими ему универсальными характеристиками. В статье показано, в частности, что такая правовая категория, как «насилие», увязываемая обычно с «неправомерным использованием физической силы», имеет неодинаковое содержание в различных восточных культурах, порой резко отличающееся от того, которым оно наделено в западных.

Конфликт правовых культур, характерный для Востока в целом, в экономической сфере представлен наличием обширного неформального сектора, который в ряде государств Востока подчас достигает впечатляющих масштабов, превосходя формальный сектор. Этот сектор (или «неформальная экономика» – НЭ), который функционирует по неписаным законам, с конца XX столетия является объектом особого внимания исследователей при изучении ими развивающихся экономик. В статье «Экономика Востока в антропологической перспективе» представлены различные точки зрения ученых на причины данного феномена, а также рассматривается роль культуры, включая правовую, которую она играет в социально-экономическом процессе.

В статье «Женщина как правовой ресурс мужской власти» я постарался показать, что политико-правовой статус мужчины, в том числе и современного, как и в архаические времена, во многом зависит от его взаимоотношений с женщинами, прежде всего от общественного положения его брачной партнерши, но не только. Немалую роль играет и его сексуальное поведение в принципе, которое «считывается» окружением в качестве символа правового статуса.

Особое внимание в книге уделено российской тематике. Опровергается широко распространенная точка зрения об «уникальном пути России», который действительно имеет место при сравнении с Западом. Однако «российский путь» полностью утрачивает свою оригинальность при рассмотрении его в контексте развития Востока. Это относится, в частности, к правовому нигилизму, о господстве которого в отечественном общежитии немало говорится в последнее время.

В статье «Обычно-правовые представления русских о собственности на землю в дискурсивных практиках современного крестьянства» показано, как в ментальности современного крестьянства продолжают функционировать обычно-правовые представления о праве собственности на землю, свойственные этому сословию еще в XIX в. (о чем свидетельствуют приводимые в работе этноисторические данные). Эта статья написана совместно с моим аспирантом А. И. Рябикиным, который работал в кадастровой комиссии, где не раз был свидетелем порой ожесточенных дикуссий по поводу границ между земельными наделами. Утверждая свою правоту на владение земельным участком, современные крестьяне чаще всего апеллировали не к закону, а к обычному праву. Показательно, что и чиновники, выступавшие в качестве арбитров, которые по долгу службы, казалось бы, должны были руководствоваться Земельным кодексом РФ, прибегали к той же аргументации. Более того, политики высокого ранга при обсуждении Земельного кодекса РФ, мотивируя свое отношение к введению частной собственности на землю, мыслили в рамках все той же «архаической» правовой культуры. Это представлено в статье «Обычное право в российском политическом дискурсе в периоды реформирования отношений собственности на землю».

В статье «Обычное право собственности и „криминальное государство“ в России» я постарался показать, что обычное право (неписаные законы) играют главную роль не только в крестьянском общественном сознании. В частности, принятые в России законы, закрепляющие право частной собственности в целом, не соответствуют обычно-правовым представлениям, а поэтому не воспринимаются большинством населения страны в качестве легитимных. Характеризуя это правосознание, я использовал собственные наблюдения, проводившиеся в советское время и на «сломе эпох» в 1990-е гг., когда конфликт правовых культур переживался индивидуальным мышлением особенно остро, а также воспоминания (метод автоэтнографии), связанные с этим периодом. Из этого следует вывод: конфликт культур, отчетливо прослеживаемый в правосознании россиян, является главным препятствием проводимым в стране реформам.

В целом данный сборник ориентирован на использование в качестве учебного пособия студентами и магистрантами, изучающими антропологию права. Также он может представлять интерес и для юристов, антропологов, востоковедов, этнографов и культурологов.

В. В. Бочаров январь 2013 г.

Антропология, социология и востоковедение[2]2
  Опубликовано: Введение в востоковедение / ред. Е. И. Зеленев, В. Б. Касевич. СПб.: КАРО, 2011. С. 170–184.


