Веселина Краль.

Воссияет день безгрешен



скачать книгу бесплатно

Конечно, популярности нашей группы способствует не только музыка, но и личности самих музыкантов. Девчонки западают на Мишку Струмина по прозвищу Летяга – высокого шатена спортивного телосложения с обаятельной улыбкой и лучистыми зелёными глазами, а также Славона Сапухова по прозвищу Джим – загадочно-томного блондина, всегда одетого по последнему писку моды. А местные и приезжие парни просто млеют от прелестной Елены Межинкиной, первой школьной красотки с осиной талией и глазищами в пол-лица.

Мы же с Лёвиком Грошиком всегда остаёмся в тени, хотя в нашем ансамбле только у нас есть музыкальное образование. У Лёвика абсолютный слух, он сочиняет песни, играет на электрической и акустической гитарах, обладает уникальным голосом и запредельно классно поёт, особенно блюзы собственного сочинения. Я играю на ударных, мой отец преподаёт в музыкальной школе, и я хочешь – не хочешь поддерживаю семейную марку. Летяга и Джим – самоучки, первый из них играет на бас-гитаре, второй – на синтезаторах.

Лена поёт, у неё красивый тембр голоса, однако широтой диапазона похвастать она не может. И хотя Лёва свои песни предпочитает исполнять сам, он иногда пишет что-нибудь специально для Лены. Всё-таки Грошик, как и все наши парни, в неё влюблён. Правда, старается этого не показывать, в отличие от Летяги с Джимом – те иногда настоящие петушиные бои устраивают. Но Лена всегда остаётся величественной и недоступной, как английская королева Она хранит себя для какого-то таинственного миллионера, которого встретит в будущем. Миллионер может быть хоть каким, хоть никаким – лишь бы вывез её за границу. И желательно подальше от родного СССР.

Мне же отведена роль боевой подруги, которой все изливают свою душу, любят, как родную сестру, но из-за которой дуэлей не устраивают и на свидания не приглашают. Что ж, моё время пока не пришло. Возможно, и не придёт вовсе, мимо протопает.

Мы подъезжаем к своему любимому месту посиделок за городом. Здесь раньше было село, но в Великую Отечественную немцы сожгли его дотла при отступлении, и этот населённый пункт больше не восстанавливали. Колхоз «Красный Октябрь» находится в нескольких километрах отсюда. Место это немножко таинственное и неуютное: за просекой среди поросшей травой местности возвышается холм, на котором сиротливо ютятся и горестно глядят в небо уцелевшие от бомбёжек и разграблений останки старинного храма. Говорят, это была церковь в честь Рождества Богородицы. За храмом находится старое кладбище и начинается лес.

Про этот лес в народе поговаривают, что ходить туда нужно с опаской: он хоть и небольшой, но так может оморочить, что реально в трёх соснах заблудишься. И подкрепляют свои предостережения всякими страшными историями и мистическими байками. Это придаёт нашим посиделкам налёт какой-то мрачноватой романтичности. Мы располагаемся за развалившимися стенами храма.

– Ё-моё, хоть из дома беги, – сетует Летяга, разливая по гранёным стаканам, захваченным из дома, драгоценное в пору антиалкогольной кампании винище, – День и ночь предки телик крутят.

Что там смотреть? Две несчастные программы! Заколебался про какое-то ускорение слушать, сплошной маразм.

– Ага, – подключается Ленок, – ещё хоть бы говорил нормально. А то этот его южный диалект с ненормированными ударениями – меня просто тошнит.

– И слухи эти про Меченого напрягают, – добавляю я. – Моя бабуля с соседками только и обсуждают, что сбылось старинное пророчество: по небу уже летают железные птицы и всё опутали железные провода, Теперь вот пришёл к власти Меченый, а значит скоро он развалит страну, и тут уж жди конца света.

– Да это фигня, придумал кто-то специально страшилку, – уверяет Джим. – А вот объявленная кампания за трезвость – реально угроза. Вы знаете, что уже начали по всей стране вырубать столетние виноградники?

– Про виноградники не слышал, – говорит Летяга, – а вот про то, что милиция с облавами ходит и самогонные аппараты конфискует – это точно, у нашего соседа дядь Пети отобрали.

– Ой, да ну их всех, этих политиков и эту политику, – с досадой машет рукой Ленка. – Давайте выпьем за нас. Последние денёчки ведь все вместе собираемся. Скоро разлетимся по стране – и поминай как звали.

– Лен, не каркай, – ужасаюсь я. – Чего это мы все вместе не соберёмся?

– Верусик, – назидательно произносит наша красотка, – нужно уметь хоть иногда смотреть правде в глаза. А для этого снимать с глаз розовые очёчки. Реальность сурова и буднична.

– Давайте выпьем за то, чтобы душа наша всегда пела, – вдруг подаёт голос Лёвик. Он вечно вступает в беседу в какие-то неподходящие моменты. Будто существует где-то на своей отдельной планете, потом на несколько минут залетит в наш мир, – и обратно к себе, в другую реальность. – Ведь на самом деле поём мы вовсе не голосом. Голос – лишь инструмент, как гитара или скрипка. Поём мы душой.

– Хорошо, ребята, – дипломатично произносит Джим. – Выпьем первую за нас, а вторую – за песни нашей души.

Вот никак у меня Славон с Джимом не ассоциируется. Славон – он и в Африке Славон, одна сплошная рисовка, внешний антураж. Выбирая себе прозвище, он напряжённо метался между Джимом (под Моррисона косил) и Джимми (намёк на Хэндрикса). В результате «Дорз» перевесил. Хотя и на одного, и на другого он был похож, как попугай на слона. Что играл бездарно, что эпатажничал фальшиво. А всё потому, что не от души. Дань моде, самолюбование, выпендрёж перед Ленкой. Впрочем, наверное, я к нему необъективно отношусь. Нормальный он парень, не лучше, но и не хуже других.

– Песню сочинил. Вчера, – вдруг с бухты-барахты объявляет Лёвик. И сразу, без перехода, начинает исполнять под гитару:


В РВАНОЙ ГОЛОВЕ,

В РВАНОЙ ГОЛОВЕ

ЗВЕНИТ УЛЫБКА НЕБА.

ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ОТ МЕНЯ,

ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ОТ МЕНЯ?

Я В ЭТОЙ ЖИЗНИ НЕ БЫЛ.

НЕ БЫЛО МЕНЯ,

НЕ БЫЛО МЕНЯ,

А БЫЛО ЭХО.

БЫЛО ЭХО НЕБА.

И УЛЫБКА ЧЬЯ-ТО.

И РВАНЫЕ СЛОВА.

И ЧТО-ТО ЗВЕНИТ,

ГДЕ-ТО ЗВЕНИТ.

И ПОКАТИЛАСЬ ГОЛОВА…


– Странная какая-то песня, ни о чём, – пожимает плечами Ленка.

– А мне понравилась, – приободряю я Лёвика. Мне и в самом деле песня понравилась. Есть в ней что-то ускользающе-притягательное. А Лёвик своим исполнением одухотворяет её невыразимо-творческой магией.

– Надо бы разучить ансамблем, – предлагает Летяга.

– Да куда там учить – скоро экзамены – и аривидерчи, – возражает Джим.

– Нафиг, валить надо из этого долбанного Союза, – с твёрдым убеждением заявляет Ленка, – ловить здесь нечего, одно нищебродье и пьянь.

– Вообще никакого патриотизма в тебе нет, – искренне сокрушается Летяга. – Ты предатель родины, расстрельная статья.

– Было бы что предавать! – возмущается Елена Прекрасная. – У меня всего одна жизнь. И прожить её в этом отстойном убожище, в этой грязной и отсталой от прогресса стране я не собираюсь. Я целиком поддерживаю Остапа Бендера – белые штаны и солнце Рио-де-Жанейро. Нужно жить, а не выживать.

– Ну, не знаю, – не соглашаюсь я. – Моя бабушка всегда говорит: где родился, там и пригодился. Раз уж мы родились в этой стране, значит, для чего-то мы ей нужны.

– Какая-то отстойная философия, ретроградная. Вот и будешь всю жизнь мыкаться, как твоя бабушка. Что хорошего она видела? – пристаёт ко мне Ленка.

– Да ладно, девчонки, – мирит нас Джим, – в любой стране можно нормально пристроиться, были бы связи и голова с мозгами.

– А мне вообще до фонаря где жить, лишь бы небо мне принадлежало, – мечтательно произносит Летяга. – Какой это кайф – летать! Офигенная скорость, ты разрезаешь облака своим самолётом, маневрируешь, переходишь с высоты на высоту. Эх, быстрей бы в лётное поступить! Упрусь – а первый вылет будет мой. Со всего курса лётки – мой будет вылет, никому не отдам!

– Фантазёр ты, Летяга, – качает головой Ленка, – никакого проку от тебя не будет в семейной жизни, одно небо в голове да самолёты. А деньги кто будет зарабатывать?

– Да лётчики нормально получают, – успокаиваю я её.

– Ай, – презрительно машет рукой наша красотка.

– А я просто жить хочу, – вдруг подаёт голос Лёвик. Мы аж вздрогнули – думали, он нас не слушает, витает в своих мыслях. – Чтобы не в стране, а на Земле. Я хочу быть гражданином Земли. Ходить, где хочу, жить в разных странах и городах. Мне и дом не нужен. Сегодня я хочу жить здесь, а завтра – там. Я бы никому не мешал. Просто пел и общался с разными людьми.

– Космополит ты, Лёвик, – усмехается Джим. – А безвизовый режим в другие страны – это ты размахнулся, даже в фантастических книгах об этом не упоминают.

– Давайте выпьем, чтобы свои мечты мы воплотили в реальность! – предлагает Летяга.

Мы дружно сдвигаем стаканы. А затем начинаем хором петь наши застольные песни – и собственные, и своих любимых групп. Обычно начинаем с душевно-лирических, а заканчиваем какими-нибудь забойными, чтобы можно было выплеснуть свою молодую энергию через песенный драйв.

Под финал мы орём во всю глотку песню «Машины времени» про новый поворот и искренне верим, что новый поворот в нашей жизни уже маячит на горизонте, и будет он сногсшибательным! Тем более, что в СССР объявили курс на какое-то ускорение. Мы не понимаем, в чём смысл этого термина в масштабах страны и как это самое ускорение отразится на жизни каждого из нас. Но само слово – динамичное, жизнеутверждающее, – вселяет оптимизм.

В юности мы так наивны. И в этом вся прелесть.


2017 год, начало июня (продолжение)

Москва


– Ма, но ведь просила же покороче, – недовольно морщится Настя. – Конкретно опиши мне Струмина и Грошевича. Внешнее представление я о них по фоткам имею. А характеры?

– Да обычные ребята были, – пожимает Вера плечами. – Хотя нет, это для меня обычные. А для человека со стороны – так с чудинкой.

– Но это не только про них сказать можно, – выразительно смотрит на Веру добрая дочь.

Вера задумывается: рассказать или ещё рано? Повод хороший, но почва совсем не подготовлена. Видимо, на это и рассчитано. Теперь каждый шаг – с оглядкой, каждое слово – мысленно взвешивать и оценивать. Период расслабленности и эйфории окончен. Они сделали ставку на дочь.

– Миша и Лёва по жизни были идеалистами. Один хотел покорить небо и грезил только о том, чтобы летать. Другой мечтал о мире во всём мире и через песни пытался донести боль своей души от несправедливости, фальши, внешнего и внутреннего уродства, возведённого в ранг образца для подражания. У обоих были очень ранимые тонкие души, живые, пульсирующие.

– Господи, мама, опять ты со своими словами-кружевами. Скажи просто: у одного тараканы в голове по поводу самолётов, а другой – социально неадаптированный тип, который мир своих фантазий и глюков проявлял через песни.

– Настя, ты со мной таким тоном не разговаривай. Перестань строить из себя развязную девицу. Снимай маску, будь собой.

– А почему ты уверена, что это маска? – насмешливо вопрошает дочь. Но потом становится серьёзной, понимая, что мать лучше не злить. – А в священники-то как Струмин попал?

Вера вздыхает. Грустная это история.


ОТЕЦ КИПРИАН


1992 год, август

Небольшой город в центре России

Вера


Где найти звонаря

раскуроченной вдрызг колокольни?

Только ветер пытается звону небес подражать…

Автор


Год непростой. Впрочем, как и все последние годы. Летим куда-то в тартарары, никто не поймёт, куда и зачем. В магазинах шаром покати, зарплату по несколько месяцев не выдают, народ кругом голодный и злой. С введением каких-то непонятных рыночных реформ и либерализации цен все торгаши буквально с ума посходили. Продукты стали появляться, но цены на них зашкаливают. Народ стали кормить «ножками Буша», как будто в стране своих курей отродясь не водилось. Хотя наших-то ласково-насмешливо зовут «синими птицами» – такие они доходяги и синюшные на вид. Американские-то толстенькие и упитанные, нашим не чета.

По всей стране сплошной бартер. Эти иностранные экономические термины поперёк горла стоят. Сейчас вот, в конце лета, какие-то ваучеры начали раздавать, никто не знает, что с ними делать. Ругательство даже такое появилось, я на улице услышала: «Да ты дурак!» – «От ваучера и слышу».

Но хуже всего обстановка в ближайшем порубежье. Летом развернулись кровавые события в Бендерах, жестоко обстреляли Цхвинвал, не заканчивается конфликт в Нагорном Карабахе, а тут ещё возникло напряжение на грузино-абхазской границе. Господи, куда катится мир?

И всё-таки жизнь продолжается. Конец лета, и народ валом валит во все концы России-матушки: кто на отдых, кто с отдыха, а кто и по другой надобности. Вот и я в пути. А путь-то неблизким выдался. Билетов в кассах нет. Где с проводником договоришься, где с шофёром, а где и зайцем в электричке проскочишь. На протяжении всего пути из автомагнитол, вокзальных репродукторов несётся хит этого сезона в исполнении Марины Журавлёвой про черёмуху и про то, что на душе неспокойно так.

Вот и я переживаю, душа не на месте. Наконец-то, пыльная и грязная, добираюсь до пункта назначения. Это небольшой городок, коих тысячи разбросаны по земле нашей русской. Городков-то много, но только один для меня особенный. В местном храме настоятелем служит батюшка Киприан. Однако как священнослужителя я его пока не воспринимаю, для меня он – дорогой мой Летяга.

Страшно волнуюсь. Ещё бы – целых семь лет не виделись с нашего выпускного! Переписывались, конечно, я у родителей его адрес узнала. Но вот поехать всё как-то не получалось, хотя собиралась ещё в восемьдесят девятом, как институт окончила. Время-то смутное, то одно случится, то другое. Он тоже непонятно где – то в семинарии учится, то где-то в приходе служит, только соберёшься – его уже в другой приход направили. Вот почти год как перевели в этот городишко храм восстанавливать и приходскую жизнь налаживать.

И я решилась. Бросила все дела, заняла с миру по нитке денег под отпускные – и рванула. У меня важная просьба, которую я изложила предварительно в письме: я попросила отца Киприана покрестить меня. Я ведь до сих пор некрещёная.

Столько всего произошло за то время, что мы не виделись! Главное – живём-то уже в другой стране. Правда, не осознал ещё этого народ. Зато мировоззрение у всех поменялось просто глобально, настоящая ломка сознания. Я вот библиотекарем после института работаю. Так это вообще сейчас не профессия. Впрочем, как и учитель, врач, инженер…

Как-то гадко на душе от того, что моральные понятия сместились и поставлены с ног на голову. Если человек добрый – значит, лопух, надо прикинуть, что с него можно скачать. Если не подлый, а чуткий и отзывчивый – значит, слабак, бей под дых. Всё покупается и продаётся. Интересно, почём нынче любовь и доброта?

Эх, я ещё и не замужем. Вообще жизнь моя не задалась. Как-то всё не складывается, всё не то. Ни одного серьёзного претендента в мужья. По выражению одной моей подруги, – всё «не мой фасончик».

А другая моя подруга ещё в институте, помню, говорила: «Вер, наших с тобой парней в Афгане убили. Они у нас были лучшими из лучших. Вот их и убили». А что, может, так оно и есть. Более полумиллиона солдат и офицеров участвовали в этой странной войне, которую три года назад объявили «преступной». Нормально? Тебя использовали, как пушечное мясо, не спросясь, и при этом ты ещё преступником оказался. Господи, как хорошо, что Летяга выжил!

В городке и спрашивать не надо, где храм, его сразу видно. Стоит на пригорке на окраине. Старенький такой, даже не поймёшь, сколько глав. Стены облупленные, колокольня наверху. Видимо, она была под центральным куполом, но сейчас купола нет, колокольня вся обвалилась, сплошные руины. Даже цвета храм непонятного, одни ошмётки вместо штукатурки. Это Троицкая церковь.

Летяга знает, что я приезжаю сегодня, но не знает, во сколько. Как тут время рассчитаешь? До городка я вообще на попутке добиралась из райцентра.

Интересно, как мне его называть? Батюшкой непривычно как-то. Но ведь он уже не мирянин, значит и не Мишка, и тем более не Летяга. Буду называть как есть – отец Киприан. Он писал мне, что с этим именем рукоположен в иеромонахи.

Службы сегодня в храме нет. Летяга сообщал, что живёт в небольшой сторожке при церкви, дома своего у него не имеется. Стучу. Захожу.

Он сидит за стареньким столом в чёрной рясе, что-то пишет. В его хлипкой хибарке потрёпанные выцветшие обои, ветхая мебель, больше напоминающая рухлядь. И среди этой убогости, словно солнце за дождевыми тучами – великолепные сияющие иконы. Они повсюду – в «красном уголке» с лампадой, на стенах и в простенках. Они озаряют пространство комнатки ровным ясным сиянием, даря входящему надежду и успокоение.

– Добрый день… – здороваюсь я радостно и немного спотыкаюсь на полуслове – хотела добавить «Летяга», но сдержалась.

– Верочка, здравствуй! – он искренне рад, это видно и невооружённым взглядом. Мы вместе накрываем на стол. Кухня (трапезная) – это всё та же комнатушка, которая и гостиная, и опочивальня. В углу стоят маленькая электрическая печь и рукомойник. Вода и все «удобства» – на улице. Господи, как он тут живёт? Отопления нет, зимой надо включать обогреватель.

После общих разговоров о дороге, о родных, о бывших одноклассниках, мы, наконец, усаживаемся за стол. Отец Киприан произносит молитву, и мы начинаем вкушать. Идёт Успенский пост. Да и без поста-то есть особо нечего. Картошка да огурцы с квашеной капустой. Затянувшийся со времён горбачёвских реформ пост советского гражданина. Теперь уже, правда, гражданина российского. Все грустно шутят: «Мы все идём к коммунизму. Но по дороге никто кормить не обещал». Правда, сейчас совершенно не понятно, куда мы вообще идём. Или катимся.

Прошу своего друга рассказать про Афган, про то, почему решил стать священником. Он писал мне письма редко и очень коротко, времени на писанину у него почти нет. Поэтому у меня много вопросов к Михаилу.

– За что воевали? – поднимает больную тему отец Киприан. – Мой командир часто говорил мне: чтобы выжить, нужно ясно осознавать, за что воюешь. До революции воевали за веру, царя и Отечество. В Великую Отечественную – за Родину, за Сталина. А мы за что? Непонятно. За веру? Так тут совсем другая вера, не наша. За Отечество? И отечество-то не своё. Так ты представляй, говорил он, в душе мамку и батю – воюй, чтобы вернуться к ним живым и невредимым, вернуться в своё Отечество.

Что ж, думаю, буду воевать за веру и Отечество. Когда мысленно произносил: «за веру», то тут же мне представлялась ты, Вер, и вся наша дружная компания. А Отечество – это мама с папой, брат с сестрой. Вот за вас и воевал.

А потом случился этот страшный бой, моё последнее сражение. Меня почти сразу контузило, и я отключился.

Вдруг откуда-то пришло сознание. И я всё как будто вижу сверху. Смотрю – духи наших плотным кольцом окружают, вся ж братва поляжет ни за хрен собачий. А крикнуть не могу, предупредить – тело не слушается, руки-ноги не шевелятся, ни один мускул не работает. Понял, что подохну здесь, в чужих горах. И не только не похоронит никто, да ещё и над телом поглумятся. И так тошно стало, Вер. Не от того, что умру даже. А от того, что не в земле родной лежать. Я хоть и неверующий был, но в детстве бабуля меня крестила в соседней деревне. И стал просить Господа, чтобы дал умереть в своём Отечестве. А потом опять провал – снова сознание потерял.

Позже узнал, что подоспело подкрепление, удалось прорвать окружение, и ребята почти все уцелели. Эвакуировали на вертолёте и раненых, и убитых.

Уже в госпитале, как в себя пришёл, – не сомневался. Сколько лет ещё осталось прожить – посвящу их служению Богу и людям. Для этого меня и оставили в живых.

Синодик вот у меня свой, блокнот поминальный, довольно внушительный – все парни, что полегли в Афгане, кого я знаю и за кого родные и близкие просят, всех сюда записываю. И за живых тоже молюсь, как только есть свободные минуты.

Времени свободного, правда, не очень много – когда нет службы, я занят работой по восстановлению храма. Десантура приезжает, помогает мне братва управляться со строительными работами, с коммуникациями разгребаться. И сослуживцы мои бывшие навещают, и незнакомые ребята. И прихожане у меня отзывчивые. Господь меня не оставляет.

– Смотрю, магнитофон у тебя есть, – киваю я на старенький «Сони».

– Да, правда, еле дышит, но ещё пашет. Кто-то из приезжих парней оставил. Я на нём слушаю записи песен иеромонаха Романа. Сердцем отогреваюсь.

И он включил свою любимую запись про соловья, чьей необыкновенной песне так трепетно внимает душа.


***

Я прожила в этом городе чуть больше недели. Отец Киприан пристроил меня на постой к работнице свечной лавки матушке Лидии, женщине лет около пятидесяти с невыразимо добрыми и в то же время печальными лучистыми глазами. У неё в Афганистане погиб единственный сын, и она взяла на своё попечение отца Киприана, по возможности освобождая его от бытовых проблем: варила, стирала, убиралась в его ветхом домишке. Была его светлым тихим Ангелом. И батюшка определил мне её в крёстные матери. Она больше недели готовила меня к принятию святого крещения. Учила, что можно и что нельзя кушать во время поста, какое молитвенное правило читать, как подготовиться к исповеди и причастию. Подарила мне молитвослов.

У матушки Лидии были тяжёлые условия работы. Отец Киприан категорически не признавал свечных ящиков внутри храма. Поэтому свечная лавочка находилась в каком-то спешено построенном возле церкви сарайчике без всяких удобств. Но матушка не роптала, верила, что это всё временные трудности, и все бытовые вопросы постепенно уладятся. Более доброго и неприхотливого человека я, наверное, не встречала в своей жизни.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6