[Закрыть]

В отечественной научной традиции термин «антропология» ассоциируется с физической антропологией как наукой о расах и происхождении человека. Однако в Западной Европе с середины XIX в. складывается понимание антропологии как научной дисциплины, занимающейся изучением архаических (традиционных, традиционалистских) обществ – или даже шире – неевропейских обществ, которые в своем большинстве продолжают сохранять «архаический» социокультурный субстрат: традиционные формы корпоративности, основанные на половозрастных характеристиках и принципе родства, мировоззренческие и идеологические представления «иррационального» типа. «Восточные» общества наряду с «дикарями» в соответствии с господствовавшим тогда эволюционизмом рассматривались как своего рода музей Цивилизации: «Великое различие между Востоком и Западом заключается в том, что прошлое Запада живет в настоящем Востока» (Мэн 1873: 100). Можно сказать, что антропология при таком подходе практически смыкалась с востоковедением. Сегодня область антропологии существенно расширилась: по своему содержанию эта наука представляет собой «сравнительное народоведение» (в которую в качестве составной части входит и физическая антропология). Поэтому данная дисциплина органично вписывается в учебный план восточного факультета СПбГУ, на котором изучаются народы Азии и Африки.

Современную антропологию в последнее время чаще всего определяют как «социально-культурную», хотя приняты и другие обозначения: социальная антропология, культурная антропология, этнология. Исторически сложилось так, что первое название преимущественно употребляется в Англии, второе – в США, третье – во Франции. На самом деле объект исследования данных дисциплин один и тот же – различные народы и их культуры.

Закономерно, что наибольшее развитие социально-культурная антропология получала в странах, имевших богатый опыт взаимодействий с разными народами. Поэтому зарождение антропологических идей фиксируется уже в Античном мире – в Афинах и Риме. Сравнивая себя с «азиатами», древние высказывали предположение, что свойственные последним деспотические формы правления являются следствием их психологической предрасположенности к ним, обусловленной, в свою очередь, климатическими условиями жизни. Это получило название географического детерминизма, который удерживается в науке до сих пор (С. Ханингтон, Н. Данилевский Л. Гумилев и др.).

Сложению антропологии способствовала Эпоха Великих географических открытий, в ходе которой европейцы познакомились с множеством новых «экзотических» народов. Огромную роль сыграл впоследствии колониальный опыт крупнейших европейских государств – Англии, Германии и Франции; в этих государствах поощрялись антропологические, как сегодня бы сказали, исследования, так как от знания ментальности и культур покоренных народов во многом зависела устойчивость колониальных империй.

Антропология развивалась и в США, где колоний не было, но в недавней истории интенсивно ввозились рабы из колониальных стран, а также притеснялись индейцы в их собственной стране.

В России близкой проблематикой занималась этнография. Расцвет этнографических исследований приходится на вторую половину XIX столетия, что связано с реформой 1861 г., для проведения которой власти потребовались знания о культуре собственного народа, прежде всего крестьянства, а также многочисленных «инородцев», входивших в состав империи. Правда, этнография вплоть до конца советской эпохи оставалась преимущественно описательной наукой. Здесь не возникло значимых антропологических теорий, по-видимому, оттого, что в России наука никогда не рассматривалась властью серьезно в качестве важного ресурса по оптимизации социально-управленческих практик.

Тем не менее отдельные наши ученые подчас в чем-то опережали западных коллег. H. Н. Миклухо-Маклай поселился у «дикарей», применив тип исследования, который через полвека основатель Британской школы Б. Малиновский назовет методом включенного наблюдения, до сих пор являющимся базовым для социально-культурной антропологии. Идеи Н. Я. Данилевского о «культурно-исторических типах», жизненных циклах культур, о вреде взаимообмена между ними, высказанные философом в работе «Россия и Европа» (1869), во многом предвосхитили положения О. Шпенглера в его знаменитой книге «Закат Европы» (1922). Заметный вклад в мировую антропологическую мысль внесли работы M. М. Ковалевского, а также А. Я. Ефименко, выводы которой почти через полвека были повторены Б. Малиновским.

Немаловажна роль русских ученых и в создании структуралистской концепции в антропологии, отцом-основателем которой считается французский этнолог К. Леви-Строс, получившей широкую популярность в науке во второй половине XX в. Во многом перекликаясь с идеями русского фольклориста В. Я. Проппа (1895-1970), изложенными им в «Морфологии сказки» (1928), а также опираясь на фонологические исследования в области структурной лингвистики Н. С. Трубецкого (1890-1938) и Р. Я. Якобсона (1896-1982), Леви-Строс поставил вопрос о существовании структурных универсалий в культуре. Леви-Строс относил соответствующие структуры к области человеческой психики и усматривал в них бинарные (двоичные) оппозиции («мужское/женское», «сырое/вареное» и ряд других). Посредством бинарных оппозиций человеческое сознание, согласно ученому, вносит определенный порядок в окружающую его реальность, в результате чего последняя структурируется в соответствии с законами человеческого мышления.

Поистине настоящий бум антропология пережила в начале XX столетия, что объясняется возросшей колониальной активностью крупнейших европейских государств. Многократно увеличилось количество публикаций, посвященных исследованиям различных народов мира. С этого времени благодаря антропологам Британской школы социально-культурная антропология стала считаться самостоятельной дисциплиной, имеющей свой объект исследования и обладающей собственными методами. В частности, антропология порвала с эволюционизмом, осуществлявшим со второй половины XIX в. диктат в европейской науке. Отвергнув прежде всего принцип историзма при изучении традиционных обществ, на котором базируется эволюционная теория, она сделала приоритетным изучение современности. Отказ объяснялся, в частности, ненадежностью устной информации (фольклора) для исторических реконструкций прошлого обществ, которые в большинстве своем не имели письменных источников из-за отсутствия письменности как таковой. Была разработана концепция функционализма (Б. Малиновский), которая вскоре была заимствована другими обществоведческими дисциплинами, включая социологию (Т. Парсонс). Концепт «Общество» был заменен «Культурой», где отсутствовало понятие «пережиток» с его негативной коннотацией. Считалось, что любое явление или идея, пусть сколь угодно архаичные, всегда позитивны в том смысле, что они выполняют в Культуре определенные функции; необходимо только установить, что это за функции.

Антропологи Британской школы дистанцировались от исследователей других школ, справедливо считая, что те сформировались при изучении европейских обществ, глубоко отличных от традиционных – объекта изучения Британской школы. Тем самым принципиально отвергался европоцентризм при исследовании иных народов и культур. Это важнейший теоретический постулат антропологической науки не потерял своей актуальности и в наши дни, когда порой труды экономистов, юристов, политологов и др. по развивающимся странам создаются с использованием концепций, сформировавшихся в процессе изучения западных систем. Однако применение к объекту познания неадекватных научных подходов неизбежно приводит к ложным выводам.

Главным методом антропологии стало считаться включенное (участвующее) наблюдение, предполагающее устранение барьера между объектом исследования (культурой) и ученым. «Барьер» должен преодолеваться в процессе полевой работы по срокам, достаточным для того, чтобы исследователь стал «своим» для носителей культуры и мог, зная их язык, свободно наблюдать их поведение в повседневной жизни. Поэтому антропологи не мыслили своей деятельности вне «поля», проводя подчас в среде изучаемой культуры по нескольку лет. Полевая работа и включенное наблюдение и сейчас являются важнейшими подходами социально-культурной антропологии.

Антропологические методы исследования заняли главное место и в современной социологии, в которой они именуются «качественными методами». Социологи пришли к выводу, что «этнографические методы» крайне важны при изучении повседневности, находящейся сегодня в центре их внимания (Романов 2006: 72-75; Щепанская 2006: 58-69). Сведения, полученные посредством наблюдения «изнутри», нередко коренным образом отличаются от информации, добытой в ходе опросов, интервью (структурированных) или анкетирования.

И все-таки можно провести границу между антропологией и социологией. Если последняя преимущественно ориентирована на выявление иерархии, статусов, ролей или социальных сетей, то антропология изучает формы их воплощения, т. е. Культуру. Поэтому если для социолога главным вопросом является Почему? то для антрополога – Как? (Бочаров 2005: 57-64).

Сближение социально-культурной антропологии с дисциплинами, от которых она ранее дистанцировалась, началось еще в 1960-х гг. Это объясняется крахом колониализма, появлением на политической карте мира вместо «туземных» территорий (колоний) новых государств современного типа. Поэтому антропологи стали привлекать концептуальный аппарат «европейских наук», а представители последних (экономисты, социологи, юристы, политологи), изучая «развивающиеся государства», не могли обойтись без данных, накопленных социально-культурной антропологией, а также апробированных ею методов исследования. В результате в рамках антропологии сформировались субдисциплины: политическая антропология, экономическая антропология, юридическая антропология, антропология возраста, лингвистическая антропология и др. Их интерес простирается не только на «традиционный сектор», расположенный преимущественно в сельской местности, но на и «современный», представляющий собой европеизированный жизненный уклад, локализующийся в крупных городах. В первом случае исследуется динамика социокультурных изменений, происходящих под воздействием западных культур, в чем антропология приобрела достаточный опыт еще в колониальный период. Во втором – в центре внимания оказывается сфера неформальных отношений в различных областях деятельности: политической, экономической и т. п. Исследуя реалии данных государств, ученые обнаружили, что под покровом внешних европейских форм может скрываться совсем иная жизнь, протекающая по неписаным законам, во многом обусловленным традициями. Без учета этого факта исследования какой-либо сферы общественной жизни оказываются малопродуктивными, т. е. научные выводы слабо отражают объективную реальность.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное